Глава пятая

Новый главнокомандующий карательными войсками граф Панин, назначенный взамен скоропостижно скончавшегося генерала Бибикова, избрал своей столицей Синбирск и явился туда в сопровождении пышной свиты, в которой, кроме офицеров штаба, были и не менее значимые для графа особы. Панин и на войне не изменял образу жизни и своенравным привычкам сиятельного русского вельможи: по утрам его поднимал, умывал и одевал вышколенный камердинер; брил, напомаживал и полировал ногти графа личный парикмахер; за обедом, который для Панина готовили два французских и один русский повара, слух графа и его гостей услаждала музыка в исполнении оркестра крепостных музыкантов; развлекался и тешил свою натуру Пётр Иванович псовой охотой, которую привёз за собой на четырёх громадных телегах в передвижных собачьих избушках.

Граф приступил к исполнению должности усмирителя пугачёвского бунта в благоприятной для своей властолюбивой натуры обстановке: победным миром была завершена война с турками, и Панину были переданы в распоряжение общим счётом двадцать восемь конных и пехотных полков и пятнадцать гарнизонных батальонов. Все они были выдвинуты и развёрнуты на огромной территории Нижегородской, Казанской и Оренбургской губерний, где занимались искоренением бесчисленных очагов пугачёвщины, имевшихся почти в каждом селении. Непосредственно за Пугачёвым, который захватил Саратов и после устремился к Царицыну, были направлены особые команды во главе с офицерами, что уже имели не по одному жаркому делу с самозванцем и знали его повадки и уловки. За Пугачёвым гнались и Михельсон, и Голицын, и Муффель, и Меллин, и Мансуров, и Дундуков, и Суворов – кто только не мечтал изловить «мужицкого анпиратора»? Однако ни одному из них не удалось пленить Пугачёва, его предало, как это часто бывает на Руси, ближнее окружение. Резвее всех оказался Суворов. Ему и досталась сомнительная, в глазах потомков, честь конвоировать Пугачёва из Яицкого городка в Синбирск.

Весть о поимке именитого злодея была встречена синбирскими дворянами с безмерным ликованием. Скорее всего об этом узнал Головин от канцеляриста Баженова, который был по роду своей сыскной службы посвящён в самые строгие провинциальные тайны. Получив сведения о поимке самозванца, Головин пожалел, что с ним рядом не было его приятелей Дмитриева и Карамзина, которые как убежали от бунта в Москву, так там и оставались до сих пор. Фёдор Иванович ради такого великого события нарушил зарок не пить очищенную раньше шести вечера и приказал подать к водке холодную телятину и солёные грузди. Поздравив Головина с долгожданными событиями, Баженов заторопился: кроме своих провинциальных начальников, над ним простёр свою власть и начальник следственной части походной канцелярии главнокомандующего майор Гаранин и постоянно требовал его к себе, чтобы быть в курсе всех местных дел. Баженов бесплатной работой не тяготился, она приближала его к исполнению дерзкой задумки, которая им овладела, как только побывавший в его руках Пугачёв вдруг стал известен всей России осадой Оренбурга.

Главный сыщик синбирской провинции имел немалую власть, но был беден и непременно жаждал разбогатеть, и не крохоборным мздоимством с обывателей: Евграф Спиридонович уже не один год ждал случая, чтобы одним махом сорвать большой куш, купить имение и зажить господином. Посему его взор немедленно устремился в сторону Пугачёва, и он стал за ним скрупулёзно следить; доступная канцеляристу секретная переписка позволяла ему знать размеры ущерба, наносимого самозванцем казне и частным лицам; Баженов вёл подсчёт стремительно возраставшему богатству самозванца и лелеял надежду найти случай, чтобы на него покуситься.

– Где ты запропал, Евграф? – сердито сказал Гаранин. – Завтра здесь будет Пугачёв, и граф хочет знать, какое узилище уготовано злодею. Что скажешь?

Баженов не стал спешить с ответом, в его интересах было поместить Пугачёва в такое место, куда бы он был вхож, чтобы иметь возможность исполнить свою задумку, поэтому ляпнул на пробу первое, что пришло на ум:

– Бросить злодея в яму, да крыс ему туда, чтобы не скучал, насажать!

– Не дури, Евграф! – отмахнулся от предложения майор. – Пугачёв, конечно, изверг, но для графа он долгожданный и ценный трофей, посему его сиятельство желает поместить самозванца в пристойном месте, дабы туда не зазорно было войти благородным людям, которым граф соизволит показать свою добычу. Думай, Баженов, и укажи такое место сейчас же, не сходя со стула!

Энергичная речь начальника следственной части убедила Баженова, что он может, не опасаясь подвоха, сделать первый шаг к исполнению своей задумки. Он предполагал, что Гаранин обратится к нему с чем-нибудь подобным, и, узнав, что Пугачёв схвачен, обежал всю крепость и высмотрел подходящее место для узилища.

– Есть такое место, что граф сможет видеть трофей хоть круглые сутки из окон своей резиденции, – задумчиво произнёс канцелярист и примолк.

– Горазд ты, Евграф, из любого вытянуть душу! – осерчал Гаранин. – Говори дело!

– В двадцати саженях от мясниковского дома стоит каменная палатка. Как раз подходящие хоромы для Пугачёва.

– В них пусто? – привстал со стула Гаранин.

– А разве у тебя, майор, нет мочи повыбрасывать оттуда всё, что там есть? – ответил Баженов. – Но не забудь, что я хочу потолковать с Пугачёвым один на один.

– Это ещё зачем? – вскинулся Гаранин. – Какое у тебя до него дело?

– Пугачёв был у меня год назад в руках, вот и хочу покалякать со старым приятелем. Должок за ним есть: я его, отправляя в Казань, одел, а он так и не рассчитался.

– Выдумщик ты, Баженов, – хохотнул майор. – В первый день за этим ко мне не подходи. Вот уляжется вокруг злодея суматоха, так и быть, дам тебе полчаса на свидание с приятелем. Но и меня изволь не забыть посулом.

– Я, господин майор, порядку сызмала научен, – обрадовался Баженов. – Самая ценная рыба с первого яицкого обоза будет не на воеводском, а на твоём столе.

– Ты и этим владеешь, Евграф? – удивился Гаранин.

– И мы что-то да можем, – огненно взглянул на майора канцелярист. – Пойдём смотреть палатку?

Конвойный поезд с Пугачёвым был ещё в десяти верстах от Синбирска, а на Большой Саратовской улице уже давно толпились обыватели, ожидая, когда мимо них провезут донского казака, возмутившего мужиков на погибель дворянского рода. Людям благородного сословия самозванец был заведомо отвратителен, однако они, невзирая на ветреную погоду и осеннюю морось, мучаясь нетерпением, ждали увидеть его, как некоего диковинного зверя, обожравшегося человечиной и наконец-то запертого в клетку, но всё ещё свирепого и смертельно опасного.

Люди протомились в ожидании несколько часов, когда мимо них на косматых конях проехали трое казаков, которые покрикивали, чтобы все подались от дороги в сторону, а следом за ними показались гусары графа Меллина. Сам премьер-майор, пучась от гордости, восседал на огромном рыжем жеребце и поглядывал на благородных обывателей с таким неуёмным бахвальством, будто ему одному удалось загнать и схватить самозванца и сейчас он предъявляет публике свой драгоценный трофей.

За гусарами шла пехота, а далее двое коней везли одноосную телегу, на которой стояла деревянная клетка с заключённым в неё Пугачёвым. Самозванец, вопреки ходячим представлениям о нём как о человеке богатырской наружности и силы, оказался заурядным мужиком, никак не страшным на вид, искательно отвечавшим на вопросы шагавшего рядом с телегой генерал-поручика Суворова, которого весьма занимало устройство пугачёвского войска. Александр Васильевич торопился поскорее сдать узника, чтобы совершить без разведки и обдумывания стратегических последствий атаку на княжну Вареньку Прозоровскую, и, победив, отконвоировать её к аналою, – поступок, о котором он позже горько раскается.

За телегой с Пугачёвым шла сотня гренадёров поручика Москотиньева, и замыкали конвойный поезд две сотни донских и сотня яицких казаков, возглавляемые казачьими старшинами и полковниками. После прохода конвоя обыватели будто проснулись, все разом заговорили, заразмахивали руками, ведь синбиряне такой народ, который на мякине не проведёшь, и в толпе прошелестел слух, что самозванец не настоящий: не может такой плюгавец, которого им предъявили, возмутить треть России и потрясти бунтом устои державы. И многие обыватели поспешили следом за конвоем, но тот уже свернул на Московскую улицу, которую от любопытных перегородили штыками солдаты гарнизонного батальона.

Евграф Баженов успел примелькаться офицерским чинам военной канцелярии главнокомандующего, и место для встречи Пугачёва выбрал возле ворот мясниковского дома, неподалёку от своего покровителя майора Гаранина, который был главным распорядителем представления самозванца графу Панину. По его команде гусары, солдаты, гренадёры и казаки, сопровождавшие узника, оцепили мясниковский дом, телега с Пугачёвым въехала во двор, где, стоя на крыльце, самозванца ожидали генералы Пётр Панин и Павел Потёмкин. Майор Гаранин с двумя солдатами подошел к клетке, её отворили, и Пугачёва, сняв с телеги, подвели к крыльцу.

Баженов заволновался, офицеры канцелярии оттеснили его в свой последний ряд, впереди Евграфа стояли два громадного роста гвардейца, заслоняя ему обзор, но он сумел извернуться, подкатил нерасколотое полено, встал на него и сразу оказался выше всех.

– Кто ты таков? – спросил граф Панин, окидывая Пугачёва презрительным взглядом.

– Я, батюшка, Емельян Иванов Пугачёв, – глухо промолвил пленник.

– Как же ты смел, вор, называться государем? – закипая злобой, сказал граф.

– Знаю, что богу было угодно наказать Россию через моё окаянство.

Дерзость самозванца всех потрясла, и граф, спрыгнув с крыльца, коршуном накинулся на него и отвесил ему пощёчину.

– Будет драться, – произнёс, отступив на шаг от Панина, Пугачёв. – Забивайте в колодки и бросайте в яму. Я спать хочу.

Эти слова отрезвили графа. Он покраснел и, не проронив ни слова, удалился в свои покои. Следом за ним двор стали покидать зрители, а Пугачёва повели к кузнице. Там его заковали в ручные и ножные кандалы и унесли в каменную палатку, где обвязали вокруг туловища цепью, и концы её закрепили железным клином в кирпичной кладке.

Баженов уходил с мясниковского двора в некотором смятении: всегда уверенный в себе, он начал сомневаться, что совладает с Пугачёвым, тот перед Паниным выказал себя совсем другим человеком, чем тот, что стоял перед ним почти год назад. Возле каменной палатки он подождал Гаранина. Когда майор из неё вышел, Баженов на него вопросительно взглянул.

– Не знаю, как тебе подсобить, Евграф, – сказал Гаранин. – Завтра Пугачёва явят дворянству и простому люду. Но уже на следующий день им вплотную займётся Потёмкин. Палачу уже велено быть готовым.

– Битый плетью Пугачёв мне не нужен, – заволновался Баженов.

– Думаешь, что после битья он не поверит твоему вранью? – усмехнулся Гаранин. – Зря ты вокруг него хлопочешь. Всё, что он имел, у него взяли в Яицком городке. Но приходи завтра, ближе к ночи. Так и быть, дам вам пошептаться, но и ты не забудь, что посулил мне вчера.

Шагая к воеводской канцелярии, Баженов продолжал думать, что ему непросто будет совладать с Пугачёвым. Но войдя в свою комнату, окреп духом: «Быть того не может, чтобы мужик против меня устоял! Я таких ещё не видел, хотя бывали и покрепче Емельки, а его уже и без меня сломали».

На следующий день желающих посмотреть на самозванца дворян было мало. Многие отказались его видеть из-за омерзения и ужаса, которое вызывал злодей в их благородных душах, те же, кто приходил в каменную палатку, видели совсем не то, что представлялось им в воспалённом ужасом воображении. Дворяне быстро прошли, и стали пускать простонародье. Шуму возле Пугачёва прибавилось, но опять же никто к узнику не обратился. И только забежавший впопыхах синбирский исправник, человек весьма объёмистый в брюхе и короткошеий, не видя в Пугачёве ничего страшного, изумился.

– Так это Пугачёв! – сказал он громко. – Ах ты дрянь какая! А я-то думал, он бог весть как страшен!

Зверь зверем стал Пугачёв, кинулся на исправника, едва его не ухватил за горло, да цепь не дала, и как взревел:

– Ну счастлив твой бог! Попадись ты мне раньше, я бы у тебя шею-то из-за плеч повытянул!

Обыватели отшатнулись от Пугачёва, а исправнику сделалось дурно, и он осел без памяти на руки подбежавших караульных солдат.

Всех посетителей выпроводили, Пугачёв, оставшись один, примостился на овчинной подстилке и задремал. Но отдохнуть ему не пришлось: не прошло и часа, как дверь лязгнула и отворилась; в камеру, держа в руке горящую свечу, вошёл Баженов.

– Сумрачно живешь, Емельян! – ворчливо произнёс он, устанавливая свечу в шандал, и огненно воззрился на узника. – Вот беда, да ты меня не помнишь?

– Много передо мной всякого народа перебывало, – загремев железом, Пугачёв привалился к стене. – Нет, не ведаю, что ты за человек.

– А я мечтал, что ты меня сразу узнаешь, – сказал Баженов и, взяв стул, сел, а на другой стул выставил из узелка, что принёс с собой, полуштоф очищенной, солёные огурцы и ветчину. – Ты ведь бывал у меня в гостях, когда тебя привезли из Малыковки. Винюсь, я тогда тебя не попотчевал, но откуда мне было знать, что ты анпиратор Пётр Фёдорович?

– Теперь узнаю. – Пугачёв бросил алчный взгляд на вино и сглотнул слюну. – Ты тот канцелярист, что меня переправлял в Казань.

– Ну, наконец-то признал! – шумно обрадовался Баженов. – Долгонько же ты бегал! Я как услышал про тебя, что ты царь, не мог надивиться! Обвёл, всех обвёл!

– Ты ведь не просто так явился, – обиделся Пугачёв. – Говори дело или проваливай!

– Дело, говоришь… – Баженов чуть усмехнулся. – Должок за тобой имеется, ваше анпираторское величество.

– Какой ещё такой долг? – удивился Пугачёв. – Я, слава богу, никому не обязан.

– Конечно, такую малость ты мог и запамятовать, – сказал Баженов. – Но тогда я тебя крепко выручил.

– Это ж как выручил?

– У тебя малыковский сторож шубу увёл, а я тебя одел, а то бы ты до Казани не доехал, от холода точно бы околел.

– Как же, помню, дал рваный армячишко, я в нём, чтобы согреться, вприпрыжку за санями бежал.

– Вон как ты заговорил, – напустил на себя обиду Баженов. – Я тебе дал бы и заячий тулупчик, но неоткуда было взять. Но тогда ты и армяку был рад, а теперь, после царских соболей и бобров, и помнить о нём забыл.

Канцелярист распечатал полуштоф, налил половину кружки очищенной и протянул Пугачёву.

– Изволь угоститься, ваше величество! А за армячишку я на тебя обиды не держу. Хотя сейчас вижу, что не угодил тебе в тот раз.

Пугачёв взял кружку, опорожнил её и захрустел огурцом.

– Хватит сети плести вокруг да около. Вино-то недаром выставил, стало быть, я тебе нужен.

Баженов взял свечу и, подняв её на вытянутой руке, осветил крюк в потолке.

– Готовься, Емельян свет Иванович! Завтра тебя Потёмкин на него вздёрнет и зачнёт плетьми потчевать. А я тебе могу помочь, ясное дело, не даром. Палач Прошка хоть и лют к ворам, да и он человек, и его ублажить можно.

– Нечем мне его ублажать, – сказал Пугачёв. – Да и зачем?

– Экий ты строптивец, – поморщился Баженов. – Прошка может одним ударом мясо до костей вырвать, а может и видимость изобразить, только громче кричи. Если согласен, я ему заплачу, но ты, чай, многие клады имеешь? Пожертвуй одним во своё спасение.

Пугачёв, зазвенев цепью, тяжело вздохнул.

– Нет у меня кладов. Всё, что попадало в руки, отдавал людям.

Баженов удивился и не поверил. Самозванец ещё не взял Казань, но слухи о его захоронках уже гуляли по всему Поволжью.

– И ты с такими повадками кабацкого гуляки хотел стать царём?

Пугачёв нахмурился и окинул канцеляриста высокомерным взором.

– А может, тот, кто выше любого царя, дал мне такую судьбу?

– На бога киваешь? – поморщился Баженов. – Да если бы он тебя восхотел на царствие возвести, ты бы родился царём, а не висельником!

Загремев цепями, Пугачёв поднялся на ноги.

– Народ выше царя, и его глас – божий!

– Да ты и вправду дурак, – презрительно сказал Баженов. – Ты бы не о царстве думал, а о себе. Открой клад, а я с Прошкой перетолкую.

– У тебя одно на уме – золото! – вскипел Пугачёв. – Тьфу на него! Сыпал я его по сторонам, когда находил – не радовался, а терял – так не горевал.

– Вот и поведай, где терял? – насторожился Баженов. – Может, я найду, а тебе от меня помощь будет.

– Что ты заладил, как сорока про Якова! Клад, клад! Я такой клад по всей русской земле развеял, что ему нет цены!

– Опять темнишь, твоё величество! Какой клад?

– А такой, – глядя мимо Баженова, медленно произнёс Пугачёв. – Я в каждом мужике посеял догадку, что и он может стать царём.

Баженов от столь святотатственной дерзости на миг онемел, но всё-таки сумел совладать с собой. «Он вознёсся в своей гордыне до бога, а я, дурак, за ним тороплюсь, – подумал он. – Емелька хоть и побывал анпиратором, но нутро у него как было мужицким, так и осталось».

И бывалый канцелярист решился на крайнее средство: взял полуштоф, заткнул его пробкой и равнодушно вымолвил:

– Засиделся я у тебя, пора и честь знать.

– Погоди торопиться, – дрогнул Пугачёв. – Да и вино на место поставь, а то выронишь от того, что я скажу. Правду говорю: нет у меня ни одной захоронки, разве что этот случай тебе поможет…

– Говори! – почти вскричал Баженов и, торопясь, щедро наполнил кружку очищенной. – Испей, голубчик, вино прояснит память.

– Теперь слушай, – похрустев огурчиком, сказал Пугачёв. – Однова, уже за Курмышем, так крепко насели на меня гусары Меллина, что пришлось мне от них уходить, бросив обоз и всё, что у меня было.

– И где это случилось? – Баженов потряс Пугачёва за плечи. – Где?

– Сейчас, дай бог памяти, вспомню. Деревня с таким дурацким прозвищем… Да, точно, Кротковка!

– И много ты казны потерял? – упавшим голосом спросил Баженов.

– Всё, что имел, – сказал Пугачёв. – Было у меня и золото, и дорогие каменья, одних медных денег возов пятнадцать было.

– И кто это всё взял? Меллин!

– Кто его знает. – Пугачёв взглянул на полуштоф. – Но вряд ли Меллин. Он на мне как собака висел до Чёрного Яра… А ты это, того, выплесни в кружку всё, что осталось. Ведь я, наверное, последний раз в жизни вином балуюсь.

Баженов вышел из каменной палатки с ощущением человека, которого нагло обокрали. Он крепко надеялся, что Пугачёв откроет ему хоть одну свою захоронку, но тот, как оказалось, о счастье других людей и не помышлял, сыпал золото себе под ноги, а в конце отдал неведомо кому. От того богатства, которым владел Пугачёв, остался лишь зыбкий и неверный след, как за кормой лодки, но Баженов был опытным сыщиком и не дал ему потеряться. От Пугачёва он поспешил в воеводскую канцелярию и, зайдя в свою комнату, кликнул помощника:

– Викентий! Ступай ко мне!

Долгополов высунулся из своей пыточной подсобки, где жительствовал, и вопрошающе уставился на канцеляриста.

– Возьми по казённой надобности с воеводского двора двух лошадей и коляску. Я буду ждать здесь.

– Куда едем? – надевая на овчинную безрукавку просторный армяк, спросил Долгополов.

– На кудыкину гору! – озлился Баженов. – И поторапливайся!

Если бы разгульный пиит Калистрат Борзов вдруг заявился в усадьбу своего соратника по картёжным баталиям, то сразу бы его не признал: так изменился своим обличием и повадками Степан Кротков со времени их расставания. В его походке после того, как он обрёл клад, исчезла размашистость и появилась осторожная неуверенность в каждом шаге. Казалось, он не шагает, а крадётся и опускает ногу на половицу или на землю лишь после того, как будет уверен, что не провалится. Степан заимел привычку часто озираться по сторонам и при малейшем шуме втягивал голову в плечи и настороженно глядел в ту сторону, где забрякало или зашуршало. В доме отродясь не было запоров, но Кротков вдруг этим озаботился, за немалые деньги вызвал из Курмыша плотника, и тот поставил прочные запоры и замки на ставни и двери.

Былая радость от обретения клада в нём притушилась. Кроткова стали обуревать страхи, что кто-нибудь наедет тёмной воровскою ночью и его от богатства опростает, а самого пристукнет дубовой колотушкой. Страх делает человека придумчивым, и как-то Степан велел Сысою срубить возле крыльца избушку, куда посадил на цепь самого злобного во всей округе пса. Теперь к крыльцу опасался приблизиться бурмистр Корней, кобель был так лют, что поначалу и на Кроткова бросался, когда тот выходил проведать ретирадное место.

И раньше к Кроткову не заглядывали соседи, а по худому разбойничьему времени совсем стали объезжать его стороной. Бывал, и то не часто, исправник Лысков. Его Степан привечал, поскольку имел к нему интерес, чтобы выведать, где обретается Пугачёв и долго ли ещё ему осталось бегать по Поволжью от воинских команд. Платон Фомич заглядывал в Кротковку со своим умыслом: воевода не оставил затеи всучить Степану в качестве супруги «залежалую» двоюродную племянницу и после смерти Парамона Ильича передоверил это дело Лыскову.

На этот раз исправник приехал к Кроткову почти вечером и, обойдя стороной крыльцо, возле которого захлёбывался лаем громадный кобель, с заднего входа проник на господскую половину, где застал хозяина на мятой постели.

– Раненько ты собрался почивать, Степан Егориевич, – сказал Лысков, тяжело опускаясь на скрипучий стул.

– А я, Платон Фомич, ещё не вставал, – признался Кротков, накидывая на плечи халат. – Что-то меня познабливает. А что, уже поздно?

– У тебя, братец, окна ставнями заставлены, ты и времени не знаешь. Смеркается на дворе, вот!

– Стало быть, я весь день продремал, – равнодушно произнёс Кротков, позванивая в посудной горке штофным стеклом. – Отобедать не соизволишь?

– Сыт по горло, сегодня и на поминках побывал, и на свадьбе, но от чарки очищенной не откажусь.

– Ты ведь не просто так, Платон Фомич, поздно явился, а с новостью? – сказал Кротков, подавая исправнику чарку. – Изволь выкушать.

– Держись крепче, Степан Егориевич. Злодей схвачен и посажен на цепь в Синбирске.

Кротков в глубине души лелеял надежду, что Пугачёв не попадёт в плен живым, и новость его не обрадовала, даже огорчила. Лысков это заметил и удивился.

– Я, гляжу, ты не рад.

– Как же не рад! – спохватился Кротков – Голова у меня пошумливает, как бы не захворать.

– Ты так не шути, Степан Егориевич, береги себя, о тебе ведь большие люди справляются.

– Кто это справляется? – насторожился Кротков.

– Будто тебе не ведомо, – воевода. Он, братец, надежды не потерял видеть тебя среди своей родни.

– Мне ещё и двадцати пяти лет нет, – сказал Степан, укладываясь на кровать. – Я ведь не мужик, чтобы жениться так рано.

– Рано – поздно, не всё ли равно когда? – Лысков взялся за шапку. – Что воеводе сказать?

– Ничего не говори, Платон Фомич! Я в скором времени совсем отсюда уеду в Москву.

– Это что же ты позабыл в Москве? – удивился Лысков.

– Я же насквозь хворый, – прикинулся сиротой Кротков. – У меня и в отпускном паспорте это прописано.

– И в чём твоя болячка?

– Так и быть, скажу. – Кротков взял со стольца паспорт и подал исправнику, который, нацепив на нос круглые очки, подошёл к свече и, шевеля губами, стал вычитывать казённую бумагу.

– Что это за хворь такая, «анурезис»? Не французская ли болячка? – невольно отстранился от Степана исправник.

– Что-то вроде этого, – не стал говорить правду Кротков. – Но я не заразный. Так и скажи воеводе, что Степан Егориевич Кротков ему за честь кланяется, но исполнить его волю не в силах.

Платон Фомич так заспешил, что отказался от предложенной ему чарки очищенной. Проводив его до коридора, Кротков облегчённо вздохнул. У него появилась надежда, что воевода от него отвяжется навсегда вместе со своей задержавшейся в девках двоюродной племянницей.

Мимо Кроткова прошёл молодой мужик с охапкой дров в руках, свалил их возле печки и полез кочергой в поддувало. Степан двинулся в зал, где на столе его ждал ужин. Он сел на стул, оторвал от куриной тушки крылышко и потянулся к вину. «Не грех выпить за Пугачёва, – подумал Степан. – Его сейчас, наверно, на дыбе горячим железом потчуют. Стало быть, и моё счастье сейчас на кону: спросит его следователь, куда он подевал золото, он тотчас на меня укажет, и быть мне в розыске».

Кротков выпил налитую чарку очищенной, закусил всей курицей, и настроение у него улучшилось. «Только бы анпиратор сам не начал болтать о своём кладе, – стал питать надежду Степан. – Сейчас следователям не до золота и медных пятаков. Они ищут, кто подучил его напялить на себя личину покойного Петра Фёдоровича, а если Пугачёв укажет на французов, то такая сумятица начнётся! Государыня выкажет афронт французскому королю и начнёт уличать его перед всеми европейскими самодержавцами в союзе с заведомым вором. Людовик, конечно, станет отбрехиваться, за этим шумством о золоте если и вспомнят, то не о моём, а о том, что французы сыпали Пугачеву на раздутие бунта. А там, глядишь, и войнишка с французами случится, анпиратора, чтобы не сбежал, жизни лишат, а про меня так и не проведают».

В последние дни, мучимый недобрыми предчувствиями, Кротков опять приблизил к себе Сысоя и велел ему по ночам спать не подле своей бабы, а в зале, чтобы барину было спокойней от его посапывания и похрапывания за дверями комнаты. Мужик являлся, когда совсем стемнеет, раскидывал овчину возле печи и заваливался на боковую, но сегодня он пришёл раньше обычного и сказал, что бурмистр Корней впал в беспамятство, а когда приходит в себя, зовёт барина.

– Что, совсем плох старик? – спросил Кротков.

– Меня, господин, за тебя принял, стал говорить о деньгах, что в скирдах попрятаны.

Кротков крепко обеспокоился этим известием: из-за болезненной болтливости Корнея слухи о кладе могли, как клопы, расползтись по усадьбе и деревне, а там выйти на проезжую дорогу и попасть в уши разбойникам, число которых, хотя Пугачёв уже сидел на цепи, нисколько не уменьшалось и они спокойно разгуливали по всей округе.

Корней на усадьбе имел свою избу, и Кротков в сопровождении Сысоя скоро был в ней. Старая баба, жена бурмистра, метнулась барину в ноги, но он её живо выпроводил за дверь и подошёл к Корнею, который головой к образам лежал на лавке с закрытыми глазами. Лишь прерывистое дыхание говорило о том, что старик жив. Кротков коснулся ладонью его лба и тотчас её отдернул: его руку опалило почти ледяным холодом – стало быть, смерть уже почти убаюкала жизнь Корнея в своих объятиях, и скоро ещё один свидетель кротковского обогащения унесёт эту тайну в могилу.

Не тревожа старика, Степан неловко сел на скамью, она задралась одним боком, потом бухнула по полу.

– Барин, Степан Егориевич, – послышался слабый голос больного. – Христом богом прошу, те деньги, что в скирдах попрятаны, отдай на построение храма. Мужикам раздавать – им же во вред, тебе они без надобности, казне отдать, так пока они до неё дойдут, их разворуют. А будешь храм строить, так строй сам или доверь Сысою, а попам и пятака не давай в руки, поповского брюха не набьёшь, оно из семи овчин сшито, так твой покойный тятенька говаривал, он в бога веровал, а попов звал только по нужде.

– Для себя что просишь? – спросил Кротков.

– Всё, что хотел, я у тебя попросил, – прошептал Корней. – А ты, Сысой, как станешь бурмистром, приглядывай за моей старухой, чтобы у неё на всяк день была чашка щей да кусок хлеба.

– Не позднее утра отойдёт старый, – сказал Сысой, когда они вышли из избы.

Но Кроткова Корней уже не занимал. Он сызмала привык смотреть на своих рабов без всякого сочувствия, полагая по барскому рассуждению, что мужицкому роду нет переводу, он как трава: чем её сильнее топчешь, тем она гуще растёт.

В коридоре Сысой покинул барина и побежал за своей овчинной подстилкой. Оставшись один, Кротков почувствовал себя брошенным сиротой и не решился сразу войти в зал. Он приоткрыл дверь и присмотрелся к теням, которые от огня из печи метались по стенам и потолку. Всяк видит то, что у него всегда на уме, и, протиснувшись в зал, Степан сразу узрел в тени, что металась по потолку, огромную мужицкую руку с зажатым в кулаке кривым ножом. Некоторое время Кротков, как зачарованный, глядел на занесенный над ним нож, затем шагнул к печи и открыл настежь дверцу.

– Место тебе нагреваю, – сказал он, когда в зал со смятой овчиной в руке вошёл Сысой.

За день Степан и выспался, и вылежался, сна у него не было ни в одном глазу, но он не скучал и, чтобы прогнать бессонницу, предавался тешащим его душу раздумьям, которые с тех пор, как он заимел сокровище, стали для него снами наяву, поскольку в них не было лживой выдумки, и всё то, о чём бы Степан ни мечтал, имело под собой настоящее золотое обеспечение. На какое-то время он прогонял от себя страх потерять богатство и уносился мечтой в будущую жизнь, но, странное дело, став богачом, Кротков уже не хотел мечтать о мотовстве, карточных баталиях и диких попоищах в окружении пассий. Не потратив ни одного полуимпериала из своего золотого запаса, он с явной неохотой расходовал его даже в своих мечтах, и нет-нет в памяти всплывала похотливая думка заиметь ещё один клад, не менее значительный, чем тот, что покоился в ретирадном месте.

Но сегодня Степану думалось не об этом. Его нечаянно осенило, что в России быть богатым опасно, здесь можно в любой миг лишиться состояния по воле государя или утратить его в пучине мужицкого бунта, как это случилось со многими помещиками совсем недавно. «А что, если уехать с моим богатством в Европу? – возмечтал Кротков. – Там понадёжнее, чем здесь, жить можно. Прикупить французских или немецких крестьянишек, разумеется с землёй, и зажить в своё удовольствие в рыцарском замке с видом на виноградные поля и померанцевые рощи. Одна беда – говорить по-ихнему не умею, в усадьбе у батюшки не до французского было, пьяный дьякон всё темечко исклевал, пока я с грехом пополам осилил русскую азбуку, а неучу в Европе делать нечего, мигом разденут и пустят по миру голым. Что француз, что немец – каждый норовит обнести нашего русского дворянина какой-нибудь замысловатой хитростью и прогрызть дыру в его кошеле; нет, я уж лучше в России со своим золотом буду маяться…»

Эти, уже привычные ему, мечтания мало-помалу расслабили и усыпили Кроткова. В зале на овчинной подстилке посапывал и похрапывал Сысой, усадьба безмятежно предавалась сну, только сторожевой пёс в своей рубленой избушке временами стряхивал с себя дрёму и вслушивался в звуки ночи, но и он не учуял, как со стороны огорода к заднему крыльцу неслышно подкрались трое разбойников, проволочным крючком отодвинули на двери засов и проникли на барскую половину дома. Двое налётчиков навалились на Сысоя и, забив рот соломенным жгутом, стали его вязать, а их предводитель Фирска Тюгаев возжёг свечу и вошёл в комнату хозяина, который, ужавшись спиной в стену, растерянно хлопал глазами.

– Ты с какого такого рожна возлёг на мою постель? – мрачно сказал Фирска. – А ну, брысь с моего места!

Степан бочком-бочком дополз до края кровати, нащупал босыми ногами холодный пол и рванулся к двери, но, влетев лбом в широкую грудь мужика, который стоял на пороге, был отброшен к стене и едва устоял на ногах.

– Мокей! – позвал Фирска. – Пошарь в сундуке, бары золото близ себя держат.

Мужик подвинул сундук ближе к свету, нашарил запор, рванул его, но не осилил железа. Тогда он сунул руку за полу армяка и вынул топор, который, сверкнув навострённым лезвием, поверг Кроткова в ужас. Сорвав запор, мужик открыл крышку и сразу ухватил кошелёк с деньгами. Фирска вырвал у него добычу и потряс возле уха.

– Не пустой! – радостно возвестил он и, повернувшись к Степану, ощерился. – Только мы, барин, не за твоей казной явились!

– У меня других денег нет, – дрожа, сообщил Кротков.

– Полно врать! Мокей! Кирша! Перетрясите здесь всё, пока я со своим барином перетолкую.

Он подошёл к Кроткову, взял его за руку и вывел в зал, где, пытаясь освободиться от пут, перекатывался с боку на бок Сысой.

– Не путайся под ногами! – злобно крикнул Фирска и пнул мужика в бок.

– А ты не боишься, что я сейчас кликну людей? – пробормотал Кротков.

Захохотав, Фирска внезапно осёкся и впился в барина узкими глазками.

– Я единожды боялся, когда первый раз человека жизни лишил. Ждал, что вот-вот бог меня покарает за душегубство. Но ему не до меня было: государь в тот день сразу тридцать дворян повесил. А ты громче кричи свою дворню. Я им велю скалками, поварёшками и пестиками забить тебя до смерти. Вот и узнаем, чьё слово сильнее – твоё или моё. Зови!

– А ведь ты, Фирска, добра не помнишь, – пролепетал Кротков. – Я тебя мог забить плетьми до смерти, но отпустил на четыре стороны.

– Если бы я это забыл, то тебе давно бы не жить, – сказал Фирска. – Я пока обходил стороной твою усадьбу, но ты, лиходей, покусился на государеву казну.

– Нет у меня ничьей казны! – взвизгнул Кротков.

– Не визжи, как свинья, тебя ещё не режут. – Фирска схватил Степана за горло. – Говори, где укрыл государеву казну?

В зал вошёл Мокей, с головы до ног осыпанный перьями из разорванных им подушки и перины.

– Всё растребушил, но пусто.

– Гляньте, ребята, ведь это, кажись, золото! – послышался весёлый голос Кирши, который обшаривал посудный шкаф. В руке он держал медную братину и постукивал серебряной чаркой по её золотистому боку. – Тут ещё такие имеются. У кого мешки?

Мокей распахнул армяк и вытащил из-за пояса мешок. Кротков молча поглядывал, как в него нагрузили всю, что нашлась, посуду, и надеялся, что разбойники удовлетворятся этой добычей. Но Фирска не забывал, зачем он сюда явился. Он неожиданно подскочил к Кроткову, ударом кулака сшиб его на пол и стал пинать сапогами. Извергая пузыри кровавой пены, Степан завопил. Сысой, видя мучения своего господина, обозлился, выплюнул изо рта соломенную затычку и крикнул:

– Оставь, изверг, барина! Так и быть, отдам тебе клад!

Разбойники сначала опешили от упавшего на них счастья, потом бросились к Сысою, разрезали на нём путы и поставили на ноги.

– Веди к захоронке! – потребовал Фирска.

– Её недолго искать, – ответил Сысой. – Как раз посередке правого ряда скирд.

– Так что, клад в снопах укрыт? – удивился Фирска. – Кирша, сторожи барина, мы мигом вернёмся.

– Как бы вы того, не ушли без меня, – засомневался разбойник.

– У тебя же в ногах мешок с золотой посудой, – сказал Мокей. – Если мы сгинем, она твоя.

Мокей и Фирска подхватили Сысоя под руки и поволокли на выход. Кротков лежал на полу с закрытыми глазами, не уразумев ещё толком, что с ним случилось и где он находится, но скрип сапог оставшегося его сторожить разбойника скоро поведал ему, в чьей власти он находится. Киршу занимала богатая добыча, он вынул из мешка медный кувшин и стал постукивать по нему серебряной ложкой, стараясь извлечь из посуды плясовой мотив. Кротков привстал с пола и на карачках пополз к окну, сорвал с него занавеску и начал утирать с разбитого лица кровь.

– Что, барин, полегчало? – продолжая постукивать, крикнул Кирша.

Кроткову действительно полегчало, он понял, что Пугачёв совсем недаром навязал ему возы с медными деньгами, и это он сделал для того, чтобы Кротков заслонил ими ворам дорогу к настоящему золотому кладу. «А я ещё клял анпиратора за бочки с медью, – подумал Степан. – Фирска забил бы меня до смерти, но услышал о кладе и кинулся к нему сломя голову».

Долгополов поспешил на воеводский двор снаряжать коляску, а Баженов сел за свой стол, обхватил ладонями голову и задумался. По своей службе Евграф хорошо знал уезды, которые входили в провинцию, он часто выезжал в них на розыск преступлений и скоро вспомнил, что бывал в Кротковке один раз, правда проездом.

– Кротковка, – произнёс он вслух. – Стало быть, ею владеет головинский родственник, мой знакомец. Ужели этому хворому гвардии солдату и досталось пугачёвское золото?

Баженов был памятлив, и он живо представил свою последнюю встречу с Кротковым в начале зимы, когда ему удалось почти притиснуть гвардейца к стенке и запустить следовательские когти в его подозрительное нутро. Заметно тогда дрогнул Кротков, потому и бежал из Синбирска. Видимо, тянутся за ним петербургские грешки, которые он старательно прячет от чужих глаз. Явно чем-то замаран, и такому хлюсту свалилось на голову неслыханное богатство! Баженов злобно ударил кулаком по столу и поклялся себе, что выжмет из Кроткова до последнего пятака всё, что у него припрятано.

Надо было озаботиться сборами в дорогу, и он достал из ящика два пистолета, снарядил их порохом и пулями, наполнил зельем пороховницу из бычьего рога, уложил в замшелый мешочек с два десятка пуль, осмотрел саблю и прикрепил её на пояс. Из верхней одежды он выбрал короткую шубу и овчинную шапку, снял сапоги и сменил пропотевшие носки на сухие, затем сел к столу и, положив перед собой лист бумаги, выписал на себя и Долгополова служебное предписание для проведения разыскных действий по заданию воеводы, подпись которого Баженов наловчился исполнять лучше коллежского секретаря Панова.

В своих делах Баженов имел большую свободу и при особых обстоятельствах мог начинать розыск самостоятельно, по своему почину, но никогда этим во вред службе не пользовался, однако сегодня был как раз такой случай, когда о делах нужно было забыть, ведь другой такой явной возможности одним махом разбогатеть, и Евграф это знал точно, у него не будет. Он написал воеводе Панову небольшую записку, в которой уведомил своего начальника, что срочно отбыл по неотложному делу, о коем известит его тотчас по своему возвращению, и оставил её у дежурного канцеляриста.

Долгополов задерживался, но Баженов знал, что он его не подведёт, поскольку был неоднократно испытан им в опасных и щекотливых обстоятельствах, где неизменно проявлял твёрдость и выдержку. Канцелярист считал Долгополова своей собственностью, потому что в молодом бродяге, уже назвавшем себя Иваном, не помнящим родства, который попал ему в руки во время облавы на воров в синбирском предместье Тути, Баженов разглядел себе помощника в палаческих и сыскных делах, взял его в подручные и не ошибся. На других канцеляристов, даже на начальников отделений канцелярии, Долгополов поглядывал волком, а перед Евграфом, особенно когда тот устремлял на него свой огненный взор, он сникал и был совсем ручным, всегда смотрел начальнику в рот, готовый выполнить любое приказание.

Запрягать лошадей Долгополову приходилось не часто и, взявшись за дело, он в темноте перепутал упряжные ремни, так что пришлось звать на подмогу конюха, который был недоволен, что его потревожили и извлекли из тёплой конюховки. Он взялся Викентия учить и, будто нарочно, тянул время, пока не получил крепкий тычок под рёбра, после чего сразу быстрее зашевелил руками и ногами.

– Ты где так надолго увяз? – сказал Баженов, усаживаясь в коляску.

– Как поедем? – равнодушно спросил Долгополов, не заметив недовольства начальника.

– Пока на Курмыш, а там видно будет.

В коляске лежала попона, и, укутав ею ноги, Баженов предался поначалу лёгкой дрёме, а потом уснул и открыл глаза, когда рассвело, на постоялом дворе заштатного городка Тагай. Долгополов был занят кормёжкой лошадей. Кроме них, проезжающих не было, ещё не многие, опасаясь пугачёвских ватаг, отваживались пускаться в дорогу.

До Кротковки было ещё не менее пятидесяти верст пути, и как Баженов ни торопил своего возницу, а тот как ни понукал лошадей, ночь они встретили в глухом лесу и смогли только добраться до небольшой деревушки. Там же едва достучались, пока их впустил в своё прокопчённое дымом курное жилище хозяин, хмурый мордвин, знавший по-русски всего несколько слов.

Баженов с трудом смог от него добиться ответа, что Кротковка совсем рядом, и, утомлённый тряской дорогой, не раздеваясь уснул на лавке.

Долгополов, казалось, не ведал усталости. Ещё в потёмках он запряг лошадей и поджидал Баженова во дворе. Лёгкий утренний морозец взбодрил Евграфа, а скорая встреча с Кротковым возбудила в нём охотничий азарт бывалого сыщика. «Неплохо будет его взять тёпленьким в постели, со сна он сразу не сообразит, как ему отпираться и врать, и без битья укажет на захоронку, – размышлял Евграф. – А будет запираться, так Викентий его живо образумит».

Когда коляска въехала на бугор, предутренний сумрак стал понемногу рассеиваться и, встав на коляске во весь рост, Баженов смог рассмотреть выглядывающие между полос тумана и печного дыма крыши изб, а на краю небольшого озера – помещичью усадьбу, заставленную с одной стороны скирдами, а с другой – амбарами, к которым примыкал большой огород.

– Вот мы, Викентий, и приехали, – довольно промолвил Баженов. – Придерживай лошадей, а то спуск-то крутоват.

Он хорошо знал, как живут помещики: парадный вход закрывают и крепко сторожат, а с заднего крыльца заезжай к ним хоть на телеге, двери открыты настежь, дворня туда-сюда бегает, чужого человека увидят и не удивятся, потому что привыкли жить в проходном дворе. Долгополов давно усвоил охотничьи повадки своего начальника и, не доехав до амбаров, погнал лошадей вскачь, осадил коляску возле заднего крыльца и устремился вслед за Баженовым в дым и пар кухни, на бегу сшиб, без всякого на то умысла, кухонного мужика, который стоял на его пути с чугунным котлом в руках, и выбежал в коридор, где увидел канцеляриста, приникшего ухом к дубовой двери. Баженов, не оборачиваясь, поманил его рукой к себе.

– Там кто-то похрюкивает, – прошептал он. – Гляди, Викентий, в оба.

Евграф отступил в сторону, и Долгополов ударил в дверь плечом, чего не следовало делать: незапертая дверь слишком легко распахнулась, и помощник канцеляриста чуть ли не кувырком влетел в зал под ноги Кирше. Разбойник не растерялся и схватился за нож, но Долгополов был скорее и хватче, он так шибанул его головой в грудь, что Кирша, ударившись о стену, сполз на пол, посучил ногами и затих.

– Весело живёшь, Степан Егориевич! – сказал, переступив порог, Баженов. – Знаю, что меня ты в гости не звал, а этот что, тоже такой же?

Степан хлюпнул кровавой юшкой во рту и попытался подняться на ноги, но они его не держали.

– Ба! Да ты совсем плох! – жалостливо воскликнул Баженов. – Викентий, усади барина на стул.

Евграф подошёл к Кирше, легонько попинал его и вернулся к столу.

– Твой гость крепко уснул, а мы тем временем с тобой, Степан Егориевич, потолкуем.

– Какой сейчас толк, – воскликнул Кротков. – Я свет едва вижу.

– А тебе и не надо его видеть, – ухмыльнулся Баженов. – Мы с тобой заглянем в потёмки, туда, где ни зги не видать, и всё там увидим, а коли не увидим, то уж точно нащупаем.

– О каких потёмках ты говоришь, Евграф? – насторожился Кротков.

– Как о каких! – хохотнул Баженов. – Ты что, анпираторское золото не зарыл в землю, а на свету держишь? Да, чуть не запамятовал, Емельян Иванович велел тебе кланяться.

– Какой ещё такой Емельян Иванович? У меня таких знакомцев не бывало.

– Как не бывало, а Пугачёв? – огненно воззрился на поникшего хозяина Баженов. – Когда милости у его анпираторского величества искал, так, поди, спины перед ним не разгибал, теперь же заимел от него богатство и нос в сторону воротишь. А он мне намедни говорил, что хотел тебя в свои графы и канцлеры пожаловать, да не успел.

– В какие ещё канцлеры! – попытался встряхнуться Кротков. – Ты заговариваешься, Баженов! И не мог ты видеть Пугачёва.

– Откуда бы я тогда о твоём счастье проведал? Вчера мы с анпиратором распили полуштоф очищенной в его новых апартаментах, под присмотром майора Гаранина и взвода караульных солдат. Должен тебя утешить, Пугачёв пожалован железными регалиями: кандалами и цепью. Ты доволен?

– Мне-то какое до всего этого дело! – крикнул, вскочив со стула, Кротков. От натуги у него опять пошла носом кровь, вид которой всегда был Баженову неприятен, и он повернулся к Долгополову:

– Сделай что-нибудь, Викентий, дай ему мокрую тряпку, что ли!

Подручный сыщика поспешил исполнить приказ начальника, а Евграф сел рядом с Кротковым.

– Мы ведь с тобой свойственники, Степан. Я это помню и не хочу брать тебя в казённый розыск. Что нам помешает сговориться между собой, полюбовно разделить золото, и, если хочешь, забудем друг друга навсегда.

– Нет, ты не человек, Баженов, – прошептал Кротков. – Ты – пиявка! Нет, ты – клещ! Впился и сосёшь мою душу. Но нет у меня золота, и Пугачёва я не знаю. Он, поди, на дыбе был, когда ты с ним вино пил, но я ведь не самозванец. Так зачем ты ко мне лезешь?

– Как зачем? – холодно произнёс Баженов. – Я возьму золото, а ты ляжешь на то место, где оно было…

Резкий скрип двери заставил Баженова обернуться и вскочить на ноги: разбойник, которого он счёл неживым, опамятовался и кинулся бежать. Евграф рванул за ним следом, в сенях столкнулся с Долгополовым. Они выскочили на крыльцо и в ужасе отступили: сторожевой пёс взял Киршу в клыки и, сорвав с него армяк, рвал разбойника на клочки, не оставив ему никакой надежды на спасение.

– Фирска! Мокей! – вопил Кирша, и друзья его услышали. Они были вне себя от счастья, когда Сысой разметал перед ними снопы и явил две телеги с бочками медных денег. Мокей быстро привёл лошадей, их запрягли и собирались ехать к помещичьему дому, как раздались дикие вопли Кирши, и Фирска по гнёту ловко влез на стог, откуда увидел крыльцо и на нём явно чужих людей.

– Гони! – заорал он, упав на свою телегу. Мокей, схватив вожжи, дико вскрикнул, и лошади помчали медную казну прочь от кротковской усадьбы.

Кирша уже перестал вопить, когда Баженов над ним сжалился: сбежал с крыльца, выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил жадно терзающему свою добычу псу в ухо.

– Это его ватажные друзяки были возле скирд? – спросил Баженов. – Что они там поделывали?

– А мы сейчас у мужика узнаем про это, – сказал Долгополов, указывая на Сысоя, который спешил на выручку своему господину.

Викентий хотел задержать мужика на крыльце, но тот прорвался в сени и в зал втащил Долгополова на себе.

– Слава тебе, господи! – вскричал Сысой. – Какое счастье, что ты, барин, живой!

– Жив, да не совсем, – угрюмо сказал Кротков, уже догадавшись, что случилось с медными пятаками. – Напали на меня одни разбойники, затем нагрянули другие. Что же, теперь ждать третьих?

– Да ты и взаправду ожил, – сверкнул на Степана огнистым оком Баженов. – Шутить изволишь? Тогда, Долгополов, неси кандалы! Твой анпиратор скучает в каменной палатке, вот ты его и развеселишь. Что стоишь, Викентий, столбом, поторапливайся!

– Какие ещё кандалы! – уже по-настоящему ужаснулся Кротков. – Да подавись ты, Евграф, пугачёвским кладом! Да, был он у меня, а теперь нет! Скажи, Сысой, что Фирска уволок клад; может, мужику поверят, раз дворянское слово не имеет уже цены.

Баженов метнулся к Сысою и схватил его за грудки.

– Говори, навозный опарыш, куда подевалось сокровище?

– Так это… Фирска с друзяком на двух возах только что его увезли. Ты, барин, и сам, чай, это с крыльца видел, как было…

Баженов яростно скрипнул зубами и, оттолкнув Сысоя, устремился к двери, Долгополов от него не отстал, они выбежали на крыльцо и спохватились: их коляска стояла с другой стороны дома. Пришлось им через высохшие лопухи и крапиву обегать его кругом. Долгополов схватил лошадей под уздцы и, вздыбливая, повернул их к дороге, Евграф с разбегу завалился в коляску, и погоня помчалась по горячему следу похитителей пугачёвского клада.

Крестьянские лошадёнки, на которых Фирска и Мокей уходили от погони, поначалу бежали резво, но скоро стали задышливо прихрапывать, взмокли и, как их ни настёгивали, пошли шагом, роняя на мёрзлую землю мыльную пену.

– Погоди, Фирска! – крикнул со своего воза Мокей. – Так мы никуда не убежим. Золото надо прятать, пока его у нас не отняли.

– И куда же мы его зароем? – спросил, оглядываясь, Фирска. – Надо найти такое место, чтобы люди туда не хаживали.

– Ты у нас всему голова и заводчик, вот и думай. Да торопись! Те господа, что стояли на крыльце кротковского дома, уже за нами бегут.

– Тогда езжай за мной, – сказал Фирска и направил свою лошадь в сторону Чёрного леса.

Вначале им ехалось без помех, тропа была достаточно широкой, чтобы по ней проходил воз, но скоро лес загустел, телеги то одной оглоблей, то другой стали цепляться за ветки, пеньки и толстые корни накренивали их то на один бок, то на другой, тяжёлые бочки елозили по телеге и шатались, подталкивая друг дружку к самому краю.

– Фирска! – не выдержал Мокей. – Куда ты меня ведёшь?

– А ты здесь ни разу не бывал?

– Нет, а что тут?

– Сейчас узнаешь, – сказал Фирска и, взяв лошадь под уздцы, вывел её на поляну, где стоял обгорелый сруб, и неподалёку от него шелестел берестой берёзовый крест над свежей могилой. – Это то место, где жил кудесник Савка-бог, пока исправник Лысков на него с солдатами не наехал. Избу сжёг, а самого убил. А разве в твоих краях таких знахарей нет?

– Как нет, но всё больше не мужики, а старухи.

– Сюда сейчас люди не ходят, – пояснил Фирска. – Здесь и укроем клад, а после возьмём. Торопись, Мокей, если хочешь богатства!

Не меньше злодеев жаждал обрести сокровища и канцелярист Баженов. Он покрикивал на Долгополова, чтобы тот поторапливался, но возы разбойников как в воду канули. На дороге они встретили мужика, который шагал рядом с телегой, нагруженной сухими сучьями. Завидев господскую коляску, он остановил воз и, сняв шапку, низко поклонился.

– Не видел ли сейчас два воза с бочками? – грозно спросил Баженов.

– Не встречал, – промямлил мужик. – Не было никого.

– Разворачивай коляску, Викентий! – велел Баженов. – Поезжай не быстро и поглядывай на обочины, где-то они повернули в лес.

Страх потерять добычу обострил чувства преследователей. Первым следы от колёс увидел Долгополов. Канцелярист выскочил из коляски и склонился над ними, как гончий пёс, только что не обнюхивал.

– Это они, – поднял голову Баженов. – Здесь прошли два тяжёлых воза.

Скоро следы злодеев обнаружились и на сломанных ветках, ссадинами от телег на деревьях и ещё тёплым конским шевяком посреди колеи.

– Боюсь, мы их распугаем, – остановив коляску, сказал Долгополов. – Надо оставить коней здесь и догонять пешими. Так будет и скорее, и тише.

Стараясь не шуметь, они достигли поляны, на которой находился сгоревший сруб Савки-бога. Рядом с горелой избой стояли две телеги. Одна уже была порожняя, а с другой разбойники, натужась, снимали бочку с деньгами. Они были так заняты делом, что свою смерть увидели, когда она была уже рядом с ними. Баженов выхватил пистолет и нацелил его на Мокея. Фирска успел нырнуть за телегу и кинулся бежать, но Долгополов в несколько огромных прыжков его настиг и сгреб за шиворот. Разбойник схватился за нож, однако Викентий другой рукой уже взял его за штаны, поднял над собой и со всего размаха ударил головой о корявую и толстую осину.

– От кого узнал про сокровище? – грозно спросил Баженов.

– От Фирски, – вякнул Мокей.

Однако того расспрашивать было поздно, и Баженов убил разбойника точно так же, как пса возле крыльца кротковского дома, – выстрелом в ухо.

Долгополов подошёл к нему весёлый: он взял у Фирски за пазухой кошелёк с деньгами, заглянул в него – золотые.

– Ловко ты его свалил, – сказал он, пнув мёртвого Мокея. – А я привык голыми руками обходиться.

Баженов смотрел на него безумным взглядом. Он только что заглянул в бочку и понял, что они убили людей не за золото, а за медные пятаки. Долгополов от этой новости не сник, а даже развеселился.

– Стало быть, тебе эти деньги не нужны?

– Велика ли в них корысть! Тут всего чуть больше тысячи рублей! – вскипел канцелярист. – Разве это богатство?

– И этого хватит, чтобы умному человеку разжиться, – сказал, посмеиваясь, Долгополов.

– Хватит врать! – рассердился Баженов. – Забросай бочки хворостом и поторопимся к Кроткову.

– Мне этого хватит. А Кротков, верно, уже убежал из усадьбы. Он мне не показался дурнем.

– Ты что, Викентий, ополоумел? – затопал ногами Евграф. – Или ты супротив меня вздумал пойти?

– Утомил ты меня, Баженов, – процедил сквозь зубы Долгополов. – Уже два года, как моя жизнь стала смеху подобна. Я, природный вор, у сыщика на посылках.

– Не будь моей к тебе милости, ты бы под кнут пошёл и с рваными ноздрями гнил в демидовском руднике.

– А ты, канцелярист, здесь сгниёшь, – усмехнулся Долгополов.

Баженов дёрнулся, чтобы выхватить из-за пояса пистолет, но не успел: Долгополов уже крепко ухватился костлявыми пальцами за его горло и сломал хрящи.

– Теперь мы квиты!

Он пробыл на пожарище почти до сумерек, зарывал трупы, прятал бочки в ямах, заваливал их землёй, травой, сучьями. Трудился он не спеша и, закончив работу, выпряг лошадей и повёл их к коляске, которая была спрятана на полпути до проезжей дороги.

Ужас, изведанный Кротковым от нашествия на его дом разбойника Фирски и канцеляриста Баженова, не обезножил обладателя пугачёвского золота, а побудил его к поспешному бегству.

– Сысой! – вскричал он, едва только за Долгополовым захлопнулись двери. – Закладывай коляску! Не дай бог, если ещё кто-нибудь явится за кладом, я этого не переживу.

– Сколько же ещё нам бегать? – недовольно пробурчал Сысой. – Год уже пробегали, когда же всё это кончится?

– Не ворчи. Пока Пугачёва не казнят, нам отдыху не будет. Ты лучше глянь, не очень мне лицо разнесло, а то я носа не чувствую?

– Бывает и хуже, – сказал Сысой, оглядев барина. – Губы раздуло да синь под глазами. Заживёт, как на собаке. А что, ты, барин, меня опять за собой потащишь?

– Только до Курмыша, а там я на ямских поеду. А ты не стой. Не слышал, что я сказал?

Когда за мужиком затворилась дверь, Кротков повернулся к зеркалу, поразглядывал себя, надел кафтан и вышел в коридор. Возле кухни он нашёл старый черенок от лопаты и поспешил на крыльцо. Кротков не мог себе позволить покинуть усадьбу, не удостоверившись, что на его захоронку никто не покушался и клад цел. Оглядевшись и убедившись, что за ним никто не подглядывает, он юркнул в ретирадное место и стал нащупывать через дыру захороненные в потайной яме кули с богатством. Всё было цело, и Степан подивился сметливости Пугачёва, указавшего ему такое удобное место для клада.

«Я не могу ему желать худа, – подумал Кротков. – Но пока он жив, клада вынимать нельзя. Надо ждать его смерти, а казнят его только в Москве, чтобы вернее убедить народ в гибели самозванца».

Отправляться в дорогу без съестных припасов было бы безрассудством, и Кротков велел снарядить ему погребец, не забыв положить туда ветчину, варёную баранину, солёное сало и прочие питательные разности и, конечно, штоф очищенной, чтобы было чем делать примочки к синякам и ссадинам, от которых Степан надеялся освободиться ещё до приезда в Москву. Имевшуюся у него казну он решил не оставлять на произвол случая, и хотя она была немаленькая – более тридцати тысяч, Кротков её всю разместил: и на себе, и в походном сундуке. Он ещё не знал, на что ему могут понадобиться эти деньги, но, имея их, Степан чувствовал себя увереннее. Встреться ему на пути его петербургские гонители – немец Зигерс и карга Саввишна, он бы перед ними не дрогнул, а рассчитался лёгким движением руки, сыпанув им весь долг, да ещё и с процентами, ничуть не мелочась. Пусть знают кротковскую породу! А капитану Корсакову, который его больно обидел на выезде из Петербурга, Степан непременно бы сделал кукиш, пусть и в своём кармане. Он уже не нуждался в службе. Золото сделало его и на самом деле вольным русским дворянином. Он мог жить себе в усадьбе, а мог и поехать, куда заблагорассудится.

Но разнеживать себя сладкими мечтами времени не было, Сысой не поторапливался, и Степана вдруг обожгла догадка, что Баженов, найдя в бочках медные пятаки, уже мчится назад в усадьбу, обдумывая, как отомстить за обман хозяину. Он скоро облачился в шубу, взял шапку и, встретив на пути Сысоя, поспешил к коляске. Узнав об отъезде барина, отовсюду выбрались дворовые люди. Они были рады остаться одни и жить вольготной жизнью без хозяйского глаза.

В Курмыше избу почтовой станции срубили недавно и не успели её загадить. Бывалый ямской староста сразу, по вытертой шубе, определил, какого полёта дворянин к нему явился, и повёл себя важно, снисходительно объявив сразу впавшему в смущение приезжему, что сегодня лошадей не будет, но есть комната для господ и он может в ней получить за полтинник лавку для ночлега. Кротков подивился дороговизне, но возмущаться не стал, простился с Сысоем, походил вокруг да около ямской избы, поглядывая с бугорка на заштатный городок, над которым уже крупно вызвездило небо, справился у проходившего мимо мужика, когда будет готов кипяток, и, узнав, что вода кипит ключом, отправился вечерять.

Кротков недавно у проезжего купца разжился чаем и, вызывая зависть у жевавшего чёрствую булку канцелярского чина, соседа по лавке, заварил чай и, после ветчины, отдуваясь и причмокивая, выпил три чашки, убрал посуду в погребец и завалился спать в надежде, что завтра, с ветерком, покатит в сторону Владимира на ямских, но этого не случилось. Ямской староста огорошил его известием, что ни сегодня, ни завтра, ни через неделю свободные лошади вряд ли будут, почти все они загодя определены под казённые надобности: из Москвы во все поволжские города, которые были охвачены пугачёвским бунтом, поспешали курьеры с важными вестями и документами. Это были лихие офицеры небольших чинов, отличавшиеся крепкими седалищами, способные без отдыха выдержать тысячевёрстную скачку, отъявленные сквернословы и драчуны, от коих пострадал не один ямщицкий затылок и не одна смотрительская борода. Кротков путешествовал по своей воле и тягаться с казёнными людьми не мог. Проходил один день за другим, а он всё сидел на одном месте, безнадёжно выглядывая в окно, за которым уже запуржила ранняя в этом году зима. Убывало светлое время дня, убывали и съестные припасы, а за деньги, кроме пустых щей, ничего добыть было невозможно.

Кротков стал уже подумывать, что удача, сопутствовавшая ему без устали на протяжении года, бесповоротно его покинула, уже намеревался купить какую-нибудь лошадь с санями и взять самому вожжи в руки, как в гостевую комнату вошёл запорошенный снегом офицер, обстучал у порога сапоги, развязал башлык и, мигнув подмороженными ресницами, возгласил:

– Это опять ты, Кротков?

– А кому же ещё быть? – сконфуженно пробормотал Степан, узнав в приезжем Державина, перед которым он всегда робел из-за его прямого и жёсткого нрава.

Чтобы скрыть охватившую его неловкость, он сделался ужасно суетлив: помог Державину снять шубу, выложил на стол оставшиеся у него ветчину и сало, едва початый штоф очищенной, чайные чашки и последние куски сахара.

– Да ты, я погляжу, богато живёшь, – сказал Гаврила Романович, потирая красные от холода руки.

– Прошу угоститься, господин подпоручик!

– Брось чиниться, Кротков, – скривился Державин. – Мы ведь не в полку, а посреди проезжей дороги. Тем более, как я понял по нашей последней встрече, служить отечеству ты не желаешь. Хотя ты солдат, а я, заметь, поручик, нас друг с другом равняет дворянство.

– Всё так, – угодливо молвил Кротков. – Но вы, господин поручик, в чинах возвысились, не в пример мне.

Державин остро на него взглянул, отыскивая скрытую насмешку: как раз в службе ему не везло, хотя служил он рьяно, не имея в рвении удержу, что почти всегда выходило ему боком, поскольку обладал неистощимой способностью наживать себе врагов, и совсем недавно гонителем Державина стал всемогущий генерал-аншеф граф Панин, который простёр свою неприязнь к поручику до того, что довёл своё мнение о нём самой государыне, как о человеке весьма недостойном, а во всеуслышанье неоднократно грозил поручика повесить. Державин отчасти был сам в этом виноват. Он не угадал, кому нужно донести первому о поимке Пугачёва и пренебрёг Паниным, вскоре понял свою ошибку и, не далее как три дня назад в Синбирске, постарался понравиться главнокомандующему. Это ему уже почти удалось, но нечаянным словом он опять восстановил против себя всемогущего графа. Теперь Державин ехал в Казань и был почти в отчаянии от того, что его служба не задалась и не сулит обеспеченного будущего.

Все эти чувства отразились на лице Державина горькой гримасой. Кротков понял сие по своему разумению – он сделал приглашающий жест рукой и радушно промолвил:

– Не желаете ли, Гаврила Романович, причаститься очищенной!

– Не откажусь, – сказал Державин и присоединил свои припасы к кротковским.

Поручик выпил чарку, плотно закусил и откинулся на спинку стула.

– Ты ведь, кажется, в Казань бежал от Пугачёва, – произнёс он. – А там его видел?

– Только с крепостной стены, Гаврила Романович, когда он по нас стал палить из пушек.

– А я три дня назад видел злодея, так близко, как тебя, – усмехнулся поручик. – Мой доброжелатель, пусть ему пусто будет, граф Панин, похвалился мне своим трофеем.

– Ну, и как он вам показался? – заволновался Кротков.

– Да никак, – пренебрежительно махнул рукой поручик. – Посконный мужик в замасленном тулупе. Упал на колени и заныл: «Ночей не сплю, всё плачу, ваше графское сиятельство!» Как поверить после такого, что сей смерд возомнил себя царём и потряс основания державы?

– И что с ним теперь будет? – спросил Кротков.

– Отвезут в Москву и четвертуют… Но будет об этом. Ты о себе скажи, Кротков. Помнится мне, что ты бредил о скором богатстве. Ну и как, разбогател? Я не удивлюсь, что это так. К таким, как ты, счастье если придёт, то и на печи найдёт.

– Боюсь сказать, Гаврила Романович, – робко произнёс Кротков. – Но я почти обрел клад.

– Как «почти»? – удивился Державин. – Ловкое это словцо – «почти». Почти жена – это пассия, почти золото – это, братец, дерьмо, оно тоже жёлтого цвета. Или ты соврал?

– Мне вас, Гаврила Романович, обманывать не пристало, ведь с вашего рубля началось моё счастье. Деньги у меня и сейчас есть, мне для вас и тысячи рублей не жалко, если пожелаете принять как подарок.

– Вижу, ты точно стал Демидовым, – расхохотался Державин. – Но я, брат, подарков не беру. А ты не продуешь своё богатство в карты? Помнится, ты был охоч до картёжных баталий.

– Забыл о них и думать, но иногда снится, что играю, а проснусь и радуюсь, что видел всего лишь сон.

– Не знаю, завидовать ли тебе, – после некоторого раздумья сказал Державин. – Твоё богатство случайно, значит, некрепко. Теперь тебе должно страшиться день или ночь, что кто-то за ним явится, и тогда тебе несдобровать. К примеру, тот же ямщик встряхнёт возок на ухабе, у тебя деньги за пазухой забрякают ему в соблазн протянуть к ним руку.

– Не зови, Гаврила Романович, лихо, оно, может, уже к дверям притулилось! – испугался Кротков. – Потому и сижу на яме почти неделю, что боюсь явить старосте своё золото. Он таким разбойником смотрится, что и подойти к нему страшно.

– Экая невидаль – разбойник! – засмеялся Державин. – В здешних местах от пугачёвщины все мужики теперь разбойники. Многие помещики и рады бы от них избавиться, да их не берут, даже по бросовой цене. А ты, выходит, сидишь и уехать не можешь?

– А что поделаешь, коли нет у меня подорожной? – вздохнул Кротков. – Вот подумываю дождаться настоящего снега, купить лошадь, сани и поехать своим ходом.

– Ты ведь, Кротков, солдат, возьми ямского старосту за бороду и потряси его так, чтобы он уразумел твою силу.

– Такое не по мне, Гаврила Романович, – отказался Кротков. – Как-нибудь я и сам уеду.

Однополчане повспоминали за чаем общих знакомых. Державин начал было говорить о неправдах, которые он разведал в саратовском гарнизоне, но скоро опамятовался. Кротков не являлся тем человеком, которому следовало об этом знать, и поручик завалился на боковую. Скоро в комнате от его молодецкого храпа стал вздрагивать огонёк лампады перед ликом Николая Угодника, небесного покровителя всех путешествующих по суше и по морю.

Кротков ворочался на лавке, завидуя Державину, и уснул поздно, но только вгляделся в свой сон, как его за плечо кто-то сильно начал трясти.

– Будись, Кротков! Бери свои вещи и следуй за мной!

– Куда, Гаврила Романович?

– Уехать желаешь? Тогда поспеши!

На дворе была совсем другая, чем вчера, погода. Снег растаял, сияло тёплое солнышко. Возле избы стояла запряжённая двуконь коляска. Рядом с ней ямской староста наставлял ямщика и опасливо поглядывал на Державина, он уже имел с ним дело и знал, что офицер скор на расправу.

– Что ж, прощай, Кротков! – сказал Державин. – Вот тебе коляска, и скатертью дорога!

– А как же, Гаврила Романович, вы?

– Поторапливайся!

Кротков подхватил свои вещи и сел в коляску.

– Куда залез! – всполошился ямской староста. – Это для господина офицера, по казённой надобности.

– Я своей властью офицера Казанской следственной комиссии выписал ему подорожную! – заявил Державин.

– Я её не видел, – возразил ямской староста.

Державин крупно к нему шагнул и сунул к носу кулак.

– Вот, читай!

Кулачная подорожная убедила ямского старосту, что поручику перечить опасно, а ямщик счастливо разулыбался: с частного седока он имел выгоду.

Многие отзывались о Кроткове как о плохом дворянине, забулдыге и картёжнике, но честно будет сказать, что он не имел негожей привычки дурно вспоминать о человеке, с кем только что расстался. Державину он желал добра и, оглянувшись на ямскую избу, подумал, что зря Гаврила Романович так старается обрести своё счастье на службе. Марал бы вирши для государыни, за них он скорее получит табакерку в алмазах, наполненную золотыми империалами. Такого от графа Панина и генерала Потёмкина ему вовек не дождаться, даже приведи он им на цепи самого Пугачёва.

С лёгкой руки Державина к Кроткову вернулась удача, и ни на одном стане ямские старосты его подолгу не задерживали, да и сам он стал постигать науку обращения с этими людьми: на одного топал ногами, другому совал в руку мзду, и хотя много претерпел в дороге неудобств, но к началу ноября добрался до Первопрестольной жив и здоров, если не считать лёгкого насморка.

Москва сразу поразила Кроткова обилием съехавшегося сюда дворянства. Можно было подумать, что скоро здесь ожидается венчание на царство нового государя всея Руси, но большого веселия заметно не было. Дворяне сбежались в Москву от пугачёвщины, и до сих пор немногие верили известию, что злодей схвачен, закован в кандалы и его везут в Москву в клетке на справедливый суд и скорую казнь. Среди дворян слава Пугачёва была столь ужасна, что они страшились возвращаться в родовые усадьбы, многие из которых были обращены в пепелища.

За минувший год домовладение кротковской тётушки Агафьи Игнатьевны ни в чём не изменилось. Какое-то время Степан сиротливо оглядывался на окна, за которыми томились взаперти домашние цветы, конюшню, колодец, амбар и дровяной сарай, откуда вышел, пятясь, молодой парень, держа в руках охапку берёзовых поленьев.

– Сёмка! – обрадовался Кротков. – Что, господа дома?

– Как есть дома и барин, и барыня, только отобедали и кушают в зале чай.

– Давно ли господин вернулся? Как он, жив-здоров? – спросил Кротков.

– Жив помалу, – сказал Сёмка, – а здоров вряд ли: турки ему ядром ногу до колена отшибли. Он теперь на палке ходит.

– Ах, беда какая! – воскликнул Кротков.

– Наш барин – герой! – похвалился парень. – Ему царица Егория пожаловала за храбрость.

«Не сиделось старому, погеройствовать возжелал, – отчуждённо подумал Кротков. – До тех пор, пока дураки не переведутся, воевать будет кому».

О прибытии племянника уже донесли Агафье Игнатьевне, и она турнула своего лакея взять у Степана вещи. Кротков следом за ним поднялся на крыльцо, бросил на лавку в сенях шубу и вступил с лёгкой и непритворной улыбкой в зал, где попал сразу в объятия Петра Николаевича, почти саженного роста майора, который так крепко прижал его к тому месту на груди, где покоилась награда, что георгиевский крест отпечатался на щеке Степана всей своей отчеканенной фактурой. От боли Кротков скрипнул зубами, но дядя продолжал его мять и тискать, постукивая деревяшкой протеза, пока тётушка не вырвала своего любимого племянника из медвежьих объятий мужа.

– Вся-то моя душенька изболелась, Степанушка, – пролила слезу радости Агафья Игнатьевна. – Больше года не было от тебя ни одной весточки. Я уж подумывать стала, а не случилось ли с тобой худа…

Промокнув платочком влажные глаза, тетушка засуетилась, не зная, где Степана усадить и чем попотчевать. Пётр Николаевич тоже был доволен приездом племянника не менее жены – в нём заскучавший в почётной отставке майор надеялся найти собеседника и слушателя своих воспоминаний.

Родственники ждали изъявлений радости от встречи с ними, но Кротков их удивил:

– Что слышно о Пугачёве? Он ещё не в здешней тюрьме?

Пётр Николаевич и Агафья Игнатьевна недоумевающе посмотрели друг на друга, затем одновременно пожали плечами.

– Завтра обещал быть Викентий Павлович, – сказал дядюшка. – Вот его и расспросишь о разбойнике, он судейский, и ему в Москве ведомо все.

Не чуждый и раньше самохвальству, граф Панин, заимев Пугачёва в свои руки, так возгордился, что стал почитать себя за спасителя российского дворянства и праздновал победу. Безмерно возрадовалось укрощению злодея и благородное сословие. Слепок с их чувств дожил до наших дней в «Стансе граду Синбирску на Пугачёва», изготовленном с большой горячностью и превеликой мстительностью первым на то время пиитом империи Сумароковым, где среди прочих были строчки о победителе:

Граф Панин никогда пред войском не воздремлет,

И бросил он тебя, взлетевша с высоты.

И силой и умом мучителя он емлет.

Страдай теперь и ты!

Уже геенна вся на варвара зияет,

И Тартар на тебя разверз уста.

И Панин на горах вод волгиных сияет,

Очистив те места…

Вирши были доставлены в Синбирск курьером, прочитаны главнокомандующему, который расчувствовался до пролития радостных слёз и велел послать престарелому Сумарокову несколько полных горстей золотых империалов, а генералу Потёмкину отдал распоряжение приступить к допросу Пугачёва, сделав ему предостережение, что если он станет врать, то будет бит тяжёлой плетью. Генерал вскоре привёл угрозу в исполнение, и Пугачёв подвергся пытке, на которой оговорил до двух десятков знакомых раскольников. Их кинулись разыскивать, а из Петербурга пришёл приказ срочно отправить Пугачёва в Москву, в распоряжение Особой следственной комиссии московского отделения Тайной экспедиции Сената.

Граф Панин с неохотой расстался со своим трофеем, он мечтал умножить славу казнью Пугачёва в Синбирске, но самозванец должен быть предан смерти в Москве, и публично, чтобы пресечь вполне возможные попытки появления нового лжецаря.

Кротков бежал из своей деревни на две недели раньше, чем Пугачёва, под конвоем роты солдат и нескольких пушек, отправили из Синбирска, но у того ямские старосты не спрашивали подорожную и не чинили каверзных препятствий, и в Москву они прибыли почти одновременно, а вот разместились в разных местах: Кротков у своей тётушки, а Пугачёв в тюремной камере Монетного двора у Воскресенских ворот Китай-города.

Весть о том, что злодей водворён в московское узилище, доставил Кроткову судейский родственник тетушки Викентий Павлович, и она привела новоявленного богача в сумятицу: Степан сначала возрадовался, что Пугачёву скоро отрубят голову и тайна клада сгинет в аду, затем он начал подумывать, что эта смерть лишит его покровителя, который больше года его опекал и защищал от всех напастей и помог удержать богатство. «Сейчас у Пугачёва нет ни одного доброжелателя, все желают ему ужасной смерти, – думал Кротков. – Но что будет со мной после его гибели?»

С этой тревожной мыслью он вернулся в свою комнату и стал переодеваться, чтобы выйти в город. Взяв в руки кафтан, Кротков обнаружил, что тот изрядно замаслен на рукавах, не лучше выглядел и жилет, а что до штанов, то в той части, коей они облегали ягодицы, сквозь вытертую ткань было видно небо. Степан снял с вешалки шубу, убедился, что воротник облысел, а сукно во многих местах побито молью. «Этак меня здесь бог знает за кого примут», – подумал он и достал из-за подушки кошель с золотом. Степан ещё не обрёл навыки обращаться с большими деньгами и, захотев отсыпать сотни две империалов, неловко вывалил их все, частью на постель, а частью на пол. Золотые монеты разбежались по всей комнате. Степан кинулся за ними вдогонку на четвереньках и больно ударился головой в палку, на которой одной ногой стоял Пётр Николаевич.

– Вот это казна! – хрипло вымолвил потрясённый майор. – Я столько золота отродясь не видел!

Кротков помалкивал и, потирая ушибленный лоб одной рукой, другой подбирал с пола империалы. Пётр Николаевич стал ему помогать, подвигая ему своей тростью закатившиеся под стол и стулья золотые монеты, но скоро запыхался и сел на кровать.

– Это сколько же ты здесь золота рассыпал? – сказал он.

– Не знаю, – простодушно признался Кротков.

– Как так? – удивился майор. – Ужели ты счёта своему богатству не знаешь? Я, племянник, могу сразу сказать, что на те золотые, что ты разбросал на полу, можно купить деревеньку с сотней-другой мужиков. Или ты что другое думаешь заиметь?

– Думал, дядюшка, штаны себе новые справить, кафтан да шубу присмотреть, – сказал Кротков. – Только сейчас увидел, как я обносился. В порядочный дом дальше ворот не пустят.

– А ты как думаешь обрядиться? – насторожился Пётр Николаевич. – Если у французов, то обдерут, как липку, своими хитростями: приди, к примеру, к ним за перчатками, так сразу не отпустят, что-нибудь да навяжут, они горазды нашего русского брата за нос водить.

Кротков наконец справился с рассыпанными монетами, собрал их в кошель, завязал и положил на стол. Майор покосился на него и крякнул, но не от зависти, а от почтения, которое всегда испытывал к золоту, как к генерал-аншефу всех денег: и медных, и серебряных, тем паче бумажных.

– У вас есть на примете добрый портной? – спросил Кротков. – Я не собираюсь выряживаться, но желаю заиметь самое лучшее и прочное.

– С этим ты к своей тётушке обращайся, – посоветовал Петр Николаевич. – Но что ты разумеешь под самым лучшим и прочным?

– Хочу себе шубу на бобрах, – сказал Кротков.

– На бобрах! – ахнул майор. – Высоко же ты, брат, взлетел! Но в бобрах пешком не ходят, к ним нужны щегольские рысаки, карета, лакей на запятках, дом с колоннами на Тверском бульваре, много ещё чего нужно к бобрам. Тут твоим кошелем не обойтись, нужна бочка золота.

– Но вы же, дядюшка, не откажете мне проехать в новых бобрах в вашей карете?

– Как можно, Степанушка! – воскликнул Пётр Николаевич. – Катайся по Москве, сколь захочешь, но не заглядывай в те места, где пьют и картёжничают. Беги от всякого, кто захочет тебе на шею броситься. Тут сегодня забегал один к нам пролазщик, тебя спрашивал и письмо оставил.

– Он представился?

– Как же! Заговорил меня до головокружения, что я тотчас его имя позабыл. Я людей знаю и скажу сразу: сей господин нечист на руку. Сейчас я велю принести письмо, но ты этого пройдоху остерегайся.

Дядюшка удалился в свою комнату, и вскоре слуга на медном блюде подал Кроткову конверт из грязно-серой бумаги, исписанный крупным почерком. «Не покушается ли кто на мой клад?» – беря с опаской письмо, подумал Кротков, но, взглянув на подпись, удивился. Послание было от Калистрата Борзова, о котором Степан вспоминал всё реже и реже, занятый своим неугомонным бытием. Он надорвал конверт и вынул листок бумаги.

«Его гвардии благородию Степану Егориевичу, моему соратнику по молодецкому истреблению очищенной поклон и всеподданнейшее почтение! – шутийствовал Борзов. – Москва – большая деревня, и вчера я по делам забрёл в сенатское судилище, где в привычной болтовне упомянул твоё имя, на что получил известие о твоём пребывании в городе. Нехорошо, брат, скрываться от товарища, который тебе помог выжить. Ведь мне ведомо, что ты обрёл клад, так почему не спешишь поделиться со мною своей радостью? Я стою в номерах на Тверской, дом поручика Гвоздева».

«Калистрат верен своей привычке огорошить кого-нибудь опасной новостью, – подумал Кротков. – Ни о каком кладе он не знает, просто поторапливает меня к себе».

Он стал собираться на выход в город, но зародившаяся в нём мысль, что пииту, возможно, что-то стало известно, изрядно попортила ему настроение, пока он не поднялся по лестнице на второй этаж дома, где снимал комнату Борзов, который встретил его с такой бурной радостью, что у Кроткова полегчало на сердце.

– Стало быть, ты не разбогател! – воскликнул пиит, оглядывая потёртый воротник на плечах приятеля. – И, конечно, не женился на дочери откупщика? Хотя о чём я спрашиваю! Ты жив остался, значит, до тебя не добрался Пугачёв?

– Ещё как добрался! – ответил Кротков. – Моего дядюшку Парамона Ильича на дереве вздёрнули его ребята, и я от него набегался то в Синбирск, то в Казань. А тебе что надо в Москве?

– Тут, брат, со мной такая конфузия стряслась, что не знаю, как сказать, – развёл руками Борзов. – А если коротко, то я обрёл клад, и не где-то в лесу, а возле госпожи Угловой. И клад сей и кричит, и пищит, и на дню по нескольку раз пелёнки золотит.

– Ты женился?

– Пока бог миловал, Углова меня к алтарю не тащит, но я её не покинул до сей поры и сюда приехал по делу о причитающейся ей доле в наследстве. Хлопотное, скажу тебе, занятие.

– Я постараюсь тебе подсобить, – сказал Кротков, обводя взглядом грязные обои комнаты, где из мебели были лишь кровать, стол и стул. – У меня в суде служит родственник Викентий Павлович.

– Так я на него уже наткнулся, – усмехнулся Борзов. – Он мне и донёс, что ты здесь. За дело он берётся, но заломил много, не знаю, как и быть.

– Я с ним столкуюсь, – уверенно заявил Кротков. – Денег ему не давай, он сделает всё как надо.

Кротков решил заплатить титулярному советнику из своих денег и тем сделать Калистрату подарок. У него даже на мгновенье мелькнула мысль дать новорожденной на зубок десятка два империалов, но он от неё отказался, ибо знал, что любое доброе дело следует совершать с тщательной оглядкой, дабы потом не раскаиваться в содеянном.

– А я, Степан, как стал отцом, так переменился, – сказал Борзов, по-своему истолковав задумчивость приятеля. – Уж третий месяц воздерживаюсь от хмельного. Но внизу есть трактир, и я готов тебя угостить.

– Мне с тобой и без очищенной весело, – улыбнулся Кротков. – Я на коляске, и приглашаю проехаться по бульварам.

Осенняя Москва, осиянная багрянцем садовой листвы роскошных барских усадеб и золотым сиянием бесчисленных храмов, смотрелась печатным пряником, но этому торжественному благолепию, пронизанному нежарким солнечным светом, мешала суета людей, по обличию благородных, которые, как воробьи на корку хлеба, слетались друг к другу и о чём-то возбуждённо спорили. Кротков вопрошающе взглянул на Борзова, на что тот недоуменно пожал плечами, но это затруднение разрешил голос господина, обращённый к седоку, который рысил на тонконогой кобыле.

– Как мыслишь, Пётр Дмитриевич, государыня помилует злодея?

– Что у нас только ни делалось, чтобы понравиться Европе… – сквозь зубы процедил всадник и пришпорил кобылу.

– Оказывается, вот в чём причина столь озабоченного шевеления дворян, – хмыкнул Борзов. – По всем законам, Пугачёв достоин четвертования, но это не нравится Вольтеру, а государыня перед ним заискивает.

– А что, этот Вольтер чей-то король? – спросил Кротков.

– Бери выше! – хохотнул пиит. – Он правит людским мнением и определяет, что должно считать добрым, а что злым.

– Скажешь тоже, Калистрат, – не поверил Кротков. – Он ведь не бог, чтобы судить об этом.

– Я удивляюсь не Вольтеру, а тому, что главный следователь Пугачёва Павлуша Потёмкин перекладывал Вольтера на русский и преподносил государыне, а теперь они ломают головы, как острее наточить на Пугачёва палаческую секиру и не обидеть своего наставника.

– Что, Пугачёва казнят?

– Другого не будет, – сказал Борзов. – Но наши дворяне сомневаются и желают знать твёрдое слово государыни, да это не нашего ума дело. Однако меня забавляют наши дворяне: сбившись в кучки, они ругают Пугачёва, а нет пойти к нему и сказать, как они его ненавидят.

– Разве такое возможно? – удивился Кротков. – Его же держат под караулом.

– Власти заинтересованы, чтобы как можно больше людей убедились в самозванстве злодея, и публику из благородных к нему беспрепятственно допускают.

«А он ведь меня ждёт!» – мелькнуло в голове Кроткова, и он кулаком ткнул возницу в спину:

– Поворачивай в Китай-город!

– Ты что, решил идти к Пугачёву в гости?! – воскликнул Борзов.

Кротков окинул его невидящим взглядом и отвернулся. Решение ехать к Пугачёву он принял по какому-то внезапному и неожиданному для него самого порыву и не успел даже предположить, к чему это приведёт, как коляска въехала под арку Монетного двора.

– Послушай, служивый! – обратился Борзов к унтер-офицеру, который прохаживался между двух караульных, стоявших с ружьями у входа в мрачное здание. – Емельку видеть дозволено?

– Пожалуйте, ваши благородия! – важно произнёс унтер и позвал солдата. – Проводи господ в камеру злодея!

Через сени они прошли в коридор, освещённый прикреплёнными к кирпичным стенам сальными плошками.

– Пожалуйте сюда, – сказал солдат, открывая толстую деревянную дверь, обитую железными полосами, и перед посетителями сразу предстал Пугачёв, закованный в кандалы и обёрнутый цепью, которая крепилась в каменной стене. Камера была высокой и просторной, узник находился в ней не один – возле печи на корточках сидел солдат и выгребал из поддувала золу. Другой солдат, держа в руке ружьё, находился возле стены и неотрывно глядел на Пугачёва, стоявшего на коленях перед скамейкой. Самозванец хлебал ложкой из деревянного блюда уху.

– Как жив-здоров, Емельян? – спросил Борзов и смутился от горячего и пронзительного взгляда, которым его смерил Пугачёв.

– Жить тошно, но и умирать не счастье. Жаль, я уху всю дохлебал, угостить тебя нечем. Хотя какой ты мне гость? Я тебя не знаю, а вот твой попутчик мне, кажись, знаком, где-то мы с ним виделись, а вот где, не возьму в память.

– Я и не догадывался, Степан, что на цепи сидит твой знакомец, – весело сказал Борзов.

– Мы с ним не встречались, но два раза друг на друга глядели: один раз в Казани, когда он из пушки стрелял по крепости, другой раз я видел его издали на крыльце своего дома в Кротковке.

– Стало быть, ты вон кто! – жарко выдохнул Пугачёв и шагнул, зазвенев цепью, к Кроткову. – Ну и как, обрёл то, что искал? Доволен своим счастьем?

– Хлопот с ним много. Иной раз оно мне кажется обузой, боюсь, не удержу его в руках.

– Врёшь, барин! – воскликнул Пугачёв. – Ты меня боишься, тебе моя смерть нужна, и ты хочешь её увидеть своими глазами.

Позванивая железом, он отступил к стене и опустился на низкую лавку, застланную овчиной. Кротков испытывал жгучее желание убежать из камеры, однако ноги его не слушались, и он жалобно поглядел на Пугачёва.

– Ладно уж, ступай подобру-поздорову, – сказал Емельян Иванович. – Жизни я людей лишал, грешен. Однако ни на чьё счастье даже не покушался, будь счастлив и ты, если сможешь. Истопнику, что не даёт мне замёрзнуть, дай денег, чтобы весь караул хватило угостить. А теперь ступай, после ухи меня всегда в сон клонит.

По высокому и светлому коридору Екатерининского дворца, отражаясь в многочисленных зеркалах и постукивая по навощённому дубовому паркету каблуками французских башмаков, мимо караульных офицеров гвардии и скользящих неслышно камер-лакеев, бледный от волнения и пудры шёл генерал-майор Павел Сергеевич Потёмкин, которому императрица Екатерина Алексеевна назначила быть в её рабочем кабинете с докладом об итогах следствия по делу злодейского бунтовщика и самозванца Емельки Пугачёва.

Государыня была полностью осведомлена о ходе расследования, ей немедленно доставляли протоколы допросов Пугачёва, коих сделали три: в Оренбурге, в Синбирске и в Москве, но Потёмкин был достаточно опытен, чтобы не забыть взять на аудиенцию копии этих документов, а также экстракт по всему следствию, составленный им самим и подписанный первоприсутствующим Особой Следственной комиссии московского отделения Тайной экспедиции Сената московским губернатором и главнокомандующим князем Волконским.

Екатерина Алексеевна находилась в своём кабинете одна. Она сидела в кресле за большим столом и, отложив в сторону книгу, милостливо протянула Потёмкину руку для поцелуя. Павел Сергеевич безукоризненно прикоснулся нафабренными усами к благоухающему атласу запястья и, отступив на шаг, нежно и почтительно взглянул на государыню.

– Господин Вольтер нас не забывает своим вниманием, – сказала Екатерина Алексеевна. – Вот новое переиздание своего «Кандида» изволил преподнести, а с ним и письмецо: фернейского философа интересует маркиз Пугачёв, сие для него главное. А книжку он прислал с целью намекнуть, чтобы я последовала философии Панглоса: «Всё, что ни случается, то к лучшему». К какому лучшему явился Пугачёв? Может, тебе, Павел Сергеевич, это известно из твоих задушевных бесед с разбойником?

– Из допросов Емельки, ваше величество, я познал только одно – его подлый дух. Он есть наихудшее для дворянства зло, которое можно только выдумать. И не дай бог, чтобы в России когда-нибудь повторилось подобное.

– Степан Иванович имеет особливый дар обращаться с простонародьем, – задумчиво промолвила государыня. – Он доносит, что маркиз Пугачёв воображает, будто я ради его храбрости могу его помиловать и что будущие его заслуги заставят нас забыть его преступления.

– Обер-секретарь Тайной канцелярии его высокопревосходительство господин Шишковский донёс вам, ваше величество, совершенную правду: злодей вздумал надеяться на помилование. Сообща члены Следственной комиссии решили не разуверять Емельку в его пустых надеждах, дабы он не подох от страха до казни.

– Однако среди дворян разгулялись слухи о моей мнимой милости, которую ты и Шишковский учредили выдумать якобы для пользы дела, – печально сказала Екатерина Алексеевна. – Дворяне мной недовольны, а некоторые и поругивают за слабодушие. Это не есть хорошо.

– Тем более будут велики их ликование и благодарность вашему величеству, когда разбойника четвертуют.

Государыня окинула грубоватую фигуру генерала испытывающим взором, усмехнулась и молвила:

– Хотя и далеко тебе по всем статьям до твоего дядюшки Григория Александровича, но и ты не глуп, как и все Потёмкины. Изволь присесть, где пожелаешь.

Откинув фалды парадного генеральского кафтана, Потёмкин осторожно опустился на край кресла и перевёл дух, догадываясь, что аудиенция стала складываться для него удачно, и императрица к нему по-прежнему благосклонна, несмотря на козни, которыми потчевали её враги генерала, и первый среди них граф Панин, возомнивший себя единственным усмирителем пугачёвщины.

– Стало быть, Павел Сергеевич, ты считаешь, что его нужно четвертовать, без всякой оглядки на Вольтера? Скоро же из тебя выветрилось восхищение лучшим писателем Европы, перед которым ты преклонялся и весьма недурно переводил.

– Я до сих пор, ваше величество, пребываю в восторге от его книг, – почтительно произнёс генерал. – Однако любопытно было бы знать мнение философа после того, как Пугачёв побывал бы в его замке, растопил камин его бессмертными рукописями, сжёг бы в нём стол, за которым Вольтер трудился, а уходя, спалил до основания, как Казань, замок и его окрестности.

– Будем надеяться, что с ним такая беда не случится, – улыбнулась Екатерина Алексеевна и погрозила пальчиком. – Остерегись, Павел Сергеевич, повторять эти слова перед кем бы то ни было, если не хочешь прослыть врагом просвещения, тем более что ты уже провинился перед Европой, когда подверг Пугачёва кнутобойной пытке.

– Это было совершено по приказу главнокомандующего графа Панина, – слукавил Потёмкин.

– Ладно, оба хороши. – В голосе государыни послышалась озабоченность. – Я читала твой допрос и ясно увидела, что под плетью Пугачёв наврал с три короба: не может у него быть двух десятков подстрекателей к самозванству и бунту. Добро бы их двое оказалось. Но почему они только раскольники? Меня вот никак не покидает подозрение, что в подстрекателях есть иностранцы.

– Ваше величество! – сказал, встав с кресла, Потёмкин. – Будучи неоднократно допрошен, Пугачёв твёрдо показал, что никакие иностранцы не смущали его на принятие имени покойного государя. Особая Следственная комиссия, заседая, определилась по столь важному вопросу: Пугачёв говорит правду.

Государыня задумалась, и Потёмкин, стараясь не скрипнуть, сел в кресло. В кабинете было душно, по генеральскому носу скатилась вниз капля пота, он подхватил её языком и почувствовал, как у него во рту стало слегка солоно.

– Как себя маркиз Пугачёв чувствует? А то меня известили, что на него накатывает нечто вроде меланхолии. Он должен дожить до эшафота. Озаботься, Павел Сергеевич.

– Конечно, Емельке не над чем веселиться, – почтительно произнёс Потёмкин. – Он свою судьбу и без судебного приговора знает, потому и хнычет, и слёзы льёт, но умирать не собирается. В том видна его подлая мужицкая натура, безжалостная к другим и чувствительная лишь к себе.

– Всё должно кончиться казнью, – горько промолвила Екатерина Алексеевна и промокнула платочком уголки глаз с таким жалобным вздохом, что Потёмкин уверовал в её искренность. – Но каково моё положение! Я так не люблю этого. Европа подумает, что мы живём во времена Ивана Васильевича; такова честь, которой мы удостоимся впоследствии.

– Надо Европе показать сожжённую злодеем Казань. Может, она тогда соизволит проникнуться к нам сочувствием, – сказал Потёмкин. – Я защищал крепость, когда разбойники жгли храмы, монастыри, дома обывателей. Речка Казанка была запружена убитыми разбойниками людьми.

– Ты мне напомнил о разорении, коему подверглись дворяне Казанской и Оренбургской губерний, хотя как казанская помещица я об этом не забывала. Казань надо будет отстраивать заново, а пострадавшим от пугачёвского разорения помещикам, поелику это возможно, надо оказать вспомоществование, разумеется, в разумных пределах. Не учредить ли для этого дела особую комиссию, я ещё решу, но хотелось бы знать, нужна ли она.

Государыня затронула болезненную тему, которую сейчас взахлеб обсуждали пострадавшие дворяне, кои полагали, что правительство должно возместить все нанесённые им пугачёвщиной убытки. У Потёмкина было на этот счёт свое мнение, и он посчитал своевременным донести его до государыни.

– Убитых злодеями дворян возвернуть сможет только Бог, – вкрадчиво промолвил генерал. – В остальном же дворянство пострадало не так уж и значительно. Как это ни кощунственно звучит, многим дворянам разорение должно пойти на их же пользу.

– Что ты такое, Павел Сергеевич, говоришь? – забеспокоилась Екатерина Алексеевна. – Разве может быть от разорения какая-нибудь польза?

– Рассудите сами, ваше величество, – стараясь быть убедительным, продолжил Потёмкин. – Земли дворян остались у них в сохранности, крестьяне никуда не подевались, а тех, кто пристал к бунту, карательные команды высекут и вернут владельцам, стало быть, имущество помещиков каким было, таким и осталось.

– Но ты же сам сказал, что Казань сожжена, а также многие усадьбы, – напомнила государыня.

– В Казани что и было порядочного, так крепость, но она цела. Сгорели обывательские избы, так на их месте уже стоят новые. Что касаемо усадеб, то смею вас уверить, ваше величество, большинство из них представляли собой ветхие дедовские хоромы, возведённые ещё при Алексее Михайловиче, а то и ранее, когда казанская и синбирская окраины начали заселяться дворянами на пожалованные им земли. Они так и жили бы в своих хижинах, не мечтая о лучшем, теперь же у них есть возможность построить новые просторные и светлые дома, обставить их на современный лад и зажить если не вполне по-европейски, но близко к этому.

– Стало быть, не всё так худо! – повеселела Екатерина Алексеевна. – А ведь ты, Павел Сергеевич, угадал мои шестилетней давности мысли. Когда я была в Синбирске, то как-то поглядела из окна единственного в сем граде каменного дома Твердышева на полуразрушенную крепость, обывательские домишки и подумала, что недурно бы все это развалить и построить, если уж не из камня, хоть из хорошего дерева, приличные дома. Но откуда дворяне возьмут на это деньги? Пугачёв их дома не только жёг, но и грабил. Да, кстати, много ли у него взято награбленных им денег?

– Наше дворянство прятать свои деньги умеет, – сказал Потемкин. – Из помещичьих усадеб Пугачёв поживился немногим, в основном серебряной и позолоченной посудой. Но им разграблены казначейства во всех городах, где он побывал, и там ему досталась только медь, которую он разбрасывал народу возами.

– А мне доносят о его несметной золотой казне, – удивилась государыня. – Или это не так?

– Золото Пугачёв брал на уральских заводах и в Казани. Часть его удалось отбить у него генералу Михельсону, но под Чёрным Яром золотой казны у Емельки уже не нашли.

– Любопытно! – оживилась Екатерина Алексеевна. – Это сюжет для Вольтера. Извещу его, что маркиз Пугачёв по примеру Стеньки Разина спрятал свои сокровища в громадном кургане на берегу Волги. Надеюсь, это отвлечёт философа от его несносных брюзжаний в адрес России. И он напишет философскую притчу о бренности человеческого бытия.

– Пугачёв золото не спрятал, а потерял, – значительно вымолвил Потёмкин.

– Никогда бы не подумала, что он такой растяпа. Я вот, когда что-нибудь потеряю, начинаю испытывать такое чувство, какое испытывает обкраденный человек. Как же нашему маркизу не повезло?

– За Казанью на Пугачёва насел со своей гусарской командой граф Меллин и гнал его, не давая разбойнику продыху. В одной деревне он так на него насел, что Емелька бежал в одном исподнем, оставив всё, что у него было.

– И граф стал обладателем пугачёвского золота? – спросила Екатерина Алексеевна с ощутимой ноткой неподдельного интереса к почти рыцарскому приключению гусарского майора.

– Меллин, захватив усадьбу, не стал в ней шариться и поспешил за Пугачёвым.

Государыня с улыбкой посмотрела на выжидательно примолкшего Потемкина и сказала:

– Полно, Павел Сергеевич, мучить меня любопытством. Кто же нашёл клад Пугачёва? Объяви, кто сей счастливец.

– Должен огорчить ваше величество, золото досталось негодному дворянину Кроткову.

– В чем же его негодность? Он что, прилеплялся к Пугачёву?

– Степан Кротков настолько негоден, что вряд ли даже Емелька взял его в свою шайку. Он числится в отпуске по Преображенскому полку. Там его аттестуют как плохого солдата, враля, нечистого на руку картёжника и забулдыгу. Год назад от долгов он бежал из Петербурга в гробу…

– Как в гробу! – всплеснула руками донельзя заинтригованная Екатерина Алексеевна. – Он что, стал покойником?

– Прикинулся неживым, ваше величество. И вот такому прохвосту достался клад.

– И как он велик? – спросила государыня. – Любопытно, как разжился маркиз Пугачёв.

– Думаю, тысяч двести в золотых монетах и полстолька в драгоценных вещах, – сказал Потемкин.

– Этот Кротков, наверное, поспешил разгуляться?

– Ведёт себя тихо. Сыщик донёс, что он заказал себе шубу на бобрах, – многозначительно доложил Потёмкин.

– На бобрах? – звонко рассмеялась государыня. – Ну, ты меня, Павел Сергеевич, развеселил, а то я совсем захандрила.

– Прикажете изъять казну у оного Кроткова? – деловито поинтересовался Потёмкин. – И куда его самого укажете определить?

– У Кроткова, конечно, изъять казну в наших силах, – задумавшись на мгновение, сказала Екатерина Алексеевна. – Только кому будет от этого прок? Мне ворованных денег на дух не надо. Отдать их дворянам, которые потерпели убыток от пугачёвщины, но как? Добрые люди давно уже смирились с тем, что с возу упало, то пропало. На делёжку набегут худые, ища возможности поживиться. В Казани ты, Павел Сергеевич, устроил раздачу имущества, взятого у Пугачёва, так до драки дело дошло. А мне надо думать, как умиротворить царство, утешить обездоленных. Разве не об этом мне надо заботиться?

– Воистину так, ваше величество! – поспешил согласиться Потемкин.

– Всех разом сделать счастливыми даже я не могу, – кротко промолвила государыня. – Но одного на каждый день осчастливить мне вполне по силам. Пусть сегодня им будет Кротков. Вели ему моим именем, генерал, не болтать и пять лет сидеть на золоте в своей деревне, не показываясь из неё даже к соседям. После этого он волен жить, как захочет.

Викентий Павлович был весьма удивлён, когда Кротков обратился к нему с просьбой о скорейшем и благоприятном разрешении дела для госпожи Угловой, но десять империалов убедили его, что Степан имеет вполне серьёзное намерение, и тот проникся к нему самым искренним уважением. Титулярный советник видывал виды, и его ничуть не смутило, что золото Кротков вынул из засаленного кошелька, а сам щеголяет в штопаном кафтане.

– Дело о наследстве госпожи Угловой будет решено в ближайшие три дня, – важно произнёс Викентий Павлович. – Но мне сдаётся, Степан Егориевич, что у тебя есть и другие заботы.

Судейский угадал: на Кроткове висели петербургские долги, без их погашения он не чувствовал себя свободным человеком и в любой час мог оказаться под арестом по иску своих кредиторов. Пока властям было не до его розыска, всех занимала смута, учинённая самозванцем, но разыскные бумаги на солдата гвардии никуда не запропастились и покоились, поджидая ответчика, в петербургском магистратском суде.

– Есть одно дельце, только оно, Викентий Павлович, вряд ли тебе по зубам, – сказал Кротков.

– Это почему ты меня так обижаешь? – воскликнул титулярный советник. – Я таких дел, что не по мне, не знаю.

– Оно в Петербурге, – вздохнул, намереваясь убрать со стола кошелёк, Степан. – Тебе туда не дотянуться.

– Очень даже просто! – заявил судейский. – И москвичи, и петербуржцы говорят на одном языке.

– Это на каком? – заинтересовался Кротков.

– На золотом, вестимо, – осклабился Викентий Павлович. – Звон империалов услышит даже глухой, только встряхни кошельком.

Поначалу Кротков хотел рассчитаться с процентщиками через Борзова, но, поразмыслив, вполне резонно решил, что доверять столь щекотливое дело пииту нельзя, тот вполне мог сорваться и прогулять доверенные ему деньги в трактире или спустить в карты. Титулярный советник хотя и заломит за посредничество, но дело сделает.

– Добро, Викентий Павлович! – решился Кротков. – Называй свою цену.

– Как же я её назову, когда дела не знаю? – развёл руками титулярный советник.

Выслушав Кроткова, он закусил нижнюю губу и, поразмыслив, вымолвил:

– Ох уж эти грешки молодости! Дорого они обходятся человеку, когда он повзрослеет. Посему меньше чем за пятьсот рублей я за это дело не возьмусь.

Если судейский, заломив такую несуразную цену, думал, что Кротков будет торговаться, то ошибся.

– Согласен, – весело сказал Степан. – Но у меня к этому делу будет одно крохотное порученье.

– Что такое? – напрягся Викентий Павлович, который уже успел раскаяться, что запросил слишком мало.

– Вместе с долгом нужно передать Саввишне перстень с яхонтом. Пусть старуха потешится.

– Странные, однако, у тебя пожелания, Степан Егориевич, – удивился титулярный советник. – Где это видано, чтобы процентщицу ещё и одаривать? Так тебе никакого богатства не хватит.

– На мой век хватит, – веско сказал Кротков. – А эта старуха мне крепко помогла.

Развязавшись с долгами, Степан сразу почувствовал, что ему стало легче ходить и дышать, и он занялся своим гардеробом. Но это оказалось не таким уж и простым делом. Наехавшие со всех сторон полюбоваться казнью Пугачёва дворяне завалили портных заказами. Степан ткнулся в несколько мест, но везде ему говорили столь дальние сроки исполнения, что он отступал, пока не догадался, что его встречают по одежке, которой впору было висеть в лавке какого-нибудь старьёвщика на вшивом рынке, и не ведают, что перед ними первостатейный богач. Неудача Степана раззадорила, в нём проснулся азартный игрок, и он, узнав адрес самого дорогого портного Москвы, явился к нему и, оттолкнув портняжку, который хотел заслонить дорогу, бросил на стол тугой кошелёк с золотом. Мастер Жюль сначала хотел возмутиться, но, услышав звон, присущий только империалам, широко разбросал в стороны руки, будто решил обняться с Кротковым.

– О!.. – воскликнул великий портной. – Наконец-то я вижу настоящего заказчика! Я уже три года в Москве, имею славу лучшего портного в России, но вы, мсье, первый русский боярин, который так решительно продемонстрировал солидность своих намерений.

– Разве вы не шьёте на первых богачей? – удивился Кротков.

– Ах, мсье, – вздохнул мастер. – Они мои клиенты, но слухи об их широкой щедрости явно преувеличены. Это в Париже русские бояре не считают золота, а в Москве они прижимисты и даже скупы. Делают заказы с оглядкой на свой карман, а уж как привередливы! Но вы, я вижу, не такой и желаете, чтобы я вас одел с головы до ног.

– Хочу иметь самое лучшее платье, шубу на бобрах и такую же шапку! – заявил Кротков.

– Великолепно! – восхитился мастер Жюль. – Извольте пройти со мной, ваше сиятельство!

Соседняя комната была складом самых различных тканей и мехов. Одну за другой портной разворачивал перед Кротковым штуки батиста, атласа, голландского полотна и английского сукна и тут же прикидывал их на Степана, повернув его лицом к обширному, в треть стены, зеркалу. На заношенном кафтане эти ткани смотрелись в большом выигрыше, и Кротков соглашался со всем, что ему предлагал француз, чувствуя, как от обилия ярких красок и болтовни хозяина у него начинает пошумливать в голове.

– А где бобры? – встряхнулся Степан.

– Мои бобры для вашей милости не подойдут. Для вас я найду лучших в Москве бобров. А теперь позвольте снять с вас мерку.

Они вернулись в примерочную комнату, мастер Жюль помог Степану освободиться от кафтана, схватил со стола метр и стал им действовать, как фокусник магическим жезлом, то бегая вокруг Кроткова, то приседая, то кланяясь и выкрикивая по-французски размеры, которые его помощник записывал в объёмистую тетрадь.

Своей тётушке Степан решил не говорить, что побывал у самого дорогого в Москве портного, к тому же француза. Но шила в мешке не утаишь, Агафья Игнатьевна всё узнала от кучера, который возил Кроткова на примерку. От неё затейка племянника стала известна Петру Николаевичу, геройский майор обиделся, что Степан не внял предостережениям, и наказал его тем, что перестал надоедать своими рассказами о турецкой войне, чему тот был весьма рад.

Житейские хлопоты отвлекали Кроткова от дум о ненадёжности его богатства, ведь, несмотря на полученное от Пугачёва благословение на владение кладом, он ещё не до конца был уверен, что счастье его нерушимо. Полностью надеяться на слово мужика, хоть и «анпиратора», дворянину было бы не благоразумно. И, сам себе в этом не признаваясь, Кротков ждал казни самозванца как дня, в который окончательно решится его участь. Чтобы отвлечь себя от дурных мыслей, он горячо занимался своим переодеванием.

Мастер Жюль, воодушевлённый щедрым заказчиком, работал не покладая рук и пошил верхнее платье к Васильеву дню, на новый, 1775 год, поклявшись снарядить Кроткова в бобров на Рождество. Получив обновки, Степан без промедления в них облачился и вышел к праздничному обеду, сияя узорчатым атласом жилета, золотыми пуговицами и серебряными, обдутыми алмазной пылью пряжками башмаков, которые под ним победно поскрипывали, отсвечивая накрахмаленными кружевами на отворотах рукавов кафтана и пышной гривой завитого в крупные кольца сивого парика.

Узрев преображение племянника, Агафья Игнатьевна всплеснула руками и ахнула.

– Вылитый кавалер из календаря! – только и смогла вымолвить тётушка.

Егориевский кавалер недовольно засопел и, постукивая деревяшкой протеза, покинул гостиную.

– Пётр Николаевич серчает, – вздохнула Агафья Игнатьевна. – Ты, Степанушка, одевался бы в доме попроще.

– Каждый живёт по своему достатку, – нравоучительно заметил Кротков и потянулся к графинчику с очищенной водкой.

Утро 10 января 1775 года было в Москве сухим и морозным. Окно в комнате, где жил Кротков, за ночь насквозь промёрзло, заледенело и от медленно восходившего над древней столицей солнца окрасилось в сукровичный цвет. Поёживаясь от холода, Степан выпростался из-под тёплого одеяла, облачился в подбитый заячьим мехом атласный халат и, выглянув в коридор, крикнул слугу. Малый скоро принёс лохань с холодной водой и кувшин с горячей, чтобы барину было чем умыться и побриться. Закончив приборку лица и головы, Кротков неторопливо стал одеваться к выходу в город.

Мастер Жюль сдержал своё честное портняжное слово – бобровая шуба была пошита, и одетый во всё новое, благоухающий мускусом и другими парфюмерными сладостями, Кротков возложил её на свои плечи, покрылся бобровой шапкой и вышел из комнаты в коридор, где столкнулся с егориевским кавалером. Пётр Николаевич, до немоты поражённый вельможным видом племянника, отпрянул от него к стене, и Степан величественно прошествовал мимо хозяина, уязвив поборника дедовских нравов развратным запахом французских пряностей.

Открытый санный возок мало соответствовал бобрам, но Кротков в этот день был выше того, чтобы придавать значение таким суетным мелочам. Он взгромоздился на сиденье, запахнул шубу и ткнул Сёмку в бок, побуждая его встряхнуть вожжами. Зашуршали по жёсткому снегу полозья, сторож распахнул ворота, и сани выехали на улицу, где нашли себе место в людском потоке, который был устремлён к Каменному мосту. Невзирая на стужу, дворяне и простонародье спешили на Болотную площадь, где всё уже было готово для свершения казни над Емельяном Пугачёвым и его ближайшими приспешниками.

Экипажи через мост не пропускали, и Кроткову пришлось выбраться из саней и присоединиться к толпе, где благодаря вельможным бобрам он нашёл для себя просторное место: люди почтительно сторонились Степана, подозревая в нём значительную особу, никак не ниже четвёртого класса, возможно, даже сенатора. Однако Кроткову было не до почтительности, проявленной к его шубе. Он чувствовал, как в нём, опаляя душу, нарастает нетерпеливое возбуждение перед самым решающим мигом той жизни, которую он вёл с часа, когда кинулся в погоню за кладом, не ведая, что конец этого пути найдёт возле эшафота, приготовленного для его благодетеля Емельяна Пугачёва.

За мостом взору Кроткова открылась Болотная площадь, уже почти целиком заполненная народом. Все кровли домов и лавок вокруг неё были усеяны людьми, которые нашли там места для самого выгодного обозрения предстоящих казней. Эшафот был ограждён каре из пехоты с ружьями, но от него до эшафота оставалось значительное пространство, куда пропускали только дворян. Кротков поспешил туда, не оглядываясь по сторонам, и опять шуба стала для него магическим пропуском, позволившим Степану подойти к эшафоту на расстояние трёх саженей и пристально рассмотреть это ужасное сооружение.

Эшафот, по бокам обшитый досками, приподнимался над землёй на высоту полутора саженей. Помост был огорожен со всех сторон невысокой балюстрадой– заборчиком, посредине его высился столб с воздетым на нём колесом, который увенчивала железная спица. Вокруг эшафота стояло несколько виселиц с приставленными к ним лесенками и висящими петлями, а возле столбов находились предназначенные для повешенья узники. До Кроткова порывом лёгкого ветерка донесло сивушный запах: сгрудившись на помосте, палачи пили отпущенную им из казны водку.

– Везут! Везут! – зашумела и заколебалась вся площадь.

Издав невнятный гул, толпа раздалась на две стороны, освободив дорогу для высоких огромных саней, на которых приехали Пугачёв, священник и чиновник Тайной канцелярии. Одетый в белую баранью шубу и с непокрытой головой, Пугачёв кланялся по обе стороны народу, но слов, которые он при этом произносил, не было слышно. Кротков замешкался вместе с другими людьми отойти в сторону, и когда сани подъехали к нему, он, собравшись с духом, поднял глаза на узника, но Пугачёв его не увидел. Взгляд смертника был устремлён в бездну, куда ему уже неизбежно предстояло погрузиться навсегда.

Многочисленная толпа окружавших место казни дворян при виде своего кровного врага возликовала, что злодею не удастся избежать возмездия, но свою радость люди благородного сословия в открытую не высказывали. Послышался всего лишь один, не поддержанный другими, удивлённо-негодующий возглас:

– Боже мой! До какого ослепления могла дойти наша чернь, чтобы почесть такого сквернавца за государя императора!

Но мужицкий царь этого барского упрёка народу не слушал, с саней его свели к крыльцу эшафота. Медленно ступая, он поднялся на помост и предстал перед толпой в сиротском и затрапезном виде, ничуть не напоминающий того грозного Пугачёва, который вздыбил на дворян подневольную Русь. В его чертах не было ничего свирепого, он даже казался растерянным и бормотал молитвы, кланяясь по сторонам и временами вскрикивая: «Прости, народ православный!..»

Распорядитель казни обер-полицмейстер Архаров дал знак чиновнику огласить решение и сентенцию Сената. Наконец прозвучал приговор: казнь четвертованием. Палач сорвал с Пугачёва баранью шубу, разорвал на нём малиновое полукафтанье и опрокинул его на плаху. Сверкнуло лезвие топора, и в этот миг многие свидетели казни отвернулись или потупились, но только не Кротков. Он широко раскрытыми глазами глядел на летящий к плахе топор и вдруг ощутил вокруг своей шеи нестерпимое жжение.

– Ах, сукин сын! Что ты сделал! – закричал на палача чиновник. – Ну, скорее – руки, ноги!

Теперь уже на всех смертников набросились их палачи. Над толпой явственно разнёсся стук топоров – это отрубали руки и ноги у Пугачёва и Перфильева, из-под приговорённых к повешенью были выбиты лесенки, и в петлях, корчась, забились Торнов, Падуров и Шигаев. Рукой палача на железную спицу была воздета отрубленная голова Пугачёва, на колесо возложены части тела, над которыми заклубился кровавый пар.

Не все дворяне смогли вынести столь убийственное зрелище, нескольких стошнило, но большинство стали веселы и довольны. Важный старик, стоявший рядом с Кротковым, промолвил:

– Умна матушка-государыня! Как ловко всем угодила: и дворянству, что требовало смерти злодея, и вольтеровской Европе, коя гуманно рубит своим преступникам головы, но протестует против четвертования в России. Нечего сказать, умна!

Ощущая в душе ледяную пустоту, Кротков добрел до своих саней, взгромоздился на сидение и с недоумением взглянул на полицейского офицера, который, больно придавив ему ножнами сабли ногу, примостился рядом.

– Господин Кротков? – шевеля заиндевелыми усами, строго осведомился офицер.

– Так точно, – пролепетал Степан, чувствуя, как под ним разверзлась пучина страха. Сёмка обернулся и удивлённо смотрел на непрошеного седока.

– Что зенки лупишь! – ощерился офицер. – Гони на Монетный двор!

Не успел Кротков опомниться, как оказался в знакомом ему коридоре возле открытой настежь двери камеры Пугачёва.

– Вот и бывшие покои злодея, – промолвил офицер. И Степана вдруг обожгла ужасная догадка, что валявшиеся на полу возле лавки, покрытой овчиной, кандалы и цепь, все эти каторжные снасти, предназначены для него и сейчас его снарядят в них и прикуют к стене, как Пугачёва. Усилием воли он сдержал готовую оросить ноги мокроту и всхлипнул, но офицер подтолкнул Кроткова в спину и понудил идти в дальний конец коридора, где размещались кабинеты следственной комиссии.

– Что, проводил в последний путь своего благодетеля? – язвительно сказал генерал Потёмкин. – Возрадовался, что больше никто не знает о воровском золоте, которое ты хранишь в ретирадном месте? В бобров вырядился, мерзавец! Вон из Москвы! Повелением государыни тебе на пять лет воспрещён въезд в столицы! Сиди в деревне на своём поганом золоте и не высовывайся! – и сунул под нос Кроткова костистый кулак.

И тут потрясённый до глубины своей души Степан совершил невообразимое: он припал подрагивающими губами к генеральской руке и всю её обслюнявил благодарными поцелуями. Пока Потёмкин, онемев от изумления, судорожными движениями обтирал о кафтан испачканную слюнями руку, Кротков нашарил спиной дверь, вывалился в коридор и помчался, размахивая полами бобровой шубы, на выход. Вскочив в сани, он ударил Сёмку по спине и крикнул:

– Лошадь не распрягай! Сегодня же повезёшь меня в Кротковку!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Погоня за пугачёвским кладом, завершившаяся, по воле государыни Екатерины Алексеевны, надёжным обретением сокровищ, подкосила Кроткова, и в свою деревню он приехал совсем хворым, едва узнал бурмистра Сысоя, и на долгое время слёг в постель. Внешне Степан выглядел вполне здоровым, его хворь проявлялась в равнодушии к жизни, углублявшемся приступами жутких кошмаров: ему по ночам мерещились то голова Пугачёва на эшафотной спице, то громадной величины кулак генерала Потёмкина, то дергающийся в петле на ветке дерева несчастный Парамон Ильич.

Кротковым овладел страх быть отравленным, и к себе он допускал лишь Сысоя, доверяя только ему себя кормить, поить и обихаживать. Верный холоп сокрушался, глядя, как барин мается неведомой его мужицкому уму хворью, и считал, что господина сглазили в Москве. Убрать такой силы порчу было бы под силу одному лишь Савке-богу, но другой кудесник в округе ещё не объявился. Пришлось Сысою идти к попу, чтобы тот отслужил во здравие господина молебен и окропил его святой водой. «Как бы он, Сысой, не огрел меня поленом, – поёжился отец Никодим. – Тятенька барина, Егорий Ильич, меня им, бывало, жаловал…»

Сысой был настойчив и привёл попа в господский дом, где он освятил все углы, на что Кротков равнодушно поглядывал со своей кровати, но эту ночь он первый раз провёл без обычных кошмаров. Когда отец Никодим явился на следующий день, Степан встретил его благожелательно, угостил чаркой очищенной и велел приходить к нему без зова. У попа хватило ума не надоедать жалобами на церковную бедность, а ежедневно орошать душу барина рассуждениями о бренности человеческого бытия и терпеливо ждать плодов от своего духовного саженца. К весне Кротков вполне созрел для принятия нужного решения: он велел Сысою выкопать тридцать одну бочку медных пятаков, тридцать из них пожертвовал на строительство храма, а одну бочку подарил отцу Никодиму, чтобы он её потратил на священные одежды для себя и диакона.

Судьба вскоре отблагодарила Кроткова за богоугодный дар женитьбой на хорошенькой дворяночке, старинного рода и значительного состояния, которая принесла ему, одного за другим, двух сыновей.

После пяти лет затворничества в деревне он рискнул поехать в Синбирск, где осмотрелся и купил две деревни с семьюстами крепостных душ. Этим его приобретения не ограничились. Всего Кротков приобрёл на золото пугачёвского клада 6000 крепостных в Синбирской и Московской губерниях, усердно занимался хозяйством и богател, однако одно обстоятельство лишало его ощущения полноты своего счастья. Скоро богатство Кроткова вызывало подозрение у всех, кто его знал. Пошли толки, что Кротков заимел его нечестным путём, якобы подкараулил и убил демидовского приказчика, который с золотой казной проезжал мимо его деревни. Но в основном судачили о том, что находилось поближе к правде: будто Кротков служил у Пугачёва казначеем, оттого и неслыханно обогатился. Этот слух был запечатлен известными мемуаристами и повторён Е. Карновичем в книге «Замечательные богатства частных лиц в России», изданной в 1874 году.

Это, конечно, выдумка. Пугачёв вешал всех встреченных им дворян и доверить добычу Кроткову не мог, а если доверил, то казначей не долго бы прожил, потому что слишком много охотников на его голову имелось в окружении «мужицкого анпиратора». Кротков обрёл сокровища волей случая, не совершив ни одного явного преступления, но в его обогащении для окружающих всегда была неясность, и дворяне его сторонились.

Не обрёл покоя и счастья Кротков и в зрелые годы. И причиной этому стали его сыновья, большие моты, отличавшиеся распутством и буйством. Один из них подделал доверенность на продажу деревни и купчую крепость, где среди других крестьян записал родного отца «бурмистра Степана Кроткова». Дело получило скандальную огласку, и Степану Егориевичу пришлось изрядно потратиться на взятки и дачу отступного, чтобы ликвидировать сделку.

К тому времени он уже был вдовцом и в пику своим недостойным отпрыскам разделил имения. Оставив сыновьям синбирские деревни, Кротков уехал в подмосковную усадьбу и женился на молодой и смышлёной особе, которую объявил своей единственной наследницей.

О его потомках известно, что они отличались грубостью и жестокостью, торговали людьми, как скотом, кнутобойствовали и насильничали, удивляя своими повадками даже привычные ко всему губернские власти. Наконец возмущение крестьян достигло предела, и в мае 1839 года в селе Шигоны Сенгилеевского уезда Синбирской губернии толпой был растерзан помещик Павел Кротков, обвинённый крестьянами в поджигательстве.

Это нелепое на первый взгляд обвинение отражает суть взаимоотношений между народом и благородным сословием. Своими неправдами и насилиями правящий класс даже после пугачёвского бунта продолжал усердно «поджигать» Россию, и стоило появиться новому Пугачёву, вооружённому теорией классовой борьбы, как грянула революция. Именно Ленин и стал тем кладом Пугачёва, о котором бредил народ до 1917 года. К чему это привело, известно всем, но осознано далеко не многими.