Глава третья

В столицу провинции, град Синбирск, Кротков въехал через два дня как покинул свою усадьбу. По грязному свияжскому взвозу коляска поднялась на Синбирскую гору, где находилась полуразвалившаяся крепость, к которой с разных концов сходились улицы, застроенные деревянными домами и глухими заборами. Кротков с любопытством поглядывал на необычное для небольшого города многолюдство, причина которому была ему известна: в Синбирск от разбойничьих ватаг, спасая свои жизни, сбежались из усадеб дворяне с жёнами и домочадцами. И самому Кроткову пришлось не далее как утром пережить потрясение, когда из Тагайского леса выскочили с десяток вооружённых вилами и дубьём мужиков и кинулись на перехват коляски, но верный Сысой не сплоховал и сумел пустить коней во всю прыть, а Кротков, на своё счастье, не выпал из коляски, когда она начала прыгать на ухабах. Потерей во время этой сумасшедшей скачки стала шапка, которая слетела с головы Кроткова. Он видел, как она, упав с его головы, покатилась под ноги здоровенному верзиле, который подхватил её и напялил на свою кудлатую и рыжую башку, а после с поносной руганью потряс над собой тяжёлой дубиной. Этот свирепый мужик так напугал Кроткова, что он не переставал вздрагивать и оглядываться, пока не въехал в Синбирск.

Здешнее многолюдство его успокаивало и развлекало, вокруг было немало прохожих и колясок, на которых отцы семейств, пользуясь хорошей погодой, вывезли прогуляться своих незамужних дочерей. То и дело мимо Кроткова проходили нижние чины гарнизонного батальона, и мужики здесь не поглядывали на бар исподлобья, а с готовностью скидывали с головы шапку и, прижав её к груди, склонялись перед господами в поклоне. И ещё одно диво-дивное узрел Кротков, когда выехал на главную улицу города: по тротуару шёл точно такой полицейский, каких он видел только в Петербурге и в Москве. Он велел Сысою его догнать и окликнул полицейского чина:

– Скажи, братец, где мне повернуть на Панскую улицу?

– За тем красным домом, – сказал полицейский. – Направо и будет Панская.

– Ты здешний будешь? – спросил Кротков. – Или проездом в городе? Ужели и в Синбирске заведена полиция?

– Как есть заведена, ваше благородие, – ответил полицейский. – Стоим на часах круглые сутки подле дверей правителя провинциальной канцелярии.

Варвара Парамоновна была тремя годами моложе своего двоюродного брата, но уже смотрелась настоящей дамой из высокого круга. Её муж Фёдор Иванович Головин имел полторы тысячи душ крестьян, и это позволяло ему жить по-барски широко и хлебосольно. Дом на Панской улице стоял на каменной подклети и имел два высоких этажа, рядом с ним находились: флигель для гостей, каретный сарай, конюшня и людская изба. В Синбирск Головины приезжали жить на всю зиму и привозили с собой многочисленную дворню: слуг, горничных, поваров, хлебопека, кондитера, кучеров и сторожа, который и распахнул ворота перед коляской нежданного гостя.

Хозяева были дома, приезд Кроткова их заметно обрадовал и слегка удивил своей неожиданностью, они полагали, что родственник пребывает в столице или отважно сражается с турками. Фёдор Иванович любезно осведомился о дороге и, услышав, что Кротков чуть не стал добычей разбойников, ничуть этому не удивился:

– Тебе ещё повезло, братец! Дня не проходит, чтобы где-нибудь не убили помещика – такая вот жизнь настала! Но хватит о грустном, слава богу, ты в Синбирске, а здесь мы в безопасности.

– Как там мой папенька? – спросила Варвара Парамоновна. – Я крепко за него боюсь, как бы мужики не отплатили за его доброту ужасным злодейством.

– Не далее как три дня назад был у меня с исправником. Он и насоветовал мне ехать в Синбирск.

Зная увертливость тестя, Фёдор Иванович был за него спокоен:

– Парамон Ильич знает, что ему делать: он держится близ воеводы, а у того под рукой всегда воинская сила.

Заметив, что гость утомлён дорогой и сейчас не расположен к разговорам, Головин проводил Кроткова во флигель, указал ему комнату и сказал, что к ужину у него будут гости, его бывшие сослуживцы по гвардейскому полку Иван Дмитриев и Михаил Карамзин.

– Мы вечера проводим по-старинному, без петербургских новшеств, – сообщил Фёдор Иванович. – За чаем и в дружеской беседе.

Оставшись один, Кротков, сняв сапоги, опробовал кровать и убедился, что постель на ней в меру мягка и удобна. Недолгого сна ему хватило на то, чтобы освежить голову, затем он поднялся, сполоснул под рукомойником лицо и стал готовиться к ужину. На исподнее он надел короткие штаны-кюлоты с чулками, затем рубашку, а поверх неё жилет, затем широкий кафтан. Башмаки слегка жали в пальцах, Степан положил под пятки войлочные подкладки, и ногам стало покойно.

Он глянул на себя в зеркало и остался доволен своим видом, что с ним стало случаться всё чаще, поскольку постылая солдатчина была позади, и в последнее время он забыл ругань сержантов, которые, распалившись, не знали словам удержу. Кротков за время жизни в своём родовом гнезде почувствовал себя барином. Пусть у Головина, Дмитриева, Карамзина в пять раз больше крепостных душ, чем у него, но ему судьба почти каждый день предоставляла знаки, что скоро он будет так неимоверно богат, как никто из этих спесивцев.

По настеленным доскам Кротков перешёл от флигеля к дому, поднялся на крыльцо и через прихожую вступил в большой и светлый зал, где застал всех в сборе: и гостей, и хозяев. Головин представил своего родственника Карамзину и Дмитриеву, а также человеку, в котором нельзя было не признать приказного выжигу по его вкрадчивым ухваткам и переменчивому взгляду: от искательного до надменного и пронзительно-огненного.

– Евграф Спиридонович Баженов, канцелярист синбирской канцелярии, племянник моего троюродного брата, – сказал Фёдор Иванович. – Мой поводырь в дебрях российского кривосудия.

– Изволишь шутить, дядюшка, – улыбчиво возразил Евграф. – У тебя тяжб нет.

– Ни у кого из нас нет тяжб, – проговорил Карамзин, – но скоро тут дворянство увязнет в межевых раздорах: есть задумка произвести генеральное межевание всех земель, и сие коснется каждого помещика, нужно будет доказывать законность своего владения землей.

– То-то пожива будет приказным, – ворчливо промолвил Дмитриев. – У меня, к примеру, есть ставленые грамоты от государей моим предкам, но как они писаны? Те знаки, которые в них указаны, давно без следа сгинули. Как ведь писали: «от Голого бугра до Горелого дуба…» Поди теперь отыщи этот горелый дуб! А бугры в сызранской степи сплошь голые. Добро, если сосед не с придурью, а то попадётся, как мой Бестужев, затаскает по судам, а спор-то о восьми десятинах!

Слуга подал Кроткову чашку чаю, весьма редкого и дорогого в те времена напитка, который только начинал входить в употребление у богатых людей. Редким и дорогим был и сахар, возлежавший горкой кусков желтоватого цвета в большой вазе. В Петербурге Степан успел распробовать не только очищенную водку, но и чай, и он ему пришёлся по вкусу.

– А что слышно, Евграф, о межевании в твоей канцелярии? – спросил Федор Иванович. – Или до вас вести доходят в последнюю очередь?

– Указов на этот счет к нам не поступало, – почтительно сказал Баженов. – Но буде что явится, то мимо меня не пройдет.

Дмитриев поглядывал на канцеляриста с явной усмешкой, он презирал крапивное семя, которое норовило стать выше родовитых дворян, получая классные чины и богатея от взяток.

– Наших приказных, начиная с шестьдесят осьмого года, беспокоит другое – как брать взятки ассигнациями? – проворчал он, откусывая кусочек сахара. – Учредили ассигнационный банк, а не подумали, что теперь себе же сделали неудобства.

– Это какие же неудобства? – удивился Карамзин. – Не все ли едино, как брать?

– Хитрость в том, Михаил Егориевич, – сказал Дмитриев, – что на монетах нумеров нет, а на ассигнациях они прописаны, стало быть, можно установить, от кого получена и кем дадена взятка. И ведь ты, Евграф, посулы ассигнациями не берёшь, предпочитаешь золото, так ведь?

Кротков с любопытством смотрел на канцеляриста, как он ответит на острые слова, но тот оглядывался вокруг так бесхитростно и невинно, что его впору было пожалеть.

– Какие посулы в нашей синбирской глухомани, Иван Гаврилович? – удивлённо промолвил Баженов. – А что до ассигнаций, то они близ нас и не ходят, их ещё мало в обращении.

– Не всё ли едино, какие деньги – бумажные или золото? – запив чаем першинку в горле, сказал Кротков. – Я в Петербурге расплачивался ассигнациями, как серебром, рубль за рубль.

– Так недолго будет, вот увидите, – веско произнёс Дмитриев. – Ассигнации скоро похудеют, и причины известны: велик соблазн наделать бумажек больше, чем их золотое обеспечение. Война с турками обесценит ассигнации, и те, кто их имеет, обнищают. Наши отцы, слава богу, обходились без них. Раньше ещё проще было: земский собор решал брать с каждого пятую деньгу, а сейчас возьмут через бумажные деньги много больше, но утайкой.

– Это, господа, у нас от французов завелось, – заметил Карамзин. – Они выдумали бумажные деньги и нас ими заразили.

– А я слышал, что от немцев, – удивился Головин. – От французов у нас помады да парики завелись, ужели они и на другие хитрости горазды?

– Немцы много честнее, они служат, – сказал Дмитриев. – А француз норовит уловить нашего брата какой-нибудь безделкой и подмять под себя. Что русским проку в их птичьем наречии, так нет, в Петербурге всё больше берут моду говорить по-французски, без этого дворянину скоро и шагу ступить будет нельзя. А чему учат французы в своих пансионах дворянских недорослей? Разврату! Синбирские дурни нахвалиться не могли здешним учителем Кибритом, как же – француз! А он взял да и обрюхатил свою кухарку, вот вам и француз!

– Вот это новость! – удивился Головин. – Что же теперь будет с пансионом?

Дмитриев насупился и замолчал, его любвеобильный Кибрит обидел лично: в пансионе обучался Ваня, двенадцатилетний недоросль, сын Ивана Гавриловича. Он изъял своего отпрыска из пансиона, который теперь стал называться не иначе как вертепом и гнездилищем разврата. Дмитриев был богат, но из гвардии вышел рано и чин имел незначительный, не позволявший ему разъезжать на карете, запряжённой четвёркой лошадей. Это было для него огорчительным и пробуждало в Иване Гавриловиче недовольство всем, что он видел вокруг.

– Пансион, разумеется, закрылся, – сказал Карамзин. – Кибрит спешно выехал из города, кажется, в Казань.

– Сдаётся мне, что французы с умыслом насылают на нас своих учителей, – глубокомысленно произнёс Дмитриев. – Вы скажете, с каким умыслом? А с таким, чтобы совращать на свой манер наших недорослей, дабы они, заразившись от них, покупали у французов всякие помады, платья, танцевали под их музыку, транжирили имения и нищали.

После этих пророчески прозвучавших слов за столом воцарилось молчание, которое нарушил тихий голос Баженова:

– А правда ли, господа, что французы делают свои помады на лягушачьем сале?

– Какую мерзость ты сказал, Евграф! – вздрогнул Головин. – Теперь поздно об этом говорить, когда все уже намазались французскими помадами и будут мазаться дальше. Хотя они и сделаны из лягушек, никого от них не стошнит.

Кротков внимательно прислушивался к разговору за столом и помалкивал, поскольку о французах имел весьма смутное представление. Но после слов Головина он оживился и решился сказать свое слово:

– Вот заговорили о помаде, а у нас в полку, господа, все знают о прискорбном случае с Никитой Бекетовым, который был весьма близок к императрице Елизавете. Он был очень хорош собой, и Шуваловы подсунули ему обманом помаду, после которой у Бекетова всё лицо покрылось язвами. Шуваловы стали уверять государыню, что эти язвы у него от дурной болезни…

В этот миг Кротков почувствовал, как Головин его больно ударил локтем в бок. Он сконфуженно умолк и потянулся к чайной чашке.

– Добро бы только это шло от них, – недобро поглядывая на Кроткова, сказал Иван Гаврилович. – Сдаётся мне, что они и за Пугачёвым стоят. Не может быть, чтобы мужику самому пришло в голову объявить себя императором.

Это мнение, явленное столь откровенно и прямодушно, произвело большое впечатление на всех присутствующих. Никому из сидящих за столом не могло до сей поры и пригрезиться, что Пугачёв является ставленником французов.

– Стало быть, тебя, Иван Гаврилович, надо понимать так, что из-за Пугачёва выглядывает французский король? – потрясённо промолвил Головин. – Но какая ему в этом нужда?

– Самая что ни на есть прямая! – заявил Дмитриев. – Всему миру ведомо, что французы подначили султана начать против нас войну по ничтожному поводу: подумаешь, пошалили запорожцы, разве этого раньше не бывало? Сейчас русский положил турка на обе лопатки, а французам, известно, неймётся: стали уповать на смуту в России, подкинули нам лжецаря, чтобы возмутить крестьян против господ.

В зале воцарилось молчание, впервые здесь открыто было сказано о пугачёвщине без утайки, как о смертельной угрозе для каждого из сидящих за столом. Раньше, хотя бунт уже начал растекаться по всем уездам синбирской провинции, дворяне о нём предпочитали не говорить открыто, суеверно надеясь, что не стоит звать лихо, и тогда оно может и обойти Синбирск стороной.

– Я ведь говорил как-то тебе, Фёдор Иванович, – тихо промолвил Баженов, – что Пугачёв был у меня в руках не далее как на минувшее Рождество.

Это признание канцеляриста повергло всех в изумление, они представить себе не могли, что Пугачёв, чьё имя сейчас повергло дворян в ужас, мог побывать во власти ничтожного чиновника провинциальной канцелярии.

– Как же, как же! – оживился Головин. – Что-то такое припоминаю… Но почему ты его упустил?

– Ты что, Фёдор Иванович, не знаешь повадки приказных? – съязвил Дмитриев. – Известно, сунул Пугачёв барашка в бумажке!

– Зря изволите так говорить, Иван Гаврилович, – тихо сказал Баженов. – У Пугачёва денег не было, он был отправлен в Казань, это тамошние сторожа его упустили. Но дело не в этом. Пугачёв вышел из Польши, а что он там поделывал – неведомо, вполне мог и с французами завести шашни.

– Может, он, когда был в Синбирске, и с нашими французами успел поякшаться? – предположил Карамзин. – И те дали знать в Казань тамошним французам, чтобы они устроили Пугачёву побег.

– Вот и добаловались с этими французами, – многозначительно произнёс Дмитриев, весьма довольный тем, что подозрение на французов, мелькнувшее у него в голове без всякой на то причины, получило подтверждение от Баженова и сочувствие от Карамзина. – Надо Пугачёва изловить живым и крепко расспросить, кто его подвинул на мысль объявить себя императором. Если французы, то всех до единого их выслать и никогда в Россию впредь не впускать.

– Пугачёва ещё долго будут ловить, а нам, господа, не худо бы озаботиться о своих семействах, – сказал Головин. – С Оренбургской линии доходят ужасные вести. Злодей свирепствует над дворянами, не щадя даже малых детей. Я, вот только станет санный путь, мыслю отъехать в Москву.

– Нет, господа, я больше не желаю говорить о самозванце, – произнёс Карамзин. – От этих разговоров только голова кругом идёт и бессонница одолевает. Недурно бы перейти к ломберному столу и успокоить себя неспешной беседой за картами.

Три игрока определились сразу – хозяин и почтенные гости. Баженов в душе рвался сесть с ними рядом, но великодушно уступил Кроткову, который вдруг удивил всех, заявив, что не знает ни одной игры, на что Дмитриев добродушно заметил:

– Это, братец, с твоей стороны великое упущение: что ты будешь в своей деревне делать, когда выйдешь из полка?

Картами забавлялись до тех пор, пока оплывшие в шандалах свечи не стали помигивать. Расставались, довольные проведённым вечером, особенно Головин, который выиграл девяносто копеек. Прощаясь с ним, Кротков спросил:

– Почему ты не дал мне договорить о Никите Бекетове?

– Иван Гаврилович женат на его родной сестре. Вот я и остановил тебя, чтобы не огорчить гостя. Синбирское дворянство в родстве с лучшими фамилиями империи, и здесь нужно себя вести сдержанно, чтобы ненароком кого-нибудь не задеть.

Утром, глядя в окно на обильно заиндевевшие дворовые постройки, Кротков вспомнил, что у него нет шапки, и велел Сысою закладывать коляску, чтобы ехать в торговые ряды. Пока кучер запрягал коней, он успел позавтракать, переодеться и в енотовой нараспашку шубе вышел из флигеля во двор. Было холодновато, но день обещал быть тёплым и солнечным. В городе люди жили тесно, впритык друг к другу дворами, и от многих топящихся печей пахло горьковатым дымом, который в безветрие не разлетался по сторонам, а оседал на землю, едва только выйдя из печных труб.

– Ты хоть расспросил, куда нам ехать? – спросил Кротков, усаживаясь в коляску.

– Тут недалече, – ответил Сысой. – Поедем туда, куда и все люди.

Торговые ряды находились на площади, окружённой избами и амбарами. Торговля велась в основном с возов и прилавков, а также в разнос, всякой галантерейной мелочью. Торговый день только начался, покупателей было немного и, сойдя с коляски, Кротков, не торопясь, пошёл мимо возов с мукой, овсом, сеном, дровами, щепным товаром в меховой ряд, где торговали овчинами и мужицкими шубами, шкурами промыслового зверя, от заячьих до медвежьих. Здесь же находилось несколько лавок, куда заходили по-господски одетые люди.

– Чего, барин, изволите? – повернулся к Степану юркий приказчик.

– Есть у тебя, малый, шапка из недорогих, но такая, чтобы прилична была моему дворянскому званию?

– А как же-с! – воскликнул приказчик и подал Кроткову бобра, в котором он тотчас провалился головой.

– Ты что, подлец, не видишь, что она мне велика! – рассердился Кротков и, сняв шапку, заглянул в неё и понюхал. – Она же ношеная, а ты решил мне подсунуть её за новую!

– Этого не может-с быть, ваша милость! – невозмутимо сказал приказчик и тоже понюхал шапку. – Пахнет мускатом, как и должна: шкурка обработана мускатным снадобьем, чтобы отбить звериный дух.

– А нет ли у тебя енотовой, чтоб под шубу? – потребовал Кротков. – И на мою голову.

– Должен-с вас огорчить, енота нет, они нынче стали редки. Но есть выход: снимем мерку и сошьём, а бобра на шапку положим, сколько пожелаете.

– А что, в соседних лавках нет шапок?

– Мы-с туда не заглядываем, – враз поскучнел приказчик и поспешил навстречу приезжему помещику, который ввалился в лавку со всем своим многочисленным семейством.

В двух соседних лавках подходящей для Кроткова шапки не нашлось, он уже намеревался зайти в третью, как его окликнул Сысой.

– Барин! Глянь-ка вон на того мужика, что стоит за возом с капустой! – воскликнул он. – Сдаётся мне, что у него на башке твоя шапка!

Кротков пригляделся. На мужике, которого указал его гайдук, была енотовая шапка, сам он стоял к нему спиной, а вокруг него толпились крестьяне и о чём-то горячо калякали.

– Ступай за мной! – велел Кротков и, обойдя возы, выглянул и обомлел. Это был вчерашний разбойник, что гнался за кротковской коляской возле Тагайского леса, рыжий верзила в енотовой шапке, в которой Кротков без сомнения опознал свою собственность.

– Барин! – жарко зашептал ему в ухо Сысой. – Не думай на него кидаться, мужики нас замнут и затопчут. Надо искать подмогу.

Здравая речь Сысоя заставила Кроткова оглядеться по сторонам, и он узрел помощь в нескольких солдатах и унтер-офицере, которые закусывали пирогами и пили сбитень. Рядовые были без оружия, а на поясе унтер-офицера висел палаш.

– Господин сержант, – обратился к нему Кротков, – надо немедленно схватить разбойника, который на меня вчера напал, когда я ехал в Синбирск.

Бывалый унтер-офицер цепко взглянул на Кроткова и, смахнув с усов пирожные крошки, выдохнул:

– Никак не можем, ваше благородие, самовольствовать без приказу своего начальства!

Кротков беспомощно оглянулся. Рыжий мужик, унося на своей голове его шапку, залез на воз, явно намереваясь покинуть торговые ряды.

– Всем дам по гривеннику на водку! Берите вон того рыжего мужика и свяжите его по рукам и ногам.

– Ребята, за мной! – радостно воскликнул сержант, и солдаты, отшвыривая встречных, кинулись к рыжему верзиле. Тот, поняв, что бегут за ним, схватил вожжи и стал нахлёстывать ими своего коня, который прямиком попёр на соседний воз, опрокинул его и, запутавшись в чужой упряжи, упал на бок. Разбойник кинулся бежать, перепрыгивая с телеги на телегу, но оступился, повредил ногу, и тут же на него навалилась погоня.

– Крепче вяжите его, ребята! – велел Кротков. – Кладите его в коляску!

Он сорвал с головы разбойника шапку и что есть силы пнул его сапогом под душу. Солдаты подняли мужика и кинули ничком к ногам воссевшего на сиденье Кроткова. Он протянул сержанту деньги.

– Благодарю за службу!

– Рад стараться, ваше благородие!

– Поезжай, Сысой, на главную улицу, надо сдать злодея властям, – сказал Кротков и победно оглядел толпу мужиков и баб, которые сбежались смотреть на его подвиг. Люди проводили коляску молчанием, но во многих взглядах светилась готовая выплеснуться наружу ярость. Сысой это углядел раньше своего барина и поторопил коней ударом бича. Толпа раздалась в стороны, и коляска помчалась к дому синбирской канцелярии.

Евграф Баженов с утра был занят допросом горничной девки, которую барыня заподозрила в краже серебряного кольца, но ничего от неё, кроме вытья и слёз, не добился. Отправив девку в холодную, чтоб она там одумалась, он стал вычитывать сообщения, которые шли в Синбирск со всех сторон, о бесчисленных нападениях разбойничьих ватаг на помещичьи усадьбы и убийства их владельцев. Солдатские команды были не в силах их защитить и часто прибывали уже на пепелища, где на воротах висел труп дворянина, а его семью нередко отыскивали под головёшками сожжённого дома. «Вот, говорят, что наш народ добр и жалостлив, – ужаснувшись, подумал Баженов, прочитав о набеге разбойников на Белый Яр. – Дворовые мужики повесили на воротах барина, и при этом его жалели, даже плакали, когда набрасывали ему на шею петлю: “Не обессудь, Василий Прокофьевич, так мир приговорил, а мы ему не перечим”».

В комнату вошёл Долгополов и кашлянул, привлекая внимание своего начальника.

– Что там у тебя? – спросил Баженов, оторвав взгляд от секретных бумаг.

– Какой-то барин вора на торге изловил и привёз сюда.

– Давай обоих сюда, и сам будь рядом! – велел канцелярист и, выйдя из-за стола, подошёл к зеркалу и поправил парик.

Долгополов втолкнул в комнату разбойника и уронил его на колени. За ними вошёл Кротков.

– Вот так новость! – воскликнул Баженов. – Ты, Степан Егориевич, я погляжу, даром времени не теряешь: поехал на торг и схватил разбойника. Ну, и кто это такой?

– Не ведаю, Евграф Спиридонович. Вчера он выбежал из Тагайского леса и так на меня налетел, что я насилу от него ушёл, даже свою шапку у него в руках оставил. По ней и узнал вора, он среди мужиков шатался на торге, совсем страх потерял!

– Ну, это не беда, – проговорил Баженов. – Страх от него недалеко убежал, мы его сейчас ему вернём. Долгополов! А ну, вытряси всё, что у него за пазухой и в других местах спрятано.

Палач наклонился над разбойником, взял его за связанные за спиной кисти рук и резко рванул их вверх. Раздался короткий и резкий вопль.

– Это чтобы ты крыльями не размахивал, – довольно произнёс Баженов. – Не ровен час, чернильницу со стола смахнешь. Ну, что там, Долгополов?

Палач протянул канцеляристу свёрнутый в трубку лист толстой бумаги. Баженов его развернул и велел:

– Возьми его, Долгополов, к себе и всыпь ему сотню палок, чтобы он был готов для допроса. И не спускай с него глаз, это пугачёвский лазутчик!

Палач подхватил разбойника и уволок его за двойные двери к себе. Скоро оттуда стали доноситься крики и стоны, на которые канцелярист не обращал внимания, весь углубившись в чтение подметного письма. Прочитав, он подал его Кроткову.

– До меня доходили вести, что злодей мечет подметные письма, но видеть их не приходилось. Я доведу до сведения воеводы твой поступок, Степан Егориевич. Вот так бы все дворяне поступали, а то сбежались в Синбирск и ждут, когда их вернут на свои усадьбы. Нельзя, а надобно бы довести до каждого дворянина, чем их возмечтал пожаловать Пугачёв.

Кротков взял подметное письмо и повернул его к свету.

«Божию милостию мы, Пётр Третий, император и самодержец всероссийский, и протчая, и протчая, и протчая.

Объевляется во всенародное известие.

Жалуем сим имянным указом с монаршим и отеческим нашим милосердием всех, находившихся прежде в крестьянстве и в подданстве помещиков, быть верноподданными рабами собственной нашей короне и награждаем древним крестом и молитвою, головами и бородами, вольностию и свободою и вечно козаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и протчих денежных податей, владением землями, лесными, сенокосными угодьями и рыбными ловлями, и соляными озерами без покупки и без аброку и свобождаем всех прежде чинимых от злодеев дворян и градцких мздоимцов-судей крестьяном и всему народу налагаемых податей и отягощениев. И желаем вам спасения душ и спокойной в свете жизни, для которой мы вкусили и претерпели от прописанных злодеев-дворян странствие и немалые бедствии. А как ныне имя наше властию всевышней десницы в России прозцветает, того ради повелеваем сим нашим имянным указом: кои прежде были дворяне в своих поместиях и водчинах, оных противников нашей власти и возмутителей империи и раззорителей крестьян ловить, казнить и вешать и поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с вами, крестьянами. По истреблении которых противников и злодеев-дворян всякой может возчувствовать тишину и спокойную жизнь, коя до века продолжатца будет».

– Каков златоуст! – сказал Баженов. – Не слова рассыпает по нашим уездам, а горящие угли. А мы ещё удивляемся, отчего это крестьяне взбесились. Для них сия грамотка злодея важнее, чем отпускная на волю. С ней всякий мужик чувствует себя вправе вершить суд над своими господами. – Он зорко взглянул на Кроткова. – Я должен доставить сие подметное письмо воеводе. Не изволишь ли пойти со мной?

– Вряд ли я там буду нужен, – смутился Кротков. – Уволь, Евграф Спиридонович, разбойник опять так перетряс мою душу, что хочу о нём поскорее забыть.

– Зря чураешься славы, Степан Егориевич, – сказал Баженов. – Любой дворянин был бы рад сейчас быть на твоём месте. Не исключено, что воевода известит о поимке разбойника губернатора, твоё имя вполне может стать известно государыне.

– Не надо мне славы, ни доброй, ни худой. – Кротков встал со стула и вздрогнул: в пыточной камере завопил избиваемый Долгополовым разбойник.

– Добрый мастер мой Викентий, – довольно вымолвил Баженов. – Вколотил-таки в разбойника страх. Как видишь, Степан Егориевич, страх от человека далеко не уходит, он всегда с ним, как его тень…

«Так мне и нужна слава, – подумал Кротков, выходя из канцелярии. – Покойнику она ни к чему, мне лучше держаться в затишье, пока не обрету богатство. А там расплачусь с долгами и воскресну. Но и тогда мне слава не нужна, золото тишину любит».

Свидетелями подвига Кроткова были многие синбирцы, и весть о геройском дворянине распространилась по городу с необыкновенной скоростью. Не успел Кротков выехать на Большую Саратовскую, как его стали первыми, и самым почтительнейшим образом, приветствовать особы, которые в другое время не протянули бы ему для рукопожатия и двух пальцев, а тут начали кланяться, даже сидя в колясках, а их жёны и дочери бросали на Степана столь заинтересованные взгляды, что он стал догадываться, что слава – не пустяк, и в ней есть наисладчайший и тешащий душу хмель, коего не найти даже в штофе очищенной. А когда, завидев Кроткова, перед ним, щёлкнув каблуками, стал во фрунт армейский капитан, то он уже всерьёз пожалел, что оставил воинскую службу, встав на стезю ловца кладоискательского счастья.

Собрав дань почтительного восхищения с прогуливающихся дворян, Кротков въехал во двор головинской усадьбы, где его с распростёртыми объятиями встретил Фёдор Иванович.

– Удивил! Удивил ты меня, брат, своим геройством! – воскликнул он, заключая Степана в объятия. – И не только меня удивил, а даже Дмитриева. Вот записочка с приглашением посетить его сегодня вечером. А это, брат, дорогого стоит! Иван Гаврилович строг в выборе гостей, и перед его мнением трепещет даже воевода. Пойдём к жене, она прямо-таки пылает от нетерпения тебя видеть и слышать.

Варвара Парамоновна встретила Кроткова в зале восклицанием:

– Ах, братец! Как же ты не побоялся кинуться на разбойника? Ведь он мог тебя зарезать!

– Я и сам не знаю, Варенька, как это случилось, – простодушно развёл руками Кротков. – У меня голова мёрзла, а он в моей шапке разгуливал. Я кинулся отнять у него шапку, а поймал самого вора и отвёз его к Баженову.

– Стало быть, ты не уступил ему своё добро? – спросил Головин.

– Выходит, так, – сказал Кротков. – Я обошёл все лавки, и не нашёл енотовой шапки, а другой мне к моей шубе не надо.

– Об этом Дмитриеву не говори, – посоветовал Головин. – Ему не надо знать, по какой причине ты стал героем. Тем более что ты, Степан, сделал то, на что не всякий дворянин решится. Так запугали нашего брата злодеи.

– Ну-с, что вы на это скажете, господа? – произнёс воевода, откинувшись на точёную спинку дубового кресла. – Каков наглец! Присваивает себе имя в бозе почившего императора и призывает крестьян к избиению помещиков!

Набожный надворный советник Кудрин несколько раз перекрестился, жалобно вздохнул и вопросительно уставился на полковника Чернышева, дескать, в столь щекотливых обстоятельствах самое важное слово должны произнести военные.

– Вы что-нибудь имеете нам сказать, Пётр Матвеевич? – присоединился к молчаливому вопросу своего заместителя воевода Панов.

Полковник Чернышев за шесть лет пребывания в синбирской глуши порастратил придворный лоск камер-лакея, но военных амбиций не лишился. На крестьянский бунт он смотрел как на лёгкую возможность обратить на себя внимание государыни, стать генералом, спасителем дворянства от беспощадного злодея. Свой гарнизонный батальон он нещадно мучил муштрой, а из методов воспитания предпочтение отдавал палкам.

– У меня на руках приказ генерала Кара, – важно приосанившись, сказал Чернышев. – Мне надлежит немедленно выступить против злодея и поразить его, пока он не распростал крылья.

– Как! – ужаснулся надворный советник Кудрин. – Неужто вы оставляете Синбирск беззащитным?

– Это недопустимо! – поддержал своего заместителя Панов. – Мы же здесь, в Синбирске, сидим на тлеющих углях. Ещё несколько дуновений бунтарского ветерка, вроде этого подметного письма, и бунт может вспыхнуть здесь! У нас опасность двойная: крестьянишки ещё помнят Стеньку Разина под стенами града. Прошу вас, Пётр Матвеевич, сообщите генералу Кару, что оставлять провинцию без войск нельзя!

– Приказ подлежит немедленному исполнению! – отрезал полковник Чернышев. – Я человек военный. Вам, гражданским лицам, вольно обсуждать его, а моё дело воевать! Касаемо провинции, то сюда направлены из других губерний войска. За сим разрешите откланяться!

Полковник Чернышев подхватил со стола кожаные с раструбами перчатки и, щёлкнув каблуками, вышел. Панов и Кудрин проводили его взглядами и, не сговариваясь, достали из карманов табакерки, заправили по доброй понюшке в обе ноздри и дружно чихнули.

– Как ты думаешь, Фёдор Григорьевич, – спросил Панов, – наш синбирский Румянцев свернёт себе голову на Пугачёве?

– Свернёт, всенепременно свернёт, – ответил Кудрин. – А нам нужно немедленно бить челом губернатору Бранту, чтобы тот высылал в Синбирск воинскую команду. Наш Аника-воин уйдёт, мы голы останемся.

Известие, что гарнизонный батальон вот-вот выступит в поход против Пугачёва, поразило синбирцев как громом. Наиболее смышлёные сразу догадались, что город оставят без защиты, и не прошло и нескольких часов, как эта догадка стала достоянием всех обывателей, заслонив собой подвиг Кроткова, о котором они ещё не успели наговориться. Скоро стали поступать и верные свидетельства, что уход воинской силы – не вздорный слух: полковник Чернышев стал обнаруживать явные признаки подготовки к походу, и возле провиантских амбаров стало тесно от телег, на которые солдаты погрузили кули с сухарями, толокном, сушёной рыбой, вяленым мясом и несколько бочек водки. Обоз проследовал в крепость, туда же со всех концов города направились и чины батальона, которые жили в своих домах уже по многу лет, сопровождаемые плачущими домочадцами.

Предстоящим походом в Синбирске были недовольны все. Дворяне считали себя обиженными и брошенными на произвол бродячих разбойничьих шаек, которые в большом числе кружили возле Синбирска и только ждали случая захватить город и ограбить его жителей. Того же опасались купцы и мещане. Им уход полутысячи людей сулил немалые убытки в торговле. Но больше всего печалились гарнизонные солдаты. Многие из них обзавелись в Синбирске семьями, и теперь им грозила опасность сгинуть в оренбургской степи от сабли яицкого казака или стрелы, пущенной из лука башкиром. И, пожалуй, единственным человеком, который радовался походу, был полковник Чернышев. Он разъезжал по городу и крепости на раскормленном рыжем мерине, молодецки поглядывая на обывателей, и щедро жаловал своих подчинённых крепкими словами, а порой и затрещинами, поторапливая их к скорому выходу на злодея, чьи шайки близ Оренбурга Чернышев надеялся рассеять одним своим появлением.

К несчастью, в Синбирске не нашлось ни одного человека, который бы мог охладить воинский пыл бывшего камер-лакея. Те, кто его окружал, перед ним раболепствовали, а родовитые дворяне сторонились военного коменданта и лишь брюзжали на выскочку, возомнившего себя полководцем. Чернышев о бродившем среди дворян недовольстве своей особой знал и торопился поскорее покинуть город, но на сборы, как полковник ни спешил, ушло два дня.

На третий день утром батальон был построен в крепости, явились воевода, его товарищи и другие важные чины провинциальной канцелярии. Соборный протопоп отслужил молебен, и под частую барабанную дробь роты стали выходить на Большую Саратовскую, где на Чернышева с громким лаем накинулась шелудивая дворняга, которую полковник когда-то стеганул бичом. Конь под полководцем шарахнулся в сторону, поскользнулся на замерзшей луже и осел на круп так круто, что всадник едва удержался в седле. В толпах обывателей, сгрудившихся на обочине улицы, это происшествие не осталось незамеченным и произвело на провожающих гнетущее впечатление.

Полковник Чернышев торопился, им задолго до настоящего сражения овладело нетерпение и воинственный пыл, которые опытный воин бережёт до часа решительной схватки с неприятелем и не тратит попусту. Он, не зная покоя, скакал на коне то в голову, то в хвост колонны, кричал на отстающих солдат, не давал им положенного отдыха, и, делая по тридцать вёрст в сутки, измотанный маршем батальон через неделю прибыл в Ставрополь.

Дыхание гражданской войны в Заволжье стало более ощутимым. Это чувствовалось по злым взглядам местных крестьян, ругательствам из толпы, которая неизбежно собиралась вокруг солдат при их вступлении в каждое селение. Поразило полковника то, что, проходя мимо него, крестьяне перестали снимать с голов шапки. По его мнению, это уже был бунт, но он опасался возбудить стихийное возмущение и потому только скрипел зубами и торопил солдат.

В Ставрополе находилась воинская команда и было поспокойнее. Чернышев поспешил к военному коменданту и получил от него приказ генерала Кара усилить батальон сотней волжских казаков и полутысячею калмыков, которые находились здесь. Расположив свою команду на отдых, полковник отправился принимать пополнение. Оно ему сразу не понравилось: казаки вольным с ним обращением, а калмыки поразили Чернышева первобытно-диким видом, это было какое-то воинство времен Чингисхана, одинаково смертельно опасное для своих начальников и противника.

Среди калмыков говорил по-русски только их командир, племённой князь, имя которого Чернышев не понял и не запомнил. Это был молодой поджарый калмык, от которого несло таким ароматом, что полковник чуть не задохнулся.

– Твои люди верны присяге? – спросил он, пристально вглядываясь в расплюснутое лицо князя.

– Так, бачка, так! Государыня Катерин добрая наша матушка!

Известия из-под Оренбурга приходили тревожные: пугачёвцы плотным кольцом окружили крепость, каждый день устраивали на неё наскоки, их численность доходила до двадцати тысяч человек. Чернышева это не испугало, он почему-то был уверен, что при его появлении толпы немедленно рассеются, самозванец, после недолгой погони, будет им лично схвачен и доставлен к самой царице. Ум его занимали больше приятные для него последствия, чем предстоящее сражение. Чернышев не видел, что его солдаты вовсе не горят желанием броситься в бой, а на казаков и калмыков надежды питать не стоит.

Переход от Ставрополя к Оренбургу оказался труден. Наступил ноябрь, даже днём было студено, из степи дул пронизывающий ветер, по ночам крепко подмораживало. Ночёвки стали мучением. Бывало, что проводили ночь под открытым небом возле костров. Если попадались деревеньки или уметы, то места под крышей всем не хватало, казаки и калмыки спали, согреваясь теплом лошадей, солдатам же почти не было возможности заснуть из-за холода. Не всегда случалось поесть горячей каши с солониной, по утрам грызли сухари и шли дальше в степь, которой, казалось, нет конца и края.

Бердская слобода была надёжно укреплена: на въездах в неё стояли пушки, горели костры, вокруг которых находились караульные. На эти огни и направлял бег своего коня всадник. Конский топот по мёрзлой земле был далеко слышен. Сначала залаяли псы, затем вокруг огней зашатались тени и раздались хриплые голоса:

– Стой, куда несёт?

Коня подхватили под уздцы, верхового стащили с седла и подволокли к костру.

– Кто таков будешь?

– Из Чернореченской. Надо известить анпиратора: полковник Чернышев вошёл в станицу с воинской силой!

Казака обыскали и повели к большой избе, освещённой пламенем костра. К Пугачёву вестник был допущен сразу. Мужицкий царь был не один, а со своим фельдмаршалом Белобородовым. Он выслушал казака и отпустил с пожалованием ему большой чарки водки.

– Как думаешь, Наумыч, – обратился Пугачёв к своему соратнику, – осилим Чернышева?

– И думать не моги, что не осилим, – ответил Белобородов, сверкнув хитрыми глазками. – Завтра к вечеру полковник будет болтаться на рели.

Ночь прошла в приготовлениях к сражению. Пугачёв готовился к нему с полной надеждой на победу, на его стороне была сила и небрежность государственной власти. Генерал Кар считал происходящее в Оренбургском крае заурядным мятежом, который можно подавить несколькими сотнями солдат, и поэтому, отдав распоряжения воинским командам двинуться к Оренбургу, спокойно ожидал победных реляций.

Полковник Чернышев в успехе завтрашнего боя тоже не сомневался. Выставил вокруг Чернореченской караулы, рано лёг спать, проснулся ни свет ни заря и вызвал к себе офицеров батальона, командира сотни и калмыцкого князька.

Рекогносцировку будущего сражения проводили на местности, когда батальон, казаки и калмыки вышли из Чернореченской по направлению к Маячной горе. Чернышев долго не мудрствовал, приказал калмыкам быть слева, казакам – справа, впереди батальона поставил пушки. На них он сильно надеялся, артподготовка должна была посеять панику в толпе мятежников. Под равниной и вокруг горы стоял туман. Когда он рассеялся, Чернышев обнаружил, что пугачёвцы находятся совсем близко и приближаются к нему огромной ватагой без всякого строя. Полковник двинулся им навстречу, и оба войска сошлись у Маячной горы. Пушкари выкатили вперед орудия и приготовились стрелять. Чернышев был готов сделать отмашку на залп, но его внимание привлекло движение в передовых рядах противника. Они разомкнулись, и вперёд вышли с десяток солдат в форме русской армии.

– Не стреляйте, старинушки! – закричали они, размахивая руками. – Анпиратор всех вас прощает! Бросайте ружья! Встречайте анпиратора!

Движение батальона прекратилось, офицеры бросились по рядам, раздавая зуботычины, но это не помогло сохранить дисциплину. Солдаты в смятенном состоянии чувств смотрели на всадника в красном кафтане, который с обнажённой саблей в руке галопом мчался вдоль строя своих войск на ослепительно-белом коне. В этот момент с Маячной горы, захваченной пугачёвцами, выстрелила пушка, и ядро попало в батальонный снарядный ящик. Раздался оглушительный взрыв. Солдаты стали бросать ружья и брататься с мятежниками. Их примеру последовала сотня волжских казаков. Пронзительно крикнул что-то командир калмыков, и его отряд, выпустив град стрел в сторону приближавшихся к нему мятежных казаков, стал уходить в сторону Чернореченской. Это был разгром. Офицеры батальона отчаянно отбивались штыками и саблями, но их скоро обезоружили и повязали. Схватили и полковника Чернышева, который в полусознательном состоянии, обхватив голову руками, сидел на большом батальонном барабане. Его потащили к Пугачёву, но тот от пленника отмахнулся.

– Всех офицеров ведите в Бердскую! – закричал он, приподнявшись на стременах. – Жалую победителей двойной чаркой вина!

До Бердской слободы было четыре версты, и ликующие толпы вооружённых людей устремились к ней. Там их ждало царское угощение. Следом тащили захваченные пушки и волокли нанизанных на верёвку, как бусы, пленных офицеров. Последним в связке, мотаясь из стороны в сторону, брёл полковник Чернышев.

Пугачёв успел переодеться, собрать своих приближённых и встречал их на крыльце «царской избы», застланном красным сукном, сидя в кресле с высокой спинкой и резными подлокотниками. Одеяние на нём было нарядное и пышное: парчовый кафтан, кармазинный зипун, полосатые с голубым кантом шаровары, козловые сапоги с жёлтой оторочкой, шапка кунья с бархатным малиновым верхом и золотой кистью. Рядом с ним, опоясанные дорогими саблями, в бархатных зипунах и халатах бухарской выделки стояли соратники. Офицеров выволокли под крыльцо и поставили на колени.

– Для чего осмелились вооружиться против меня? – важно вопросил Пугачёв. – Ведь вы знаете, што я ваш государь. Ин на солдат нельзя пенять, они простые люди, а вы офицеры, артикул знаете. Впрочем, кто желает мне служить, я прощаю.

Пугачёв выжидательно воззрился на офицеров. Те, опустив головы, обречённо молчали. Молчала толпа, ожидая решения их участи.

– Что ж, – сказал посуровевший Пугачёв, – Овчинников, начинай!

Четырёх офицеров схватили и потащили к виселицам-релям. Остальные перед своей казнью обречены были видеть смерть товарищей.

Полковника Чернышева, по знаку Пугачёва, подвели к крыльцу вплотную.

– Чернышев! – язвительно сказал самозванец. – Какой ты воин? Ты камер-лакей, тебе шандалы зажигать, тарелки подносить надо, а ты махать сабелькой вздумал!

Полковник молчал. Пугачёв махнул рукой, и Чернышева потащили к виселице.

– Твоё амператорское величество! – сказал фельдмаршал Белобородов. – Таво казака, что о Чернышеве донёс, наградить надо. Верный казак!

Из толпы, окружавшей крыльцо, вышел парень, который сообщил о прибытии солдат в Чернореченскую. К Пугачёву поднесли серебряное блюдо. Он взял с него голубую ленту, к которой был прикреплён рубль с изображением Петра Великого.

– Получи, казак, награду за верность!

Толпа вокруг радостно зашумела. Пугачёв возложил на шею казака орденскую ленту и затем протянул чарку вина.

– Благодарствуем! – вымолвил потрясённый свалившимся на него счастьем парень. Его подхватили товарищи, и они отправились к столам с вином и закуской.

Бердская слобода гуляла, крестьянская вольница праздновала победу.

В Синбирске конец осени 1773 года выдался сухим и морозным, и суеверные люди стали поговаривать, что если снега не будет ещё неделю, то будущим летом случится неурожай, и к одной беде, бунту, добавится другая – голод. Но как будто эти толки подслушал кто-то наверху: в конце ноября на город наползла тяжёлая, битком набитая блеклой синевой туча и стал валить снег, за несколько часов накрывший собою все ухабы и бугры синбирских улиц. Снег продолжал идти, стало ветрено, и к полуночи разразился буран. Дежурный канцелярист Баженов подошёл к окну своей комнаты, вгляделся в беснующуюся белую тьму, зевнул и решил, что ему пора продолжить своё дежурство на лавке, покрытой овчиной, но к крыльцу на свет горевшего под железным навесом костра высунулся человек, сидевший на еле бредущем коне. «Курьер!» – понял Баженов и, подойдя к печи, поставил на огонь горшок с борщом и сковородку с жареными грибами.

Курьер в сенях сбросил шубу и шапку, обстучал сапоги, и о том, что на дворе буран, можно было судить по снегу в его усах и бороде и морковно-красным щекам. Он уже не раз привозил из Казани губернаторскую почту, и Баженов был с ним порядочно знаком.

– Тебе раньше бы надо было приехать, – сказал Евграф, – глядишь, и снег раньше пошёл бы.

– На моей собачей службе я того и гляди сгину. – Курьер полез в кожаную сумку и вынул оттуда несколько запечатанных и облитых сургучом пакетов. – Спасибо ямскому старосте, надоумил меня бросить возок и добираться последние пятнадцать вёрст верхом. У тебя в комнате сквозняки гуляют, а в поле так метёт, что рукавицу на вытянутой руке не видать.

Баженов расписался в курьерской книжке и мельком оглядел пакеты: целы ли печати?

– Бери борщ, грибы, грейся.

– Что-то я тебя, Евграф, не признаю. А где чарка?

– Так у тебя же новостей, поди, нет, а что буран, так про то я ведаю.

– За эту новость ты одной чаркой не обойдёшься, – сказал курьер, принюхиваясь к запаху закипевшего борща. – У меня есть новость, от которой весь Синбирск покачнётся.

– Врёшь, поди, – недоверчиво произнёс Баженов, но под стол нагнулся и достал оттуда штоф. – Говори, пока борщ не остыл.

– Пугачёв захватил команду полковника Чернышева в плен и всех офицеров повесил.

– Не может того быть! – воскликнул Баженов.

– Раскрой пакет да прочти, – сказал курьер и, завладев штофом, налил себе чарку водки, затем достал свою ложку, вытащил из горшка кусок мяса. – Налей и себе чарку, Евграф, такую новость без водки не осилить.

– Выпей за меня, я на службе. А весть действительно важная, завтра здесь такая суматоха начнётся…

Опрокинув вторую чарку водки, курьер отправился отдыхать. Баженов, походив по комнате, запер почту в железный сундук и возлёг на лавку, где долго, прислушиваясь к вою ветра в печной трубе, ворочался с боку на бок, пока смог забыться тревожным и чутким сном.

Когда в солдатских избах крепости сыграли побудку, Баженов оделся и вышел на крыльцо. Буран угомонился, было тепло, снег осел, набух влагой, и с крыш сильно капало. Мимо крыльца проехал новый военный комендант полковник Рычков, и в ответ на поклон приказного чина приложил ладонь к шапке. Евграф мог довести до него новость, но не стал: за худые новости не хвалят и не жалуют. Воевода Панов с утра в канцелярию никогда не спешил, и Баженов по нетронутому снегу пошёл в сторону Панской улицы.

Ему долго пришлось брякать воротной колотушкой и кричать, пока собаки своим хриплым лаем не подняли сторожа, спавшего на печи в людской поварне. Он явился, недовольный ранним гостем, и начал было ворчать, на что Евграф крепко осерчал и так ловко треснул воротника в ухо, что тот плюхнулся в снег, а устрашенные этим собаки попрятались по своим конурам.

Шумное вторжение Баженова не осталось незамеченным хозяином. Фёдор Иванович, позёвывая, вышел в зал и недовольно взглянул на гостя.

– Ты что, Евграф, всех нас встормошил с ранья?

– Прошло время синбирским дворянам разлёживаться. Чернышевская команда разбита и пленена, сам полковник и офицеры повешены!

У Головина враз ослабели колени, и он опустился на стул.

– Известие верное? – спросил он, всё ещё надеясь, что приход канцеляриста ему приснился.

– Прибежал курьер из Казани, от него и весть. Я, Фёдор Иванович, сразу поспешил к тебе. О гибели команды губернатор ещё не знает.

– Что же мне делать, Евграф? – Головин заходил по комнате, не находя себе места. – В Синбирске сейчас полсотни инвалидов да полковник Рычков. – Достаточно разбойникам об этом проведать – и они набегут на город со всех сторон.

– Это вы решайте между собой, – сказал Баженов. – От губернатора ждать помощи нечего, он, поди, запёрся в крепости и сам ждёт подмогу от государыни.

После ухода канцеляриста Головин долго ходил по комнате, иногда остужая разгорячённую самыми противоречивыми мыслями голову прикосновениями лба к холодному оконному стеклу, наконец крикнул слугу и велел принести ему бумагу, перо и чернильницу. Написав две коротенькие записки, он послал их с расторопным малым к своим приятелям, Карамзину и Дмитриеву.

Варвару Парамоновну разбирало любопытство, вполне извинительное для молодой женщины: зачем это Евграф припёрся в их дом ни свет ни заря и встормошил Фёдора Ивановича, который не является к ней с новостями. Она встала с кровати, подошла к двери зала и слегка её приоткрыла. Муж стоял возле окна, упёршись лбом в стекло.

– Не случилась ли, Фёдор Иванович, какая беда?

Головин резко обернулся, быстро подошёл к жене и крепко её обнял.

– Пока беда случилась не с нами. Полковник Чернышев и офицеры злодеем повешены, солдаты взяты в плен.

– Ахти! – выдохнула Варвара Парамоновна и заплакала. – Это ж сколько детей остались сиротами. Живёшь и не ведаешь, когда до тебя дойдёт черед. Кто же нас теперь защитит?

– Успокойся, Варенька! Ступай к детям. Я позвал Дмитриева и Карамзина, будем думать, что предпринять, – говорил Фёдор Иванович, потихоньку выпроваживая жену из зала. – Негоже, чтобы твои слёзы видели слуги, сейчас даже на самых верных из них нет никакой надежи.

Оставшись один, Головин спохватился: скоро должны явиться его приятели, а он не одет. В своей комнате он освободился от спальной рубахи, надел штаны, рубашку, лёгкий кафтан и сунул ноги в башмаки. Тронул себя ладонью за подбородок, и в ум занозой впилась догадка, а не легкомысленно ли он поступает, позволяя слуге Матвейке каждое утро себя брить? Он вроде добрый малый, но раб, что ему стоит полоснуть хозяина бритвой по намыленной шее? Представив себе такое, Фёдор Иванович от макушки до пят покрылся ознобными пупырышками. «Надо бриться самому, чтобы не вводить холопа в соблазн», – решил он.

– Матвейка! – крикнул Фёдор Иванович и пристально вгляделся в слугу, тотчас явившегося на его зов. Матвейка стоял не шелохнувшись и лупал глазищами, недоумевая, почему барин так на него воззрился.

– Сбегай во флигель и скажи Степану Егориевичу, что я его жду.

– Вы же ещё, господин, не бриты, – напомнил Матвейка.

– Не твоего ума дело! – вскликнул Головин. – Делай, что тебе велено!

Дмитриев и Карамзин жили на соседней улице, не далее как в ста саженях от дома Головина, но ходить пешими считали зазорным для своего родовитого барства, даже через дорогу в гости друг к другу они ездили на коляске. Получив приглашение, они велели закладывать лошадей и стали одеваться со всем тщанием, что обличало в них особ, знающих толк в правилах общения между людьми порядочными и знатными.

Кротков уже успел приглядеться к здешним порядкам и тоже оделся в полном соответствии с правилами приличия. Это потребовало времени, и к крыльцу дома он подошёл вместе с гостями, которые выбрались из колясок и чинно здравствовали друг друга. Кротков не стал мешать их дружеским излияниям и первым вошёл в сени. За ним, тяжело топая, двинулись Карамзин и Дмитриев.

Весть, доложенная Головиным о гибели Чернышева и офицеров его команды, была встречена ими по-разному: Карамзин удрученно поник, а Дмитриев тяжело задышал и раскраснелся:

– А что другое можно было ждать от войска, которое повёл камер-лакей, выскочивший в одночасье в полковники? Он знал, как тарелки да ложки разложить на столе, а война – не парадный обед на тысячу с лишком персон, которых он имел в своей команде. Вот и свернул себе шею на виселице и других офицеров за собой утянул. А что до солдат, то они, как и мужики, в рот злодею заглядывают. Сейчас ни одному мужику веры нет, все они разом возмечтали о дворянской смерти.

– А ведь в городе солдат нет! – поборов оцепенение, воскликнул Карамзин. – Нас же разбойники могут взять всех разом, вместе с женами и детьми. Надо из Синбирска бежать!

Дмитриев удивленно взглянул на него и покачал головой:

– Не о бегстве нам надо думать, а как составить из дворян ополчение, дабы отразить злодеев, буде они сунутся в Синбирск. Я в своём Богородицком имении привык обращаться с ними каждое лето. Чуть деревья залиствеют, и разбойники являются, а у меня всегда им готова встреча: дворовые люди с ружьями и саблями, крестьяне с дротиками и пиками. Как-то наехали, но дале околицы не пошли, знали, чем я их привечу. Послали моего же мужика с такими словами: «Скажи Ивану Гавриловичу, что мы не испугались его набату, да лошади у нас приустали». После поехали на виду всей деревни, но задами, а на сызранской степи пограбили и сожгли мельницу.

– Такое и со мной бывало, – сказал Головин. – Однако сейчас на нас ополчились не лесные разбойники, коим достаточно грабежа, а пугачёвские злодеи войдут в город по наши жизни.

Кроткова разгром команды Чернышева крепко взволновал, но по-своему. Он почувствовал, что в случившемся кроется какой-то смысл лично для него, но что именно, было ему еще не совсем понятно.

– А сколько, если прикинуть, можно дворян поставить под ружьё? – спросил Степан.

– Больше сотни вряд ли наберётся, – знающе доложил Головин. – Да и те в годах, как мы, или недоросли. Такое войско не устоит против мужицких дубин.

– Тогда надо вам, господа, из Синбирска уходить, – вдруг решительно заявил Кротков. – Пугачёв непременно пойдёт на Синбирск.

Причина его убеждённости была неведома другим, но сам Степан уже твёрдо верил, что судьба должна свести его с «мужицким анпиратором», ибо много было подано ему знаков, что их пути пересекутся и на этом распутье он обретёт неслыханное богатство.

– Откуда тебе ведомо, что самозванец явится к нам? – удивился Карамзин.

– Оттуда, – промолвил Кротков и, привстав со стула, указал пальцем в потолок.

Дмитриев, глядя на него, покачал головой и вздохнул. Ему показалось, что Кротков блажит, и он подумал, что надо спросить Фёдора Ивановича, из-за какой хвори его шурина отпустили из полка: может, временами на него накатывает?

– Нам не надо дожидаться, пока явятся Пугачёв или окрестные мужики, – сказал Головин. – Пусть каждый решает за себя, а я уже решил: завтра меня в Синбирске не будет.

– Я так скоро не смогу, – покачал головой Дмитриев. – Надо дождаться своих ближних из Богородицкого, коляски на полозья поставить, а это одним днём не делается.

– А я как в воду глядел, – заявил Фёдор Иванович. – Ещё неделю назад велел переделать коляски на сани. Так что это меня не держит. А ты как, Михаил Егориевич?

– Завтра отъехать я не смогу, – ответил Карамзин. – Мои так скоро не соберутся. Пока все свои одежки не перешурудят, не перемеряют, не тронутся с места, и тут хоть на них кричи, хоть ногами топай, им что об стенку горох. Намучаюсь я с ними, пока до Москвы доберусь.

Тем временем поспел небольшой самовар, хозяин и ранние гости выпили по чашке чаю, посетовали на бессилие властей, повздыхали о том, что Рождество им придётся встречать не дома в привычном кругу родных и друзей. Головину, который будет в Москве первым, Карамзин и Дмитриев поручили известить их родственников, что они скоро приедут. Проводив приятелей, Фёдор Иванович спросил:

– А ты как решил, Степан?

– Меня Москва не прельщает, – ответил Кротков, опасавшийся ехать в Москву из-за того, что это отдалит его от самозванца. – Если ты не против, то я зазимую у тебя.

– Какие могут быть сомнения! – обрадовался Головин. – Живи, сколь похочешь. Я велю приказчику быть под твоим началом и во всём тебя слушаться.

Фёдор Иванович тут же призвал домоправителя и внушил ему, кто отныне Кротков для него, и пригрозил своей немилостью, если он проявит непокорство.

– Что с колясками?

– Скоро будут готовы, – доложил приказчик, сгибаясь в поклоне. – А трое саней для поклажи готовы, кони кованы, кучера здоровы.

Все стали готовиться в дорогу в столь великой спешке, что в этот день был отменён обязательный, как утренняя молитва, послеобеденный сон, которому предавались все без исключения в головинском доме, вдруг ставшем похожим на растревоженный улей. Варвара Парамоновна стала заниматься разборкой одежды и обнаружила, что многое из того, что нужно было взять с собой, нуждается в мелкой починке: то там, то сям выявились распоротые швы, оторванные пуговицы, но самое большое огорчение ей доставил почти новый лисий салоп, который был съеден молью и осыпался трухой, когда она взяла его в руки. Горничная получила звонкую пощёчину, а все другие девки были усажены за штопку, шитьё и укладку белья, платьев, рубах, халатов, поясов, платков, шалей и кафтанов в три больших, сплетённых из ивовых прутьев и подбитых изнутри холстом дорожных сундука.

Приглядывая одним глазом за всем, что делается в комнатах, Варвара Парамоновна другим держала под неусыпным вниманием кухню, на которой поваром и поварятами заготавливалась путевая провизия: в одном котле варились куры, в другом – большие куски говядины и коровьи бабки для студня; хлебопек вымесил хлебы и булочки, и они выстаивались, дожидаясь своей очереди рассесться на раскалённом поду печи, который был чисто выметен от золы гусиным крылышком. Ключник вынес из погреба два ведёрных бочонка, один – с солёными огурцами, другой – с груздями, и поставил их рядом со столом, на котором старший из поварят нарезал балык и буженину на порционные куски и заворачивал их в чисто вымытые капустные листья.

Головин закрылся в своей комнате, снял со стены два пистолета немецкой работы, продул дула от пыли и паутины, достал пули и порох, снарядил оружие и отложил в сторону. Дорога, по нынешним временам, предстояла опасная, и велик был риск встречи с разбойниками, от которых Фёдор Иванович решил обороняться пистолетным боем. Задвинув на окне занавеску, он отомкнул окованный железом сундук и выложил на стол свою казну: пятьсот рублей ассигнациями и тысячу двести рублей золотом. Всё это надлежало разместить на себе, и для этого у него имелся прадедовский кожаный пояс с потайными карманами, в которые Фёдор Иванович бережно уложил золотые монеты и бумажные деньги. Примерил пояс на себя и остался доволен, своё золото никогда тяжёлым не кажется.

Спрятав пояс и пистолеты в железный сундук, Фёдор Иванович покинул свою комнату, дабы озаботиться снаряжением походного погребца, который он завёл по примеру старшего брата, московского барина, заразившего его чаепитием. Погребец был сделан на заказ и подбит жестью и тюленьей кожей; в нём размещались чайник, молочник, жестяная коробка для комкового сахара, такая же коробка для чаю, стаканы в серебряных подстаканниках и позолоченные ложечки. Он находился на сохранении у буфетчика и был в полном порядке. Фёдор Иванович велел снарядить погребец чаем, сахаром и пошёл осматривать хозяйским глазом, как приказчик справляется с погрузкой поклажи.

В этот день во многих домах синбирских дворян шли сборы в дорогу. За гибелью полковника Чернышева и его воинской команды многим синбирцам стало мерещиться, что над городом занёс дубину сам Пугачёв, и они всполошились и кинулись бежать по московской и казанской дорогам прочь от проклятого места, где век назад лютовал Стенька Разин и куда вот-вот должен был нагрянуть злодей и самозванец.

Отъезжающие чаяли одного: чтобы не растаял нанесённый бураном снег. Этого не случилось, к утру крепко подморозило и начала завивать лёгкая позёмка. Головин встал ото сна задолго до света, спохватились со своих лежанок кучера и слуги, и скоро двор наполнился ржанием коней, скрипом полозьев и мельтешением спешащих людей. Кротков вышел из флигеля, когда санный поезд был готов тронуться в путь. Он подошёл к хозяевам, обнял Фёдора Ивановича, поцеловал в щеку Варвару Парамоновну и отошёл в сторону крыльца, на котором в глиняных плошках горели большие светильники. Головин крепко ткнул кучера кулаком в спину, и барский поезд тронулся к воротам. За ним побежали мальчишки и собаки, а слуги, проводив взглядами хозяев, стали озираться на Кроткова. Они теперь были в его власти и гадали, что это им сулит.

– Затушите огни, – сказал Степан. – Никому без моего разрешения со двора не сходить!

Двух недель хватило на то, чтобы помещики, думавшие скоротать лихолетье в Синбирске, из него разбежались в разные стороны: кто в Москву, кто в Казань, кто от готового вспыхнуть бунтом Среднего Поволжья в далёкие западные губернии. Оставшиеся в городе обыватели и те дворяне, коих удерживала от бегства служба, с душевным трепетанием ждали, что вот-вот к ним явится сам Пугачёв в окружении несметных мужицких толп. Это не было пустым страхом: из ближнего Заволжья пришли верные вести, что там, разгромив помещичьи усадьбы, к Мелекессу подступил посланный самозванцем атаман Илья Арапов, вокруг которого тотчас сгрудилась громадная мужицкая вольница, готовая обрушиться на Синбирск.

Но не всё для синбирцев было так уж и худо. Взамен загубленной Чернышевым воинской команды под начало нового военного коменданта полковника Рычкова прибыли четыре сотни солдат из Московской губернии, и это немного ободрило обывателей. Они успокоились и даже благожелательно стали поглядывать в сторону трактира, где шумели и куражились приезжие офицеры.

Все эти дни Кротков со двора не сходил, а за новостями посылал Сысоя, который, пошатавшись между людей по улицам и на торге, извещал своего господина обо всём, что творится вокруг. Когда Сысой доложил ему о появлении Арапова, это Степана встревожило. От разбойничьего атамана он не мог ждать для себя добра, ему нужен был «мужицкий анпиратор», но по известиям, полученным от Сысоя, выходило, что Пугачёв всё ещё не смог взять Оренбург и топчется вокруг него уже два месяца. «Что он там застрял? – недоумевал Степан. – Шёл бы на Казань, там есть что пограбить, а потом на Нижний, там-то можно и разжиться казной, и клад устроить, как это делал Разин, на волжском утёсе или в каком другом месте. Тут бы я не стал зевать и взял всё, что мне нагадано».

Сысой тупо взирал на задумавшегося барина, ожидая, когда придёт пора и ему завалиться на лавку в людской избе.

– А что, правда в трактире шумно? – спросил Степан. – Может, там и играют?

– Сказывают, офицеры сыплют несчётно золотом, краем глаза усмотрел, как по столу шарики палкой катают, а на деньги или так, не ведаю.

– И много сейчас в городе офицеров? – поинтересовался Кротков, подумывая, а не сделать ли ему вылазку в трактир, глядишь, подвернётся кто-нибудь, кого можно будет растрясти за фараоном.

– Полный трактир, а сколько, не ведаю, – ответил Сысой и поглядел в окно, за которым уже начали клубиться морозные сумерки. – Не худо бы, Степан Егориевич, на Рождество побывать дома.

– Про это забудь, – строго сказал Кротков. – Ступай, и с дворовыми людьми помалкивай.

Он сел на кровать и ощутил, как его душу обуяло предчувствие игрового азарта, которое он, отказавшись от карт, не испытывал уже около полугода. В голове хмельно и весело стало пошумливать, кончики пальцев рук покалывало, и Кротков потянулся к сундуку, взял оттуда колоду, привычным движением стал её тасовать, затем вынул карту: это был король пик. Степан вгляделся в него и усмехнулся: «А ведь это явный самозванец, какой он король? Рожа красная, как у мужика с мороза. Но хоть он и не король, может неслыханно обогатить, если выпадет в игре как надо». Он опять перетасовал колоду, взял карту: это опять был король пик. «А ведь то, чем я живу последние месяцы, тоже игра, – возбуждаясь, подумал он. – Я поставил на Пугачёва, и эта игра будет поазартней всякой другой». Степан в третий раз перетасовал карты, и опять ему выпал король пик. Он уверовал, что это не было случайностью, так может везти только тому, у кого на роду написано быть счастливее всех других людей.

Случайное гадание взбодрило Кроткова, он вышел из своей комнаты, кликнул слугу, велел подавать ужин и позвать ключника. Хранитель чуланов и подвалов головинского дома предстал перед ним и, покряхтывая, поклонился.

– Доложи, старый, чем ты владеешь? – спросил Кротков. – Какие водки истомились ждать в твоих захоронках, чтобы их испробовали?

– Барин Фёдор Иванович велел не держать ничего другого, как только очищенную от своего завода.

В коридоре послышался чей-то повелительный голос, затем в комнату просунулся слуга и донёс:

– Господин канцелярист Баженов к вашей милости!

– Проси! – распорядился Кротков и, повернувшись к буфетчику, велел принести штоф очищенной.

«Зачем это явился ко мне приказной выжига? – озабоченно подумал он. – Такие прохиндеи просто так не разгуливают».

– Я тебе, Степан Егориевич, не помешал? – сказал, резво войдя в комнату, Баженов. – А я, признаться, обеспокоился. Думаю, куда подевался гость Фёдора Ивановича, не заболел ли? Морозы-то стали заворачивать, не приведи господи!

– Ты явился как раз к ужину, Евграф Спиридонович. – Кротков едва смог выдержать устремлённый на него огненный взгляд канцеляриста. – Я велю подать прибор и для тебя.

– Не откажусь, сегодня был так занят, что не удосужился пообедать. А я ведь к тебе с новостью.

– Это потерпит. Для начала прикоснёмся к очищенной.

– Прекрасные слова! – воскликнул Баженов, опускаясь на стул. – Прогони раба своего, Степан Егориевич, моя новость не для его ушей.

Кротков отослал слугу, наполнил чарки и выжидательно посмотрел на Баженова.

– За эту новость, Степан Егориевич, здравствоваться не будем: злодеи захватили Самару, и что там сейчас делается, в здравом уме вообразить нельзя.

Кротков оторопел от неожиданности, будто на него выплеснули ушат ледяной воды, и растерянно пробормотал:

– Ведь от Самары до нас всего полтораста вёрст. Значит, через два дня они будут здесь?

– Вполне возможно. – Баженов зябко пожал плечами. – Вот разграбят Самару, натешатся убийствами, и пойдут на нас или на Пензу.

Кротков взял со стола чарку, его примеру последовал Баженов. Они переглянулись и выпили. Евграф закусил солёным рыжиком, наполнил чарки.

– А за эту новость, Степан Егориевич, можно почокаться. Имеем право: только что в Синбирск прибыла воинская команда подполковника Гринёва.

– Стало быть, мы спасены! – с готовностью поднял чарку Кротков. – Или не так?

Баженов сдвинул свою чарку с чаркой Степана, с причмоком её опорожнил и как-то странно и весело взглянул:

– Знать бы, где счастье, так не сходил с того места. Иной ведь полагает, что над ним дубовая крыша, а не ведает, что столбы гнилые, в любой миг могут рухнуть и этой крышей его до смерти придавит. Завтра утром Гринёв идёт на Самару, будем ждать, что ему повезёт.

– Что ж ты закуски стороной обходишь, Евграф Спиридонович! – вдруг спохватился Кротков, весьма озадаченный замысловатой речью незваного гостя, который был далеко не так прост, каким хотел выглядеть. «Что-то он против меня припас!» – тревожно звякнуло в его голове, хотя после второй чарки очищенной Баженов, казалось, размяк и вовсе не походил на того кнутобойца, каким его Степан увидел, когда доставил в канцелярию рыжего разбойника.

– Мы ведь с тобой в свойстве, Степан Егориевич, – расслабленно стал говорить Баженов. – Головины и мне и тебе родственники, и мы должны друг друга держаться. Не солгу, что ты мне сразу пришёлся по нраву достойным молчанием, с каким слушал болтовню Дмитриева о французах. Это же смеху подобно, что Пугачёва нам подкинул французский король! Но этим бредит не один Иван Гаврилович, – он почти зашептал, – в Петербурге тоже витают такие догадки, но им виднее, а мы, Степан, должны думать о себе, не так ли?

Баженов пренебрёг назвать его по отчеству, это Кроткова удивило, но не смутило, он вдруг понял, что канцелярист точно против него что-то имеет, и насторожился.

– Хватит тебе жить затворником, Степан! Мой дом для тебя открыт, правда, у меня не такие хоромы, как у Головина, но и мы живём достойно, а хлеб-соль оцени сам.

– Почту за честь воспользоваться твоим приглашением, – сказал Кротков, гадая, с чего это Баженов так к нему прицепился. – Но я, как ты, верно, заметил, не умею складно говорить, да и по гостям ещё не живал. В гвардии у меня не было времени, солдатская служба не дозволяла этого делать.

– Ну, что ты скромничаешь! – Баженов игриво толкнул Степана в бок. – Гвардейцы – известные кутилы, здесь про ваши подвиги мы наслышаны: кабацкие попойки, пассии, в конце концов, картёжная игра ночами напролёт. Разве ты этого не изведал, хотя бы отчасти?

Кротков обомлел от догадки: канцеляристу стало известно о причинах его выхода из полка в отпуск. И узнал он об этом от какого-нибудь проезжего офицера, а может, магистратский суд Петербурга учинил над ним розыск, и во все провинциальные канцелярии разослал приказ схватить беглого должника и в оковах переправить в столицу империи.

– Что помалкиваешь, Степан? – пытался расшевелить впавшего в страх Кроткова разгулявшийся гость. – Как там пассии из француженок, говорят, они горазды на любовные хитрости? Признавайся, сладки заморские приманки?

Кротков промычал нечто невнятное, метнулся рукой к штофу и, проливая водку, наполнил чарки. Баженов с пьяной улыбкой на него поглядывал и вдруг протрезвел.

– Я к тому тебе это говорю, что хочу по-родственному остеречь: слушки стали погуливать в Синбирске насчёт твоей особы.

– Какие слушки? – испуганно встрепенулся Кротков.

Баженов откинулся на спинку стула и с удовольствием оглядывал Степана: «Жидковат оказался на проверку, вон ведь как напугался, стало быть, что-то за ним есть. Будет время, займусь им поплотнее: он дурак, а деньги у него есть, чем не добыча?»

– Все дворяне серчают на тебя за твоё затворничество. Старики – что нет слушателя их мудрых речей, отцы семейств – что ты завидный жених и обходишь их стороной, молодые – что не имеют ещё одного партнера для картёжных баталий. И понемногу все начинают поговаривать, что ты не их поля ягода.

– Как так? – подавленно произнёс Кротков. – Я дворянин во многих поколениях, а в отпуске из полка по болезни, что же мне, всем свой отпускной паспорт предъявлять?

Чутьём опытного сыскного умельца Баженов угадал, что Кротков многое скрывает и за ним водятся не только грешки, но и, возможно, преступления. Он опрокинул чарку, облизал губы и намеривался запустить поглубже в Кроткова свои когти, но в зал просунулся приказчик:

– Господин канцелярист, за тобой явился солдат.

– Вот беда, надо идти на службу, воеводе что-то от меня понадобилось. Так я жду тебя, Степан Егориевич, в гости, хоть завтра.

После ухода Баженова Степан опорожнил стоявшую перед ним полную чарку очищенной и выругался крепким солдатским словом. Мысль, что делать дальше, была у него одна: немедленно бежать из Синбирска этой же ночью. Если его схватят, то клада ему не видать. В Москву уходить было нельзя, там Степана могли случайно опознать, – оставалась Казань, где его не знают, да и Пугачёв будет у него на виду и не пройдёт мимо.

– Запрягай лошадей! – велел он явившемуся на его зов заспанному Сысою. – Мы уезжаем.

– Это ты правильно решил, барин! – обрадовался гайдук и побежал в конюшню.

«Пусть думает, что мы едем в деревню, оповестит дворню, а та собьёт погоню со следа», – подумал Кротков и стал собираться в дорогу.

Была поздняя ночь, когда сани выехали из ворот головинского дома. Сысой хотел свернуть к Свияге, откуда они приехали из деревни, но Кротков указал другой путь – на казанскую дорогу. Сысой этому крепко огорчился и стал немилосердно настёгивать коней, которые вскачь миновали окраину города и вынесли сани на разъезженную ухабистую дорогу.

В поле Сысой сжалился над конями и пустил их мелкой рысью. Барин опять потащил его за собой неведомо куда, но он на него не сердился, ибо сызмала был приучен не прекословить господской воле и никогда не помышлять о протесте. «Не нами это заведено, – размышлял Сысой, тупо поглядывая на мелькавшие перед его глазами конские хвосты. – Так было, так есть и так пребудет во веки веков».

Кротков, укутанный в енотовую шубу и овчинный тулуп, покоился в санях, поглядывая сквозь обметанные инеем веки на ярко сияющие звёзды. Страх, охвативший его от острых намёков канцеляриста, мало-помалу выветрился, к нему на ум пришла мысль, что с лета он начал жить не как все люди: «Погнавшись за счастьем, я отдал себя на волю судьбы, и всё, что со мной происходит, далеко не случайности, а указующий перст Провидения, будь то державинский рубль, карга Саввишна, которая гонялась за мной в моих снах, Савка-бог, объявивший, что меня обогатит государь, теперь вот канцелярист, спугнувший меня из Синбирска в Казань. Но, может, там я и обрету своё счастье?»

К вечеру барин и его гайдук прибыли в большое чувашское село и остановились в ямской избе. Там было сумеречно и тесно. Кротков было потребовал себе ужин, но его не услышали, какой-то служитель указал ему на лавку, с которой согнал мужика:

– Почивай, барин, пока кто-нибудь не наехал и не захватил это место.

Измученный дорогой, Кротков послушно лёг на лавку и, не раздеваясь, уснул. Сысой, управившись с конями, нашёл его и примостился на пол, рядом со своим господином. Скоро все угомонились, послышались похрапывания, стоны, почти все чесались, изба была изобильно населена клопами, и они пировали всю ночь, не брезгуя ни мужиком, ни барином.

Первым, кого увидел Кротков, опамятовшись от беспокойного спанья, оказался стоявший к нему боком гвардейский офицер. Он надевал на свой мундир овчинный тулуп. Степан проморгался и обомлел – это был Державин…

– Кротков? Вот так встреча! А ты здесь какими судьбами?

– В Казань направляюсь, господин прапорщик, – вставая с лавки, пробормотал Степан.

– Я с недавних пор подпоручик гвардии! – самодовольно сказал Державин. – Состою для особых поручений при генерал-аншефе Бибикове.

– Я всегда вас почитал за лучшего полкового офицера, – бестрепетно соврал Кротков.

Так Державину ещё никто не льстил, и от этих слов он слегка раскраснелся и протянул руку, чтобы дружески потрепать однополчанина за плечо, но вдруг замер:

– Постой! Так ты жив? А я ведь тебя в гробу видел. Ты что, ожил?

– Такой загадочный случай, – промямлил Кротков. – Помню, шёл по улице, а потом затмение, очнулся в гробу, уже за петербургской заставой.

Державин столь оглушительно захохотал, что чуть было не задул хлипкий фитилёк лампады перед засиженным мухами образом Николы Угодника.

– Не заливай, брат. У меня давно темечко окрепло! Ты ведь в гробу от долговой тюрьмы бежал?

– А что, Гаврила Романович, – искательно промолвил Кротков, – немец Зигерс и карга Саввишна меня по сию пору в полку ищут?

– Да нет, не слыхать, чтоб искали, – хохотнул Державин. – Да и как тебя сыскать, когда ты на том свете в карты с чертями режешься.

– А ведь я, Гаврила Романович, рубль, что вы мне пожаловали, до сей поры храню и в карты не играю. Я так думаю, что от этого рубля мне богатство стало прибывать.

– Ужели так? – удивился Державин. – И много ли казны прибыло?

– Наследство от батюшки получил, триста душ и сколько-то деньгами.

– Да, триста душ – это тебе не баран чихнул, – сказал с завистью Державин, которого болезненно угнетала его бедность. – Но тебе, Кротков, сейчас надо не наследство считать, а послужить своей дворянской службой матушке-государыне. В Казани явись к генерал-аншефу Бибикову и проси определить тебя в воинскую команду. Просись к подполковнику Михельсону, сей русский немец – славный командир!

– Какая мне служба! – жалко воскликнул Кротков. – Я отпущен из полка по болезни, и о том вам ведомо. Кто меня с такой нескромной болезнью к себе возьмёт?

Державин на него с изумлением взглянул, и было видно, что он готов разразиться смехом, но вдруг лицо подпоручика стало серьёзным.

– Экий ты, Кротков, прохвост! – прорычал сквозь зубы Державин. – Тебе полк помог выпутаться из долговой тюрьмы, а ты службой манкируешь! Прочь с дороги!

Возмущённый наглостью Кроткова, Державин оттолкнул его в сторону и вышел из ямской избы.

Степан сел на лавку, нервно зевнул и перекрестил рот. «Вот и ещё одна нечаянная встреча, – подумал он. – А к чему она? К удаче или к несчастью – ума не приложу».