Часть II. Явь

Глава 12

Вокруг ничего не изменилось: те же поросшие редким лесом холмы, деревья с опавшей листвой, кусты. Только домов не видать. Вместо них чернела пашня, едва присыпанная снегом.

И всё же я сразу почувствовал перемены. Над полем разносился вороний грай, да и воздух был другим — более свежим, более живым. Я ощущал себя так, словно вылез из душного подвала — настолько разительными казались отличия. Да и небо больше не затягивали низкие тяжёлые тучи. Оно сияло лазурью сквозь бреши в облаках, через которые пробивались солнечные лучи, освещая мёрзлую землю.

А я оказался в замешательстве: куда идти?

Подумал-подумал, да и зашагал прямиком через поле. Если есть поле, значит, близко человеческое поселение. А мне казалось, что я снова наткнусь на деревню с морами или вернусь в опостылевший мёртвый город, и сердце тревожно колотилось в груди. Что если я до сих пор во Сне? Что если это просто какая-то дурацкая обманка.

Я шёл и постоянно оборачивался, пока брешь не исчезла из моего поля зрения. Воздух среди деревьев по-прежнему подрагивал и искрил. И как-то тревожно стало. А вдруг моры тоже покинут Сон? Такое вообще возможно? Случались инциденты? Но вскоре я успокоился и забыл об этом. В конце концов, Сну осталось недолго. Через несколько дней он прекратит своё существование, а вместе с ним — и моры.

Деревня находилась на склоне холма. Ещё издали я заметил дым печных труб, и вид этот заставлял сердце сильнее биться от радости. А когда я подошёл ближе, услышал мычание коров, ржание лошадей и лай собак. И все сомнения сразу рассеялись: передо мной — обычная человеческая деревня, где живут самые обычные люди.

Я был невероятно рад видеть этих самых обычных людей, простых крестьян, у которых в глазах не пылала тьма. Когда я впервые увидел сноходцев, лица их мне показались недобрыми. Но деревенские жители в этом не сильно отличались от тех, кто ходил в Сон: обветренные, суровые физиономии, у мужиков — густые всклокоченные бороды. Да и роста они оказались небольшого. Почти все мои родственники, каких я видел в воспоминаниях, были высокие и стройные. А тут — лилипуты какие-то. Похоже, образ жизни и питание сильно сказывались на физическом развитии.

На меня же смотрели, как на пришельца с другой планеты. Я даже не сразу понял, почему так. Но очень быстро сообразил: я настолько привык таскаться по Сну с оружием, что считал это в порядке вещей. А вот местные, кажется, вооружённых людей видели нечасто. Да и одежда моя отличалась. Крестьяне были в тулупах и шубах, а я — в элегантном приталенном кафтане модного покроя.

Я спросил у какого-то мужика, как добраться до Ярска. Первым делом я намеревался наведаться в город и посмотреть, что за дом остался у Томаша, и какие средства он скопил на старость. Кроме кристаллов, да оружия у меня ничего с собой не было, а мне требовались деньги. Кристаллы, как я понял, можно продать, вот только сомнительно, что их купит первый встречный. Товар этот незаконный, и мало того, что покупателей надо найти, так ещё и не попасться на сбыте.

Мужик постоянно чесался и переминался с ноги на ногу. Но объяснить объяснил. Ярск оказался недалеко: всего-то сорок две вёрсты на север. Но когда я задумался о способе перемещения, расстояние уже не показалось столь мелким. Это в моём мире на машине можно преодолеть его за полчаса-час, а тут, если пешком идти — целый день, да и на лошади не намного быстрее.

Зато в семи вёрстах отсюда по пути к Ярску находилось село Высокое. Крестьянин сказал, что там мужики часто ездят в город, подвезут.

Ну я и потопал. Снега тут нападало мало: в высокой траве его было почти не видно, а в полях сквозь белую пелену проглядывала земля. Зато, судя по тому, как одевались местные, мороз стоял крепкий. По пути мне встретилась лишь одна телега. Мужики, что ехали в ней, придержали лошадь и первыми поздоровались, а я уточнил, правильно ли иду в Высокое, и поплёлся дальше.

Когда добрался до села, у меня спина отваливалась, ноги ныли, а желудок урчал. А впереди ещё тридцать с лишним вёрст.

Село находилось в низине возле полноводной реки, через которую вёл длинный деревянный мост. Ещё на подходе я заметил колокольню местной церкви: башня из серого камня, возвышающаяся над деревьями. Решил, что там — центр. Туда и направился.

Мужики и бабы, которые встречались на пути, не стесняясь, осматривали меня с ног до головы, будто какое-то диковинное животное в зоопарке. Я старался не обращать внимания, но всё равно чувствовал себя как-то неуютно под этими взглядами.

Возле большой двухэтажной избы стояла телега. Трое загружали в неё бочки. Один — постарше, с широкой бородой, двое других — молодые. Один совсем безбородый ещё, у второго растительности на лице побольше. Я подумал, что они собираются отправляться в город.

— Здорова, мужики, — поприветствовал я их.

Те ещё издали заприметили меня и теперь стояли и смотрели, как я подхожу.

Старший выпрыгнул из телеги.

— Ну здорова, путник. Не местный, гляжу. Откуда куда путь держишь?

Вопрос поставил меня в тупик. Куда — это понятно. А вот откуда?

— Издалека, — ответил я уклончиво. — А надо мне в Ярск. Вот и подумал спросить: не едете, случаем, в город?

— Мы — нет. Да и кто сейчас поедет? — развёл руками мужик. — Вечереет же! Завтрева — это может. Спроси у Трофима кузнеца. Его сыновья часто мотаются туда-сюда.

Я задумался. Конечно, можно и самому дотопать. Сейчас уже за полдень. А осталось тридцать с лишним вёрст — это часов шесть-семь пути. Но я представил, что снова весь день придётся провести на ногах, да и решил: ну его в баню. Да и некуда мне спешить по большому счёту.

Мужик объяснил, как добраться до дома кузнеца, и я пошёл. На пригорке стояла церковь — длинное серое здание с двускатной крышей. Колокольня возвышалась в передней части, а над входом находились стрельчатое окно и выложенный мозаикой символ — глаз в треугольнике, при виде которого у меня сразу возникли мысли о тайных обществах.

Кузнец оказался широкоплечим лысым детиной с рыжей бородой и широкими волосатыми ручищами. Он внимательно меня выслушал и сказал, что сын его как раз завтра утром отправится на телеге в Ярск и может подвести. Я, конечно, обрадовался такому раскладу, обещал утром быть тут.

Однако теперь встал другой вопрос: где переночевать. Денег у меня не было, но это полбеды. Гораздо больше проблема, что в это никто и не поверит. Выглядел я человеком состоятельным, даже оружие имел при себе, да ещё какое! Один эфес сабли, наверное, целое состояние стоил. Ну как может оказаться, что у такого путника нет ни копейки? Хоть в лесу иди ночуй, благо я не мёрзну. Но измученное долгой дорогой тело требовало более уютной обстановки. Я спросил на всякий случай: есть ли в селе постоялый двор.

— Да какой постоялый двор? — хмыкнул кузнец. — В этой-то глуши? Нету тута у нас ни рожна.

— А остановиться где-нибудь на ночь можно?

Кузнец снова хмыкнул, на этот раз озадаченно, и осмотрел меня критическим взглядом.

— Да вон, у Ефросиньи-вдовы, кажись, сейчас половина избы пустует. Спроси. А если нет, так возвращайся, коли не побоишься тесноты. У нас тута ребятни полно, но гостю-то всегда найдётся угол.

Я поблагодарил кузнеца и пошёл ко вдове. Тесниться не хотелось, так что оставил этот вариант запасным.

Изба стояла на склоне холма. Когда я подошёл и постучался в дверь, во дворе басовито залаяла собака.

Мне открыла женщина на вид лет двадцати пяти-тридцати. Она была мелкая и худая, нос острый и взгляд пронзительный, словно насквозь просвечивает. Длинные, заплетённые в косу волосы, покрывала цветастая косынка. На лицо она мне показалась симпатичной.

— Чего надобно? — спросила она, не церемонясь и, в отличие от большинства крестьян, не тушуясь при виде хорошо одетого человека.

— Кузнец ваш сказал, что комнату сдаёшь… ну, в смысле переночевать можно.

— А то! Можно. Сейчас как раз никого нет. Копейка в сутки, и будет тебе отдельная комната.

— Слушай. Только такое дело… Наверно сложно поверить будет, но нету денег.

Ефросинья приподняла бровь от удивления.

— Да, понимаю, странно звучит, но так вышло. Порох есть, пули есть… А денег нет. Мне вообще ночь бы поспать. Утром всё равно в город еду.

— Чой-то не верится, — хмыкнула Ефросинья, уставив руки в бока.

— Как знаешь. Но если нет — так нет. Спрошу у других. Может, пустит кто.

— Да ладно, ладно. У других… Заходи давай. Переночуешь, коль беда такая.

Я прошёл во двор, где меня облаял грозный лохматый пёс, и вслед за хозяйкой поднялся на крыльцо.

— Откуда прибыл-то к нам? — поинтересовалась она.

— Издалека. В Ярск иду.

— Издалека? — переспросила Ефросинья с ехидцей в голосе. — Из степи что ли?

— Можно и так сказать.

— А чего без лошади?

— Так получилось.

— А ты не разговорчивый, гляжу.

Мы вошли в горницу. Тут были печь, стол, лавки вдоль стен. В закутке у печи стояли прялка и ткацкий станок, на полках под потолком расположились горшки и прочая посуда. Повсюду были расстелены цветные половики. Холода я не чувствовал, а вот тепло — очень даже. Как только я оказался в натопленной избе, на душе сразу стало хорошо и приятно.

На полу возились дети: мальчик и девочка. Девочке — года два-три не больше, мальчик — постарше. За столом сидел взъерошенный паренёк лет пятнадцати и вырезал из куска древесины какую-то посудину. Увидев, как я вхожу, все трое бросили свои занятия и уставились на меня.

— Вот, постояльца привела, — с порога заявила Ефросинья. — Как звать-то? Это, хоть, не секрет?

— Александр, — ответил я.

— Саша, значит. А это Егор, — она ткнула на подростка, — а это мои мелкие.

Пройдя через горницу, мы оказались во второй комнате. Тут находились кровать и стол.

— Располагайся, — сказала Ефросинья. — Тут тебе и кровать, и все удобства. Может, коли не совсем белоручка, поможешь чутка? Скотину бы покормить. А то хлопот много, а рук — две пары всего.

— Да я только «за», — улыбнулся я.

Всё равно заняться было нечем, а так, хоть чем-то отплатить за гостеприимство. Вообще, народ тут мне показался радушным: все готовы подсказать и помочь, даже несмотря на то, что я здесь — чужак. С виду селяне были простые, как две копейки. Ефросинья так и вообще встретила меня словно родного брата, а не постороннего человека, явившегося хрен знает откуда. Тепло становилось на душе от такого отношения, особенно после того, что я пережил за последние дни. Сразу вспомнился родной север. Там, в маленьких глухих посёлках, тоже народ — открыт и гостеприимен. А я даже позабыл, каково это. В Москве всё совсем иначе.

Вечером мы все впятером уселись за стол ужинать. На улице уже стемнело, и потому ели мы при лучине. Выкладывать лепёшки на стол я не стал: еда из Сна, как предупреждал Томаш, могла навредить простому человеку. И как бы я ни хотел поделиться своим провиантом, делать это было нельзя. Пища оказалась незамысловатой: уха и хлеб. Хлеб на вкус странный, горький, а уха — жидкая. Ефросинья даже извинилась за то, что трапеза такая скудная.

— Голодные нынче годы, — сказала она, — хлеба нет почти. Одной рыбой, вот, питаемся.

Егор тут же принялся допекать меня расспросами, кто я и откуда, но Ефросинья быстро велела ему прекратить.

— Пусть спрашивает, — усмехнулся я. — Всё равно не расскажу, чего не следует. Да и рассказывать нечего, если честно. Лучше вы расскажите: что в княжестве происходит?

— Да чего мы тут знаем-то, в глухомани-то нашей? — развела руками Ефросинья. — Мало до нас вестей доходит. Последнее, что слышали — князь преставился. Теперь сын его на престоле сидит. Злые языки говорят, будто порешили его сыновья-то, отравили. А может, и выдумывают всё. Кто ж их разберёт? Вот только был у нас князь Святополк, а теперь — Мстислав.

— И давно у вас теперь новый князь?

— Да на прошлой неделе скончался Святополк наш. Вчера в церкви панихиду служили.

Весть эта оказалась неожиданной. Что ж теперь получается-то? Если отец Даниила мёртв, то мне и возвращаться некуда теперь? Плакало, выходит, моё наследство. Вряд ли старшие братья, которые презирали и ненавидели своего бесталанного младшего, будут рады его появлению.

А ещё вспомнился последний сон. Слуга говорил о заговоре против отца. Якобы, кто-то из приближённых собирался его убить, а братья, наоборот, раскрыли заговор. Теперь снова всё в голове запуталось. Если слуга сказал правду, значит, Даниила убрали как раз таки не родственники, а те, кто желал смерти его отцу. Может, Даниил кому-то помешал? Одним словом, очень тёмная история, и свет на неё мог пролить, пожалуй, только сам Даниил. Но тот (а точнее его дух) разговаривать со мной категорически отказывался.

Вот только нужно ли мне оно? Всё эти события происходили в Великохолмске, где-то далеко отсюда (я даже не знал, где именно), а я сидел в захолустной деревушке, и цели и задачи передо мной были совсем другие.

Например, где раздобыть денег на первое время. Пока приходил только один вариант: загнать селянам колесцовый пистолет. Вдруг кому понадобится? Вырученных средств на неделю-другую должно хватить. А дальше посмотрим. Я плохо представлял, чем могу заниматься в этом мире. В прошлой жизни я ремонтировал компьютеры и прочую электронику, но тут электроники нет, а значит, и от моих умений проку — ноль.

— А ещё чего интересного происходит в стране? — спросил я.

— Да что может быть интересного? На юге война с королём Людовиком уже второй год. У нас тут — голод. Ничего не меняется. Пужают нас, что драконы близко к заставам подходят. Ну так и в прошлом году пужали. Вольные колобродят по округе, так они всегда колобродили. Что рассказать-то ещё? Сам бы чего рассказал, а то путники у нас — редкость… Ну ладно, ладно, не говори, коли не хочешь. Если тайна такая, я нос свой совать не буду, Бог с тобой.

Кровать моя оказалась не столь мягкой и широкой, как в квартире, где я жил последние три дня, но зато тут было теплее и гораздо уютнее, нежели в апартаментах мёртвого города. Сон казался мне сейчас лишь затянувшимся ночным кошмаром, от которого я, наконец, очнулся и который остался позади вместе со всеми своими отвратительным порождениями.

Утром меня разбудил стук в дверь. Я вскочил, машинально потянулся за пистолетом. Потом вспомнил, где я, и успокоился. В комнате было темно: на улице даже светать ещё не начало.

— Вставай, лежебока, — послышался задорный голос Ефросиньи, — тебе в путь пора.

Точно, совсем забыл. Я поднялся и стал одеваться. Так не хотелось вылезать из кровати, покидать этот гостеприимный дом и переться опять в неизвестность, но что поделать: были дела поважнее, чем торчать в этом захолустном селе.

Я собрался, вышел. В горнице меня ждал парень — низкорослый и мускулистый, с рыжей копной на голове. Мне сразу подумалось, что он — из кузницы. Так и оказалось: сын Трофима.

— Отец прислал, — сообщил он. — Говорит, ты хотел ехать в город.

— Верно, хотел, — подтвердил я. — Уже отправляетесь?

— Да скоро. Но у нас дело к тебе есть одно. Может, выслушаешь для начала?

Сложно было представить, что за дело могли иметь ко мне селяне, которые вчера видели меня первый раз в жизни.

— И в чём оно заключается? — поинтересовался я.

— Пошли к нам домой. Отец всё расскажет.

Мы вышли из дома. Снега было мало, но мороз, кажется, ударил крепкий. Парень поднял воротник своего тулупа, надел рукавички. Он бодро шагал впереди меня, и изо рта его валил пар. Из моего рта тоже шёл пар, но я совершенно не мёрз, хоть одежда моя явно не подходила для такой погоды: жюстокор на войлоке был скорее демисезонным, а треуголка даже уши не закрывает. Но благодаря моей странной особенности, я и голышом не замёрз бы.

Скоро я снова очутился в натопленной избе. Тут, и правда, оказалось много детворы, как и говорил кузнец: я восьмерых насчитал. Парень провёл меня в отдельную комнату. Тут за столом сидели трое: сам кузнец, мужик, с которым я вчера общался возле двухэтажной избы и ещё один — высокий, худой, с длинной острой бородой и суровым взглядом исподлобья. Все трое были одеты в рубахи с вышивкой и жилеты, и производили впечатление людей не самых бедных на селе.

— Ну парень, присаживайся, — сказал кузнец, — как величать-то тебя?

— Саша, — я уселся за стол. — Ну а вас как? И что за дело ко мне имеется?

Мужики представились. Кузнеца я уже знал, мужика, с которым вчера общался, звали Фрол, а длинного — Фёдор. Последний оказался сельским старостой. И я сразу подумал: случилось что-то серьёзное, раз сама местная власть ко мне обратилась.

— А дело у нас вот какое… — начал староста.

Глава 13

Фёдор в подробностях обрисовал мне ситуацию.

К востоку отсюда находились поселения так называемых вольных — людей, которое несли службу на пограничных степных заставах и которые не были прикреплены к помещичьей земле. И всё бы ничего, но среди этих вольных попадались такие, кто не прочь поразбойничать. Сильно они, конечно, не наглели, чтобы не сталкиваться лбом с помещиками, но иногда неприятные инциденты всё же случались. Вот и на прошлой неделе произошло одно крайне возмутительное событие.

Группу вольных во главе с Селиваном Желтомордым — одним ушлым парнем из села Ветряки, что находилось в десяти вёрстах отсюда, видели в окрестностях Высокого. И так совпало, что в тот же день пропали две местные девки, одна из которых являлась дочерью Фрола. Точно никто не знал, что с ними случилось, но селяне были уверены: руку к этому приложил Желтомордый.

Разумеется, крестьяне обратились к помещику, но прошло пять дней, а тот даже не почесался. Тогда они и решили взять дело в свои руки, а именно поехать в Ветряки, что находились в десяти вёрстах к востоку отсюда, и спросить за пропажу непосредственно с Селивана.

Вот только оружия было мало: и помещик запрещал, да и не по карману оно простому крестьянину. У кузнеца имелись два пистоля, и Фрол держал фитильную пищаль, да ещё в паре дворов хранились старые ручницы. А потому, чтобы надавить на ветряковцев, Фрол ездил в город и нанял там пятерых вооружённых парней. Ну и мне тоже предлагали присоединиться к мероприятию. Обещали заплатить два рубля.

— Я как увидел тебя вчера, — сказал Фрол, — так мне сразу мысля и пришла. Лишних людей в таком деле не бывает, а у тебя вон оружия — на целое войско хватит. Пользоваться, надеюсь, умеешь? Не просто так нацепил на себя?

— А что, есть сомнения? — поинтересовался я.

— Всякое бывает, — проговорил кузнец. — Ты, если что, без обид… Нам же надо уверенными быть. А коли стрелять умеешь и не торопишься шибко, задержись на пару дней, помоги, а? Деньги для тебя, может, и небольшие, но и риски невелики. Попужаем их маленько — глядишь, и вернут девок наших. А то ведь мочи нет терпеть их выходки. То приедут, овцу уведут, то поле потопчут, а в позапрошлом году в Грязево даже мужика одного убили. Надо же Селивана приструнить-то, а?

— А помещик что ваш? — спросил я.

— А что помещик? Ему и самому не резон с вольными бодаться. Ещё попробуй ведь докажи, что это ветряковцы, а не кочевники какие. Хотя, помнится, за убитого тогда судились. Но только что проку, если Селиван не угомонится никак?

Я задумался. Я плохо представлял, сколь велика по местным меркам предлагаемая сумма, но если за комнату Ефросинья просила копейку в сутки, то на два рубля можно долго жить. По заверениям мужиков, времени много не займёт: всего-то съездить туда и обратно — итого день. Да и чем я рисковал? Со своими способностями — ничем. Так что, можно сказать, деньги на халяву почти.

— По рукам, — сказал я. — Вы мне — два рубля, а я еду с вами.

На том и порешили. Ехать собирались послезавтра рано утром.

Вернувшись домой, я обрадовал Ефросинью, что деньги скоро будут.

— Работку кое-какую предложили мужики, — я прошёл в комнату и снял перевязь с саблей. — Так что, сегодня-завтра я у тебя тут поживу, ну и заплачу, разумеется, сколько скажешь.

— А, так тебя, небось, запрягли в Ветряки ехать? — догадалась она. — Ох, чует моё сердце, ничем хорошим эта затея не закончится. И зачем с вольными бодаться?

Ефросинья сидела за прялкой и рукодельничала. Дети, как обычно, возились на полу.

— Староста говорит, что вряд ли до драки дойдёт, — передал я, что слышал, хотя и сам не был уверен в этом.

— Да брешет он! Вольные так просто смотреть на вас не будут. У них тоже самопалы имеются. А девок наших, может, и убили уже давно.

— За что? — я стянул с себя кафтан, оставшись в камзоле и рубахе, треуголку повесил на крючок над кроватью.

— Да помнится, Фрол с кем-то из ветряковцев поссорился в прошлом месяце. Может, отомстить решили. У ветряковцев на Фрола зуб. Он в ту сторону ездит лес рубить на продажу, чтоб не на барской земле. Из-за этого всё и началось. В общем, береги себя и на рожон не лезь.

— И не в таких передрягах бывал, — я вышел в горницу. — Надо чем помочь?

— Да ты отдыхай иди, — махнула рукой Фрося. — Сами управимся как-нибудь.

— Так что прикажешь, в постели валяться весь день? — рассмеялся я. — Нет уж, возражения не принимаются.

* * *

Через день, как и было условлено, мы с мужиками отправились в село Ветряки. Выехали затемно. Народу собралось много: более десятка телег, да пятеро конных — городские парни, которых нанял Фрол. Эти выделялись на фоне крестьян: лица такие же мрачные, бородатые, а вот одежа их напоминала мою. Поверх же были надеты плащи, а не тулупы, как у селян. Все конные имели при себе пищали.

Я ехал в головной телеге вместе с кузнецом, старостой и четырьмя молодыми парнями, в числе которых был сын кузнеца. И у отца, и у сына имелось по кремневому пистолету, заткнутому за кушаки, через плечо висели пороховницы. У старосты на коленях лежала ручница. Остальные же мужики в большинстве своём были вооружены кто вилами, кто топором. Толпа выглядела угрюмо, настрой у всех был боевой.

По пути меня снова стали расспрашивать, откуда я. Сказал, что из Ярска, а откуда иду — не могу открыть по некоторым причинам.

Кузнец прищурился и ухмыльнулся.

— Так сноходец, небось?

Я приподнял брови от удивления.

— Похож? — спрашиваю.

— Ещё бы! Одет по-городскому, при оружии. Да и секретничаешь всё. Да ты не боись. Болтать лишнего никто никому не станет. Ходишь в Сон и ходишь. Твоё дело. Каждый живёт, как может.

В общем, раскусили меня. Ну или почти раскусили. Я промолчал, не стал возражать. Считают сноходцем — пусть считают.

Делегация наша въехала в село. От Высокого оно почти не отличалось: такие же избы, да высокие заборы, только местность ровнее. На окраине — церковь с глазом на главном фасаде, который с каменным равнодушием наблюдал за нами.

Остановились мы возле длинной избы в центре села. Мужики повылезали из телег и сгрудились плотной толпой, а всадники спешились и приготовили оружие. Из калитки вышел полный мужик с широкой бородой. В руке он держал пистолет, на поясе его висела сабля. Он хмурил брови, недовольно оглядывая нас. Следом вышел мужик помоложе с ружьём.

— Кто такие и чего надо? — рявкнул басом толстяк.

— Сам знаешь, Ваня, — вперёд выступил староста Фёдор с ручницей в руках. — Кто наших девок увёл, а? А ну вертайте обратно!

— А я почём знаю? — гаркнул Иван. — На кой ляд сдались нам ваши девки? Своих мало? Сколько можно-то уже нас допекать? Барин ваш к нам приезжал, судом грозился. Теперь — вы припёрлись. Да ещё с оружьем, як тати какие. Белены объелись что ли? А ну валите прочь!

— А вот не надо, — вперёд выступил Фрол, вооружённый фитильным ружьём. — Не надо в уши нам заливать. Селиван Желтомордый с его шайкой у нас частенько околачивается. Вот и неделю назад захаживал. А за каким хреном? Пущай выйдет, мы с него и спросим.

В это время к дому Ивана (который, видимо, являлся старостой этого села) стали сбегаться мужики. И вооружение у них было куда лучше нашего: огнестрел — чуть ли ни у каждого второго, у нескольких при себе имелись сабли. Из собравшейся толпы доносились гневные и оскорбительные выкрики. Особенно агрессивно вела себя молодёжь. Кричали: «проваливайте холопы» и «вертайтесь к своему хозяину». Как я понял, отношения между вольными и крепостными были не самые хорошие. Вольные крепостных презирали, и отсюда, видимо, произрастал их конфликт.

Наша толпа выглядела, конечно, больше, но если вольные занимаются военной службой на границе, значит, и драться они умеют получше, чем мужики от сохи. Но вряд ли сейчас этот факт смог бы кого-то остановить. Все были на взводе.

Начались галдёж и ругань. Ситуация накалялась. Обе стороны не на шутку разозлились. Первого выстрела можно было ожидать в любой миг.

— Тихо! — раздался вдруг хрипловатый гнусавый голос, ветряковцы расступились и вперёд вышел высокий мужик в коричневом зипуне и красном колпаке, отороченном мехом. На щеке его красовался шрам, а лицо его имело желтоватый оттенок, и я сразу же догадался, что передо мной тот самый Селиван, которого обзывали Желтомордым. Местные мужики (да и бабы тоже) не отличались внешней привлекательностью, но этот показался мне совсем неприятным типом. Постоянная ухмылка на губах, в зубах — дыры, нос свёрнут, как у боксёра — ни дать ни взять, разбойник с большой дороги. Роста Селиван был могучего — даже, кажется, выше меня. На боку его висела сабля, а в руках он держал кремниевое ружьё.

— Какие люди! — воскликнул Фрол при виде своего недруга. — А ну говори, пёс, куда дочь мою дел?

— Заткнись, Фролушка, — ухмыляясь щербатым ртом, прогнусавил Селиван, — не видал я твою девку. А если будешь мне докучать, так мы с тобой наш прежний разговор продолжим, только теперь по-другому. Надоел ты мне. Прицепился, как репей.

— А что вы у нас делали на прошлой неделе? — крикнул кто-то из толпы.

— А что хотели, то и делали, — огрызнулся Селиван. — Я — человек свободный. Куда желаю, туда и еду, и не вам, холопам, мне указывать. Понятно вам, морды? Так что валите прочь, покуда целы.

— Да врёт он всё, мужики! — воскликнули в толпе. — Посмотрите на рожу его беззубую. Врёт и не краснеет, падла!

Выкрик это вызвал новую волну негодования. Кто-то вытащил из ножен саблю, кто-то наставил на противника ружьё…

Вдруг раздался выстрел. Я не видел, кто пальнул первым. Но заслышав ружейный хлопок, понял: медлить нельзя. В руках я держал пищаль. Какой-то парень целился в меня. Мы выстрелили почти одновременно. Расстояние было небольшим — шагов десять. Парень завалился на дорогу, а я почувствовал, как сработала моя ледяная защита: пуля угодила мне в живот.

Со всех сторон загрохотала стрельба, завопили раненые, кто-то орал: «бей супостатов!». Белое облако порохового дыма окутало толпу. Мужики с топорами, вилами и саблями ломанулись друг на друга. Я отбросил ружьё, выхватил оба пистолета и выстрелил в Селивана. Его не задело, зато я попал в какого-то мужика, что стоял позади него.

Селиван выстрелил, достал саблю, рубанул по шее какого-то парня, подскочившего к нему с топором, и ринулся на меня. У меня тоже в руках была сабля. Я пригнулся, и сабля Селивана пронеслась над моей головой, а мой клинок вонзился ему в живот.

Свободной рукой я вытащил из-за пояса последний пистолет и пальнул в лицо мужику, который хотел ударить меня топором. Я оттолкнул Селивана и тут же увидел ещё один занесённый надо мной изогнутый клинок. Увернулся, лезвие мелькнуло перед самым носом. Сделал ответный выпад, моя сабля воткнулась в шею врага, и когда я вытаскивал её, кровь брызнула мне в лицо.

Вилы третьего устремились мне в грудь, я снова отклонился, и гардой треснул мужику по зубам, и тот упал, а соседнего рубанул по шапке.

Кругом царил хаос: люди вопили не своими голосами и падали под ноги товарищам, заливая кровью мёрзлую землю. Образовалась толкучка, и где свои, где чужие, уже было невозможно разобрать. Рядом я заметил лысину кузнеца, он вонзил топор в голову какому-то бедолаге, а потом стал размахивать им, не подпуская никого к себе. Слева и справа толпились наши мужики, а на нас наваливался враг, сомкнув свои ряды. Теперь уже невозможно было как следует замахнуться, и я просто тыкал саблей куда попало.

И противник побежал. Сражение началось и закончилось в считанные минуты.

— Стоп! — раздался крик старосты Фёдора. — Хватит!

Драка прекратилась. На залитой кровью земле корчились и стенали раненые, держась за животы, руки, головы. От их воплей самому становилось больно. Несколько человек лежали неподвижно.

— Стойте, мужики! — повторно крикнул Фёдор. — Пущай бегут. Проучили мы их. Где Селиван?

— Тута! — гаркнул кузнец.

Селиван лежал у моих ног и смотрел в небо, держась за раненый живот, из которого алыми струйками бежала сквозь пальцы кровь. Дышал он тяжело и хрипло.

Староста подошёл к нему, присел, схватил за шиворот:

— Где девки наши, говори, гад!

Но Селиван лишь таращился на Фёдора и молчал.

— Тьфу ты, — сплюнул староста. — Помирает.

— Уходить надо, — процедил кузнец, потирая ушибленное плечо. — И своих увозить.

— А как же сестра моя? — спросил молодой безбородый паренёк. Он стоял с топором в руках. Рядом на земле сидел Фрол, держась за окровавленную голову. Я вспомнил этого парня — это был один из тех двоих, что вместе с Фролом грузили бочки в телегу.

— А что мы сделаем? — спросил Фёдор.

— Заложников возьмём, — предложил парень.

Все поддержали эту идею, и несколько мужиков под предводительством сына Фрола отправились в дом местного старосты и принялись ломать калитку.

Обратно возвращались тем же составом. Фрол лежал, голова его была замотана окровавленной тряпкой. Сын кузнеца держался за плечо и кривился от каждого толчка. Трофим и Фёдор сидели, свесив ноги, и покачивались в такт телеге, что колтыхала по замёрзшей земле, едва прикрытой снегом.

Рядом ехали верхом четыре наёмных стрелка. Пятый был ранен, его везли в телеге.

Из телеги позади нас доносился женский плач. Наши забрали двух женщин из дома сельского старосты в качестве заложниц. Стонали раненые. Почти не было того, кто не получил синяки, порезы или переломы, имелись и тяжёлые. Четверо померли, и я знал: помрут ещё, если их срочно не отвезти в больницу. А больниц тут, в округе, понятное дело, нет.

— Видел, как ты дрался, — сказал мне кузнец. — Ловко ты саблей машешь. Это же он Селивана зарубил, — обратился он к Фёдору, кивая на меня.

— Молодец, — кивнул Фёдор. — Не соврал: умеешь махаться. Проучили мы сегодня ветряковцев. Больше не сунут к нам нос. А то ишь, повадились. Думали, отпора не дадим. Дурачьё!

— Не нападут? — спросил я. — Мне кажется, просто так они это не оставят. Соберутся и приедут. Вам же хуже будет.

— Дык, а на что нам и заложницы? Для того и взяли, — объяснил Фёдор, — чтоб им неповадно было лезть.

— И всё же есть у меня нехорошее предчувствие, — я задумчиво поглядел на лес, что тянулся за полем, и добавил про себя: «…но меня это больше не касается».

— Пущай попробуют, — угрожающе проговорил Фёдор. — Встретим. В другом беда, — он вздохнул. — Барин узнает, что мы на Ветряки ходили, высечет.

— Точно, высечет, — согласился Трофим. — Эх, несладка доля наша крестьянская: не те, так эти бьют. То вольные, то помещик. А мы всё терпим и терпим. Но тем-то хоть отпор дашь, а на помещика руку поднять нельзя. Иначе — виселица, — он посмотрел на едва прикрытую снегом пашню и скривился, словно от боли. — И снега нет, туды его… Опять озимые не взойдут. Сама природа и та — против нашего брата. Хоть ложись да помирай.

На съёмную «квартиру» я вернулся лишь вечером. Со мной рассчитались, и теперь в одном из мешочков звенела пригоршня меди. Заработать заработал, но на душе остался осадок. Из-за этой нелепой ссоры пострадали оба села. Кто-то сегодня лишился сына, кто-то — мужа и кормильца. Странно было видеть, как мужики набросились друг на друга, словно дикое зверьё. Похоже, большие обиды накопились. И ведь не закончится этим. Будут ещё жертвы.

Ефросинья сидела при лучине за ткацким станком. Егора и мальчонки не было: видимо, во дворе работали. Только девчушка возилась на полу с какой-то игрушкой. Когда я вошёл, Фрося вскочила:

— Ох, ну слава Богу, хоть не убили. Проголодался, небось? Сейчас накрою.

Сегодня еда была такая же, как вчера и позавчера. Разнообразием селяне себя не баловали. Пока ел, рассказал, как всё прошло. Ефросинья хмурилась и с упрёком качала головой.

— Так и знала, — повторяла она, — теперь жди беды. Того и гляди, вольные нагрянут, да село спалят.

— У нас их женщины, — пожал я плечами, отправляя в рот последнюю ложку супа. — Побоятся.

— Ты не знаешь, что это за люди, — покачала головой Ефросинья. — Самого Врага не побоятся. А ты, небось, завтра уже поедешь?

— Завтра должны раненых в город везти, отправлюсь с ними, — кивнул я. — А деньги, кстати, вот, — я достал из кармана камзола мешок и отсчитал три копейки.

— Ну за это спасибо, — Ефросинья быстрым движением руки сгребла монеты, и те исчезли в складках юбки.

Уезжать мне совсем не хотелось. Тут я был окружён теплом и заботой, да и к своей домохозяйке я проникся симпатией. Вот только делать тут нечего было. Ну не землю же мне пахать до конца дней своих, в самом деле? В роли фермера я себя не представлял. Да и другие имелись планы: хотел найти дом Томаша и осмотреть его. Вдруг найду что-нибудь ценное? А потом надо придумать, как продать кристаллы.

После ужина я сидел в кровати и раздумывал обо всём. Лёг спать, но сон не шёл. Я смотрел в чёрный дощатый потолок, размышляя о разном. Потом от нечего делать стал создавать ледяной кристалл. У меня были некоторые идеи, какую форму можно придать ледышке, но реализовать их пока плохо получалось. Наверное, этому тоже надо учиться. К сожалению, я не знал, как тут тренируют магические способности.

В дверь постучались, я вздрогнул и тут же приказал исчезнуть кристаллу, который едва начал принимать требуемую мне форму. В комнату заглянула Фрося.

— Можно? — спросила она как-то неуверенно.

— Проходи, — я поднялся и сел в кровати.

Она закрыла за собой дверь, тенью скользнула в комнату и присела рядом. Она сняла платок и её волосы рассыпались по плечам. А потом начала снимать юбку. Я помог ей, схватил за талию и затащил под одеяло и там уже стянул её длинную рубаху. Страсть нахлынула на меня, и я сжал Фросю в объятиях, покрывая поцелуями ей лицо, шею и грудь.

После того, как всё случилось, мы долго лежали рядом, глядя в потолок. В кровати нам двоим было тесно, но мне даже приятно было от этой тесноты.

— Хорошо было, — сказала Фрося и, помолчав, добавила. — Хорошо, когда в доме мужик есть. Тяжко нынче одинокой девушке.

— Хочешь, чтобы я остался? — спросил я прямо.

— Было бы хорошо, — вздохнула она, — но ты ведь не останешься.

— К сожалению, — ответил я. — Надо ехать. У меня дом в городе.

— Понятное дело. Ты городской, в деревне-то не жил никогда.

— Да, не было случая. А что, заметно?

— Да конечно, — улыбнулась Фрося. — Ничего не знаешь… Чувствуется, что не нашей ты породы. Совсем другой. Да и молодой ещё. Куда ж тебе тут сидеть в глуши этой? Так что нет, не уговариваю, — в голосе её слышалась тоска.

— И давно ты так, одна?

— Да больше года уже. Мой прошлой весной в поле работал, холодно было, он захворал, да помер. Вот с тех пор и мыкаюсь. Братец вон помогает, да сельские немного. Холст на продажу тку, а иногда и постояльцы бывают. Хоть богатые редко сюда захаживают — в основном так приходится пускать, без денег, не драть же последнюю копейку с людей? Так и живём.

— А в чём проблема? — спросил я. — Мужиков на селе у вас полно, ты — девушка симпатичная. Неужели никто не берёт? Не поверю.

Ефросинья не ответила. Видимо, имелись какие-то причины, о которых она не хотела рассказывать.

— Значит, у тебя тоже свои тайны, — сделал я вывод.

— У кого их нет? — проговорила задумчиво Фрося.

Хотелось спать. Время было уже позднее. Я закрыл глаза, навалилась дрёма. Вдруг загремела ставня: кто-то стучался.

— Фрося, открывай! Жилец твой там ещё? — крикнули с улицы.

— Это кто ещё? — Фрося поднялась, вспешке надевая рубаху и юбку. — Тришка что ли?

Она угадала: оказалось, пришёл сын Фёдора — Трифон, низенький паренёк с широким простоватым лицом, совсем не похожий на своего долговязого сурового папашу. Парень сказал, что батюшка очень просит придти: якобы, разговор есть.

Я оделся, собрался, повесил через плечо перевязь с саблей и пистолетами и минут через пятнадцать уже был у старосты.

В горнице при лучине сидели сам Фёдор, его старший сын и незнакомый мне взъерошенный мужичок. Мужичок выглядел напуганным, а Фёдор был мрачнее тучи.

— Прости, Саша, что разбудил, — проговорил Фёдор, даже не взглянув на меня. — Но тут кой чо спросить надо. Ты же — из этих. Ну вот. Присаживайся и слушай, — он обратился к мужику: — Рассказывай давай, что у вас в деревне стряслось?

— Собаки напали, — проговорил мужик. — Две. Здоровые такие, а в глазах — тьма. Захара задрала, двух мальчонков задрала. Все по домам попрятались. Нос страшно высунуть. Как затихло всё, я — на коня и сюда. Беда, мужики, пришла! Большая беда. Надо барину сказать.

Я сидел, как поражённый громом. Сразу всё стало понятно. Моры вышли из Сна. Теперь они бродили по Яви и убивали людей.

Глава 14

Я внимательно выслушал рассказ мужика. Когда он закончил, все уставились на меня.

— Что скажешь? — спросил Фёдор. — Ты же из этих, ведь. Ты там бывал, знаешь. Это они?

— По описанию похоже, что это моры, — кивнул я.

— Господь вседержитель! — воскликнул приезжий мужичок. — Что же делать теперь? Они же нас со свету сживут. Ох, батюшки! Нам же и на улицу теперь не выйти. А выйдешь — так смертушка сразу придёт.

— Как они тут оказались? — Фёдор посмотрел на меня пристально, с подозрением.

— Не знаю, — помотал я головой.

— Врёшь, — Фёдор нахмурился ещё больше. — Не верю. Приходит, значит, к нам сноходец, а через два дня в округе появляются моры. Как-то подозрительно это.

— Ладно, — сдался я, — так и быть, скажу, хоть и не хотел. В общем, вёрстах в пятнадцати отсюда образовалась брешь. Но уверяю: я к этому не причастен. Не я её открыл, и как закрыть, без понятия.

Фёдор снова посмотрел на меня долгим испытывающим взглядом, словно гадая: поверить мне или нет.

— Так что делать-то? — повторил мужичок.

— Да ясно, что, — проворчал староста. — Барину надо сказать и отцу Феодосию. Чего он, кстати, медлит? Ты, Тришка позвал его?

— А то! Сбегал первым делом. Говорит: иду, — пожал плечами парень, который стоял у стены и слушал наш разговор.

— Доберутся они сюда? — обратился ко мне Фёдор. — Как далеко они могут отойти от своей этой… бреши.

— Не знаю, — помотал я головой, — первый раз с таким сталкиваюсь.

— Так что нам делать-то теперь? — не унимался приезжий мужичок. — Они же там, по деревне бродят.

— Их всего две? — уточнил я. — Так можно пострелять их. Оружие у селян есть.

— А пули-то у нас откель? — спросил Фёдор. — Пули-то особенные нужны.

И то верно. У меня совсем из головы вылетело. Обычными свинцовыми пулями, как и холодным оружием из простой стали убить мору невозможно — об этом я узнал случайно во время одного из разговоров с Томашем. Пули и клинки, предназначенные для охоты на мор, изготавливались специальным образом: в сплав добавляли кристаллический порошок — благодаря ему, оружие и начинало действовать на существ. Если приглядеться, клинок моей сабли имел еле заметные блёстки — это и были частицы «сонных кристаллов», как их тут называли.

— У меня есть, — сказал я. — Вопрос лишь в том, подойдёт ли калибр.

— Переплавить, конечно, можно, — почесал шевелюру Фёдор. — Но из наших никто не согласится на мор идти. Это, знаешь ли, не с вольными драться.

Дверь распахнулась, и в избу решительной походкой ворвался худощавый, гладко выбритый мужчина лет пятидесяти. Он снял тулуп и шапку, и остался в длинной чёрной сутане с вышитым на груди глазом в треугольники — точно таком же, какой я видел на фасаде церкви.

— Здравствуй, отец Феодосий, — Фёдор и остальные мужики встали и поклонились. Я тоже встал, но решил не кланяться.

— Чего разбудили среди ночи, дети Бездны? — отец Феодосий по-хозяйски прошёл в горницу и уселся за стол. — Что стряслось? Выкладывай, да поживее.

— Беда случилась, — проговорил Фёдор.

Приезжий мужичок повторил свой рассказ, и я видел, как поменялось лицо священника: теперь в его глазах тоже читался страх.

— Вот и хотим посоветоваться с тобой, отец Феодосий, — подытожил рассказ мужика Фёдор, — что делать теперь? Как быть? Ритуалистов звать надо ведь, так? Вот и напиши им, мол, беда в селе, моры из Сна вышли. Пущай приедут, закроют брешь.

Священник долго сидел и думал. Наконец, вымолвил:

— Знаю я и без вас, чего писать. Василию Васильевичу сообщили уже?

— Нет ещё, — покачал головой староста. — Только прибыл ведь человек-то. Мы перво-наперво тебя и позвали. Напиши в ритуальный отдел, а? Иначе беда. Деревни соседние пожрут. А то и ещё хуже: к нам доберутся.

— Написать-то можно, — проговорил отец Феодосий, выдержав паузу. — Но видите ли, в чём проблема: допустим, напишу я в Богуславск, и что? Пока письмо довезут, пока его рассмотрят, пока людей вышлют, пока те доедут, сколько времени пройдёт? Неделя? А то и больше. А через неделю уже пробуждение наступит, и если где брешь появилась, она сама же и пропадёт. Служители приедут, а тут — ничего. И толку епископа и ритуальный отдел тревожить? А с ними ведь и следователи явятся, будут вас же самих тормошить, что, как, да почему. Оно вам надо?

— Нет, — сказали все хором. — Упаси Господь со следаками дело иметь.

— То-то, — проговорил отец Феодосий.

— А что делать-то? — в который раз повторил приезжий мужичок.

— Я подумаю, — ответил священник. — Сколько говоришь, две твари? Ну две — небольшая проблема.

— Могу взяться, — предложил я. — Пойду в деревню и убью мор.

Все посмотрели на меня.

— А ты кто такой будешь-то? — недоверчиво спросил отец Феодосий.

— А это неважно, — ответил я. — Важно то, что я могу решить вашу проблему… — и подумав, добавил. — За определённую плату разумеется.

— И сколько запросишь? — осторожно поинтересовался Фёдор.

— Пять рублей.

— Многовато, — проговорил староста.

— Верно, дорого просишь, — подтвердил отец Феодосий. — За такие деньги я в городе двоих найму. За три рубля сделаешь, тогда по рукам.

— Я за два рубля на мужиков из соседней деревни ходил, — возразил я. — А тут — моры. Их, во-первых, выследить ещё надо, во-вторых, точно неизвестно, две их или больше. Да и поопаснее они будут. Так что меньше, чем за четыре, не возьмусь.

— А как мы узнаем, что ты убил их? — прищурился Фёдор. — А то ведь прошатаешься по округе, ничего не сделаешь, а нам скажешь, что убил.

Вопрос, конечно, был интересный. Доказать, что ты убил мору, действительно проблематично: её тело полностью исчезает в считанные минуты. Только пепел можно принести. Это я и предложил. Мужики подумали немного и согласились, сторговавшись на трёх с половиной рублях.

Отец Феодосий смотрел на меня с недоверием. Я кожей чувствовал его цепкий подозрительный взгляд. Наверное, тоже догадался, кто я. К сноходцам отношение тут было неоднозначное. Во-первых, само занятие противозаконное, а во-вторых, как я понял, многие из них (если не все) поклонялись старым богам. Но священник не стал больше ничего спрашивать. Местные, в том числе и отец Феодосий, кажется, боялись следственного отдела, который являлся чем-то вроде инквизиции, и надеялись решить вопрос своими силами.

Когда я вернулся, Фрося сидела за прялкой при лучине и работала, несмотря на поздний час.

— Что случилось? — спросила она, едва я переступил порог.

— Проблемы в соседней деревне, — уклончиво ответил я, не желая вдаваться в подробности. — Надо решить. И да, за ворота сегодня-завтра лучше не выходи.

— Так что случилось-то?

— Потом расскажу, когда вернусь.

— Да хватит уже секретничать, — нахмурилась Фрося. — Сказывай, раз начал. Всё равно пойду у Федьки спрошу.

Не хотел я обо всём этом болтать лишний раз, но в чём-то она была права: теперь уже скрывать смысла нет. Пришлось рассказать о несчастье, постигшем соседнюю деревню, и об открывшейся поблизости бреши, из которой попёрли моры.

— Господи помилуй, — пробормотала Фрося, — откуда они тут? Никогда ж не было у нас такого. Почему они пришли? Клириков уже вызвали?

— Пока нет, — сказал я. — Я попробую уладить этот вопрос сам. Сейчас посплю пару часиков и пойду.

— Один пойдёшь? — Фрося выпучила на меня глаза. — Ты с ума сошёл?

— Я знаю, что делаю, не волнуйся, — успокоил я её. — А теперь, извини, мне надо спать, а то с ног валюсь, а завтра путь долгий. Неизвестно, сколько мне по полям шастать.

Моры вторглись в деревню Глебово — ту самую деревеньку, которая первой попалась мне на пути из Сна. Проспав часа три-четыре, я двинулся в путь. Пока шёл, начало светать, а когда добрался до пункта назначения, солнце окончательно вылезло из-за горизонта, и теперь освещало этот мир яркими холодными лучами. На небе сегодня не было ни облачка.

Я взял с собой все свои вещи и оружие — ничего не оставил. Мужикам сказал, что если через три дня не вернусь, значит, меня съели. Но на такой исход, понятное дело, я не рассчитывал. Речь шла о «собаках», а с ними проблем возникнуть не должно. Думал, вообще за день управиться. Максимум — за два, если выслеживать придётся долго.

Не сказать, что сильно хотелось переться обратно и драться с морами, но душу грела перспектива заработать ещё три с половиной рубля. Как я узнал, поденный рабочий мог за день поднять копеек семь-десять, а тут — три рубля! Да и помочь надо. В конце концов, никто кроме меня избавить селян от мор в настоящий момент не мог.

В Глебово оказалось пусто, хоть шаром покати. Люди попрятались по домам, боясь высунуть нос. Я походил между изб, осмотрелся. Существ не обнаружил, зато нашёл три трупа с разорванными животами и шеями: один мужской, два детских. Значит, моры покинули деревню.

Хорошо, что зима и снег лежит: по следам можно найти. Непонятно, правда, сколько времени это займёт. Вокруг — леса да поля, существа могли податься куда угодно.

К счастью, долго искать не пришлось. Едва я вышел на окраину деревни, как увидел с пригорка четыре фигуры, похожие на больших собак, медленно бредущих по полю. Значит, мужик ошибся. Видел-то он двух существ, но мор было ни фига не две. Минимум, четыре — и это только те, которые добрались до деревни.

Сняв ружьё, я спустился с холма и направился к ним. Подошёл метров на пятьдесят, наверное — ближе не рискнул. «Собаки» меня не замечали. Они медленно брели куда-то вдаль неестественной для живого существа ломаной походкой. Я встал на одно колено, упёр локоть в другое, прицелился и выстрелил.

Мимо. Однако грохот привлёк существ. Они, как по команде, обернулись, завыли и ринулись на меня.

Положив пищаль на землю, я встал и вытащил пистолеты. Моры очень быстро сократили дистанцию. Впереди мчался костлявый зверь с длинными лапами. Когда тот подбежал почти в упор (с более далёкого расстояния стрелять было бесполезно), я разрядил в него оба пистолета. Существо кубарем покатилась по снегу, я же выхватил саблю.

На меня прыгнуло следующее существо. Я выставил вперёд руку, и морда его замёрзла, пока монстр находился в воздухе. Он чуть не сбил меня своей тушей.

Третье существо с визгом отскочило, получив укол саблей. А в это время четвёртое сбило меня с ног, и мы покатились по земле. Монстр попытался схватить меня за шею, но зубы напоролись на ледяную корку, и он отскочил, а я не растерялся и заморозил его передние лапы. Поднялся, но тут на меня налетела раненая «собака» и сама насадилась на вовремя выставленный клинок. Под его весом туши, я снова упал на мёрзлую пашню.

Оттолкнул бьющееся в агонии существо, я поднялся. Две моры брыкались, будучи не в силах избавиться от ледяных оков, и я с лёгкостью прирезал обеих.

К небу потянулся серый дымок — существа тлели. Я достал сосуд для пепла и с помощью совка доверху наполнил его. А потом сел, чтобы отдышаться, и принялся мыть снегом лицо и руки, забрызганные чёрной кровью, так же попытался оттереть брызги и грязь на кафтане. Я чувствовал усталость, но она была не только физическая: ощущалось нечто, напоминающее то душевное изнеможение, которое вызвали звуки флейты пастуха-скелета, но многократно слабее. Да и прошла она быстро. Я предположил, что усталость эта явилась следствием использования магии. Вот только во Сне почему-то такого не наблюдалось…

Немного отдохнув, я отправился к бреши, чтобы узнать, сколько существ выбралось и куда они пошли. Если не выследить и не убить всех, окрестным деревням покоя не будет.

И снова я долго тащился по тому же самому полю, что и день назад, только на этот раз — в обратном направлении, и чем ближе я подходил к бреши, тем тревожнее становилось. Когда я вновь увидел колеблющийся среди деревьев воздух, даже страшно немного стало. Я смотрел на брешь и думал о жутком мире, который находится по ту сторону и который начал прорываться сюда, в мир людей, неся его обитателям лишь страдания и смерть.

Подойдя ближе, я обнаружил странную деталь: деревья рядом с брешью засохли. В день, когда я вышел из Сна, такого не наблюдалось. Осмотрел снег вокруг: следы когтистых лап тянулись в сторону Глебова. Судя по всем, только четыре «собаки» проникли в Явь. И всех их я убил.

Но были тут и другие следы — следы огромных лап, похожих на птичьи. Они тоже начинались возле бреши, но вели не на север, где находилось Глебово, а в восточном направлении.

Прежде я не встречал таких существ. Однозначно, мора эта — не человекоподобная и не собакоподобная, коих я уже достаточно повидал во Сне, и я понятия не имел, что за тварь сейчас бродит по окрестностям.

Я немного поколебался. Подумал: а надо ли мне оно? Можно же просто вернуться в село, показать старосте пепел и получить свои честно заработанные три с половиной рубля. Собак я убил, причём даже не двух, а четырёх, а значит, имею полное право.

Но что-то внутри противилось этому. Я прекрасно понимал, что местные жители не справятся с морой. Если она доберётся до окрестных деревень, снова будут жертвы. А у меня есть всё, чтобы справиться: и специальные пули, и ледяная магия, которая делала меня почти неуязвимым. Сейчас я был единственным, кто мог защитить местных жителей, а значит, следовало как можно скорее выследить существо и разобраться с ним, пока не случилась новая беда.

Тяжело вздохнув, я поплёлся дальше.

Почти сразу я обнаружил странную вещь: сухие деревья стояли не только возле бреши, но и вдоль следов птицелапого существа. Как будто всё живое умирало при его приближении. И это тоже не могло не вызывать беспокойства: мне предстояло иметь дело с чем-то, с чем я прежде не сталкивался.

Выйдя в поле, я зашагал вдоль птичьих следов: они отчётливо виднелись на припорошенной снегом земле. Потом поле закончилось, начался лес. Тут следы терялись в высокой траве, зато теперь я мог ориентироваться по сухостою: мёртвые деревья обозначали путь жуткой твари.

Лес оказался небольшим. На опушке я остановился, поел и, пока отдыхал, решил поупражняться в создании ледяных чар. Я всё ещё находился под впечатлением сна-воспоминания, в котором светлейшие пулялись бордовыми и огненными шарами. Мне тоже хотелось иметь дальнобойную магию, но сколько бы я ни пытался запустить созданные ледяные булыжники, ничего не получалось: летели они недалеко, да и убойной силы никакой не имели. С таким же успехом можно и подобранный с земли камень зашвырнуть. Зато подтвердилась моя гипотеза: в Яви, в отличие от Сна, применение чар почему-то вызывало усталость.

Отдохнув, я двинулся дальше. И снова потянулось заснеженное поле — пустые белые просторы, которые вызвали лишь тоску, уныние и тягостное тревожное чувство. А я всё шёл и шёл по странным следам. И казалось, это не закончится никогда.

Под конец дня я снова забрёл в какие-то дебри. Кругом росли высокая трава, кусты и редкие деревья. И тут я понял, что потерял след. В траве следы я не видел, да и сухостоя поблизости не наблюдалось. А на улице начало смеркаться. Я был раздосадован тем, что пришлось безрезультатно проделать такой долгий путь.

Я устал. Хотелось есть и домой. А находился я сейчас непонятно где, среди полей и каких-то зарослей. Но делать нечего. Варианта два: либо сидеть тут и ждать рассвета, либо куда-нибудь идти. Первое, естественно — не вариант, а потому я сменил направление и двинулся на север, в сторону дома. Преодолев мелкую замёрзшую речушку, выбрался на дорогу, которая вела вдоль поля, а вскоре, уже в сумерках, заметил впереди дым труб.

Это оказалась очередная деревенька. Я так обрадовался, что даже шаг ускорил, хоть ноги уже отваливались от дальней дороги.

Постучался в крайнюю избу. Мне открыл мужик, и я принялся выяснять у него, куда попал, и как добраться до Высокого. К моему удивлению, за целый день я ушёл совсем недалеко: Глебово находилось в десяти вёрстах отсюда, до Высокого тут даже имелась прямая дорога. Мужик, как и остальные крестьяне, что встречались мне в деревнях, оказался словоохотлив и полчаса в мельчайших подробностях объяснял, как добраться до села.

Я уже хотел идти, когда в голову пришла мысль.

— А ничего странного тут не происходило? — спросил я. — Может, видели что-нибудь подозрительное?

Внезапно мужик нахмурился и спросил:

— А зачем тебе?

— На Глебово сегодня утром какие-то странные твари напали, — честно объяснил я, — а меня наняли охотиться за ними.

— Вон оно чо! — протянул мужик. — На нас, слава всем богам, никто не нападал, но, скажу я тебе, тут такое творится, что похуже всяких тварей будет, — крестьянин огляделся и продолжил тихо, словно опасаясь, что его услышат. — Сегодня утром у Егорки, у которого двор на том конце, на отшибе, вся скотина сдохла. Просто ни с того, ни с сего — взяла и сдохла! А потом… поднялась и стоит в стойлах, как живая! Своими глазами видел, спасителем клянусь! Не веришь? Так сходи, коли не из пугливых. Но сразу предупреждаю: от такого и обделаться недолго. Егорка с мужиками сразу в Высокое отправились, за священником. А баба его с детями — к соседям, чтобы с мертвецами в одном дворе не оставаться.

Заинтригованный данным происшествием, я попросил мужика отвести меня к хозяйке двора, в котором произошло несчастье. Тот согласился.

Женщина была убита горем. И непонятно, что сильнее её расстраивало: то ли восстание мертвой скотины, то ли разорённое хозяйство, ведь, по её словам, весной даже поле не на чем будет вспахать. Она без вопросов разрешила зайти посмотреть на ожившие трупы животных и даже позволила заночевать в избе, хоть и подивилась моему бесстрашию. Сама же хозяйка, как и остальные крестьяне, теперь и близко не желала подходить к дому до тех пор, пока не приедет священник.

Войдя во двор, я прикрепил на пуговицу фонарь, зажёг его и отправился осматривать хлев.

Всё оказалось именно так, как и говорили крестьяне: в стойлах стояли корова, три овцы и лошадь, а в загоне лежали свиньи. Вот только животные не двигались, а просто смотрели в стену пустым взором. Они напоминали чучела. Но когда я подошёл к лошади, её голова резко дёрнулась, и зубы щёлкнули, чуть не схватив меня за руку. Я еле успел отскочить.

На фоне существа, которых я встречал во Сне, лошадь-зомби выглядела не так уж и жутко, но всё равно от вида мёртвых животных по коже бегали мурашки. Могу представить, каково было местным.

Я ухватил саблю обеими руками и вонзил лошади в глаз. В своём мире я тоже смотрел фильмы про зомби-апокалипсис и знал, что ожившего мертвеца можно убить, поразив мозг или отрубив голову. Однако на практике это не возымело эффекта. Я вытащил саблю из глазницы, а лошадь продолжала стоять, как ни в чём не бывало, и даже ещё раз попыталась меня укусить. Тогда я пошёл к овцам, заморозил одну из них и отрубил голову. Тело упало и начало вяло шевелить копытами, а оставшаяся в моих руках голова принялась разевать пасть. Нет, к такому меня фильмы не готовили. Неправильные тут были зомби.

Я отбросил голову в сторону и вышел на улицу. Самый главный вопрос, который меня мучил: кто виновник сего инцидента? И догадка имелась.

Если существо, рядом с которым умирают деревья, прошло возле хлева, подобный эффект мог распространиться и на животных внутри. К сожалению, двор находился на отшибе, за ним росли лишь трава, да репей, и сколько бы я ни светил фонариком, никаких следов не обнаружил.

Решив продолжить поиски завтра, я отправился в избу. Меня не сильно смущало присутствие поблизости мёртвых животных: после той жути, которую я повидал во Сне, дохлые лошади и овцы не могли лишить меня самообладания. Просто постарался не думать о них. А вот загадочное птицелапое существо, вторгшееся в мир людей, не могло не внушать ужас, и чем дольше я за ним следовал, тем страшнее становилось.

Я поужинал и занялся магическими тренировками: опять попытался создавать изо льда разные фигуры. А когда устал, залез на печь и уснул. Я так умотался за день, что срубило меня мгновенно, стоило голове коснуться подушки.

На рассвете меня разбудил шум за окном. Я оделся и вышел посмотреть, что стряслось. В деревне оказалось полно народу. Причём все они явно откуда-то прибыли: улицы были заполнены лошадьми и телегами. На телегах сидели женщины с орущими младенцами и старики. Все мужчины, каких я встретил, имели при себе оружие.

Моё внимание сразу привлекла толпа, сгрудившаяся в центре деревни, и я поспешил туда. Перед селянами выступал здоровый мужик с саблей на боку. Остальные слушали его, затаив дыхание, и ужас был написан на лицах.

— Уходить вам надо, — убеждал он крестьян — видимо, местных. — Смерть пришла в эти края. Мертвецы по улицам бродят. У нас треть села померло этой ночью. А потом мертвецы поднялись и стали на живых бросаться. И не пристрелишь их никак. Сама Мара явилась к нам, чтобы собрать свой урожай. А потому, коли жить хотите, собирайте пожитки, берите коней и бегите, пока поздно не стало.

— Ох, что делается-то, люди добрые, — послышался тревожный ропот в толпе. — Конец времён наступает, не иначе.

Глава 15

Я подходил к селу Перепутье. Именно отсюда явились беженцы. С их слов я узнал, что началось всё на южной окраине, где в одну ночь умерли несколько семей, после чего покойники восстали и принялись бродить среди изб, кидаясь на живых.

Точного масштаба трагедии никто сообщить не мог. Узнав про такое, народ похватал лошадей и пожитки, какие кто успел, и повалил прочь из проклятого места. Покойники всё же загрызли нескольких человек. Среди беженцев попался один покусанный мужик, который чудом спасся из зубов своего односельчанина. Правда мужик этот рассказать уже ничего не мог, он сидел на телеге с замотанной окровавленной рукой и что-то бормотал: встреча с ожившим мертвецом произвела на него неизгладимое впечатление.

Я был уверен, что виновник этих загадочных происшествий — птицелапое существо. Оно брело на восток, по пути заходя в деревни и сёла, и несло смерть всюду, где появлялось. Но теперь я всерьёз сомневался, стоит ли продолжать преследование или, пока не поздно, лучше повернуть назад. Кажется, к нему нельзя было приближаться. Однако я надеялся на свою пищаль и пули с кристаллическим порошком. Если удастся нагнать существо, попытаюсь подстрелить его издали. Всего одна пуля могла положить конец тем бедам, которое монстр принёс в мир людей, и как бы мне ни хотелось свалить обратно в Высокое, я пошёл вперёд, желая покончить с тварью.

Мертвецов я увидел сразу же, как только вошёл в село. По улице брели двое. Их походка напоминала движение человекоподобных мор, и я даже подумал, не они ли это. Но когда приблизился, понял, что нет. Два синюшных бородатых мужика, одетых, несмотря на холод, в рубахи и порты, брели ко мне, шмыгая ногами и раскачиваясь. Заметив меня ещё издали, они укорили шаг, а потом и вовсе на бег перешли.

В моей руке уже была сабля, и я шёл на них, думая, как обезвредить столь странного противника. Первым на меня налетел низкий с широкой бородой. Схватив саблю обеими руками, я ударил ему остриём в глаз, да с такой силой, что пробил насквозь череп.

Второй — тощий покойник — тоже накинулся на меня, но я ушёл с линии атаки, одновременно выдёргивая из глаза первого саблю, и тощий по инерции проскочил мимо. Бородач же свалился на землю и принялся дрыгать руками и ногами, пытаясь подняться. Тощий развернулся и с неожиданной прытью снова напал и вцепился зубами в мой левый рукав. Мёртвые пальцы стали хватать меня за лицо, я кожей ощутил прикосновение холодной одеревеневшей плоти. Покойник пёр бестолково и упрямо. Его натиск был столь силён и стремителен, что я не удержался и повалился на землю, а труп никак не отпускал рукав моего кафтана. Ткань был толстая, и прокусить её у него не получалось, но сдаваться он не собирался: челюсть сжалась железной хваткой.

Я двинул гардой по лицу покойнику, попытался оттолкнуть — бесполезно. С горем пополам удалось попасть остриём ему в глаз — в моём положении это оказалось проблематично. Клинок проткнул глазное яблоко, которое вытекло на меня, а потом что-то хрустнуло, и сабля вошла глубже.

Но это не помогло: мертвец не разжимал зубы.

Я отпустил саблю, схватил покойника за шею, и чёрная ледяная корка вмиг расползлась по лицу, плечу и руке трупа. Он частично оказался обездвижен, и только теперь мне удалось отодрать его от рукава и оттолкнуть. Но едва я поднялся, как на меня налетел бородач с пробитой башкой. Я выставил вперёд обе руки, лицо и грудь бородача тоже оказались скованы льдом. Но даже в таком состоянии он продолжал переть на меня, и я еле успел отскочить в сторону, чтобы не оказаться сбитым с ног. Мертвец споткнулся и шлёпнулся на дорогу.

Затем я вытащил наконец-таки саблю из глазницы тощего покойника, и когда лёд начал исчезать, обезглавил по очереди обоих.

Лежащие на дороге и щёлкающие зубами человеческие головы производили не самое приятное впечатление, да и тела продолжали дёргаться, словно пытаясь подняться. Но тут уже ничего не поделать. Пришлось оставить, как есть.

Ожившие трупы в некоторых вещах оказались хуже мор. Мертвецы не чувствовали ни боли, ни страха, они пёрли вперёд вопреки всему, и даже клинок в голове их не мог остановить. Не обладай я морозными чарами, меня разорвали бы на куски. Обычному человеку с таким не справиться.

Драка с мертвяками вымотала меня физически, морально, и, если так можно выразиться, ментально, поскольку я снова ощутил изнеможение.

Я не знал, сколько трупов бродит по селу. Беженцы говорил разное: кто-то утверждал, что половина села померла, другие считали, что — треть. В любом случае, много. А я даже с двумя кое-как справился. Но моя задача была — найти следы птицелапого существа. А значит, мой путь лежал на южную окраину села, где всё началось.

Свернув за следующим домом, я увидел в конце улицы церковь. Возле входа стояли ещё четверо покойников. Я уже подумал обойти это место стороной, дабы не нарваться на новые проблемы, но тут меня окликнули.

— Эй, добрый человек! — кричал мужичина на колокольне. — Во имя спасителя нашего Стефана помоги нам выбраться отсюда или приведи подмогу. Мы заперты здесь и не можем выйти.

Я мысленно выругался: только этого не хватало. И что теперь делать? Лезть на четырёх покойников? С двоими кое-как управился.

Я махнул мужику рукой: мол, вижу тебя. И стал думать, как быть. Мертвецы смотрели на человека на колокольне и меня не замечали. Но стоит мне издать громкий звук, как они тут же ринутся на меня. И кто знает, сколько их там? Может, поблизости ещё с десяток бродит?

Выход, как ни парадоксально, подсказала открытая калитка неподалёку. Ну конечно же! Нужно их просто куда-то загнать и запереть. Они же бестолковые: прут всегда на пролом.

Я обследовал открытый двор. Внутри никого не было. Обшарив избу и примыкающий к нему амбар, я придумал план, который показался мне вполне осуществимым.

Тщательно всё подготовив, я вышел на улицу. Вскинул ружьё, прицелился и выстрелил. Целился я в здорового мужика в одной рубахе без портов. К моему удивлению, даже попал. Пуля его не убила, но нужный эффект получился: вся околачивающаяся возле церкви компания обернулась и, увидев источник звука, бодро поковыляла ко мне. Откуда-то выбрались ещё трое и последовали за своими умершими односельчанами. Теперь трупов было семь.

Семь мёртвых крестьян — мужиков и баб — в коричневых тулупах, платках и серых рубахах ломилась прямо на меня, а я повесил ружьё на плечо, достал на всякий случай саблю, хоть и не собирался ей пользоваться, и ждал. Нужно было поймать момент, иначе весь мой хитровымученный план пойдёт псу под хвост.

И вот уже считанные метры отделяли меня от группы мертвецов. Трупы перешли на бег. Я же ринулся в открытую калитку и помчал к воротам амбара. Покойники тихой молчаливой толпой ввалились следом. Я забежал в амбар, мертвецы — за мной. Из амбара имелся выход в сени. Я ринулся туда и едва успел закрыть дверь перед носом у моего самого резвого преследователя. Тот с разбега с грохотом влетел в створку, чуть не выломав её. Я же приморозил дверь к косяку. Подождал. Толпа ломилась в дверь и стены, пытаясь добраться до меня, а я, решив, что в амбар зашла вся группа, выскочил из сеней на улицу, побежал к воротам и закрыл их, тоже заморозив.

А потом запер калитку, и по лестнице, которую заранее приставил к скату над воротами, залез наверх. Оттолкнул лестницу и, спрыгнув с обратной стороны, снова оказался на улице. Мертвяки же остались в амбаре. Даже если они каким-то чудом догадаются выбраться оттуда, со двора им точно никуда не деться. Вот только, если жильцы решат вернуться, их ждёт большой сюрприз. А я не знал, как предупредить их. Даже если найду, чем сделать надпись на воротах, селяне всё равно её не смогут прочитать. Оставалось надеяться, что они догадаются не лезть сломя голову на запертый двор.

Зато путь к церкви теперь был свободен. Я вышел на площадь перед и огляделся. Вокруг тихо и пусто. Неподалёку — телега, доверху набитая утварью и прочими вещами, рядом — дохлая лошадь с разорванным горлом и мёртвый мужчина в тулупе (на этот раз мёртвый окончательно). Он лежал в луже крови, и шея его тоже была перегрызена.

Убедившись, что рядом нет оживших покойников, я подошёл к двери храма и легонько постучал. Мне открыли тут же, будто ждали.

В церкви находились шестеро. Сред них был высокий худощавый священник в чёрной сутане и накинутом поверх армяке. Он, как и отец Феодосий, был гладко выбрит, но имел, в отличие от того, довольно благостное выражение лица. Звали его отец Григорий. Он-то и позвал меня с колокольни.

Кроме него в здании находились две круглолицые полнощёкие девицы, которые сидели на лавке и испуганно таращились на меня, толстая женщина и два мужика — молодой и постарше. Молодой держал в руках пищаль.

Само же убранство церкви напоминало те святилища, в которых я побывал во Сне. Всё то же самое: длинный зал со скамьями, алтарь, узкие окна. Вот только вместо скульптуры божества за алтарём возвышалась крупная позолоченная эмблема — глаз в треугольнике. А по обе стороны от неё стояли две небольшие, в человеческий рост, статуи с молитвенно сложенными руками — наверное, какие-то святые.

— Спасибо тебе, добрый юноша, — проговорил вежливо и несколько высокопарно отце Георгий. — Воистину, Господь послал тебя к нам. Это настоящее чудо!

— Во истину чудо! — воскликнула полная женщина. — Благодетель ты наш. Думали уж, погибель пришла от сил вражьих. Это ж надо такому случиться. Господь всемогущий! Мёртвые поднялись. Что творится-то на земле нынче!

— Помолчи лучше, — проговорил отец Григорий, сердито зыркнув на женщину, а потом с прежним благостным выражением лица обратился вновь ко мне. — Скажи, добрый юноша, не знаешь ли ты, что случилось с остальными селянами. Выжил ли кто? Спаслись ли?

— Много, кто выжил, — ответил я. — В Старую Яму все пошли. И вам хорошо бы туда отправиться. Если поторопитесь, глядишь, и нагоните своих.

— Да, да, папенька, — затараторила одна из девиц, — уйдёмте отсюда поскорее. Жутко тут.

— Именно это мы и собираемся сделать, — успокоил её отец Григорий. — Добрый юноша, не мог бы ты ещё одну услугу оказать смиренному служителю божьему и всем этим несчастным: не проводишь ли нас к остальным? У нас одно ружьё только есть. Боюсь, не отобьёмся, если беда случится. Сколько скажешь, заплачу.

— Из села выведу, — сказал я, — а дальше — сами. Дорога безопасна. А у меня дела очень важные остались.

— И на том спасибо, благодетель ты наш, — рассыпалась в благодарностях женщина, — долгих лет жизни тебе и господнего благословения!

Мы вышли на улицу. Вначале — я, высматривая, не появились ли поблизости другие мертвецы, а потом — все остальные.

Набитая скарбом телега и дохлая лошадь недалеко от входа принадлежали отцу Григорию. С его слов я понял, что в бедственном положении семейство оказалось из-за супруги, которая слишком долго собирала в дорогу вещи. Собрать то собрала, а как выехали, тут-то и напали мёртвые. Успели забежать внутрь вместе с двумя мужиками (это были отец и сын), которые находились в это время поблизости. С ними шёл третий, но тот не успел и теперь лежал с перегрызенной глоткой возле телеги. Отец Григорий с недовольством поглядывал на свою полную жену и, пока говорил, не упустил шанс пару раз упрекнуть её в жадности.

Пока мы со священником ходили к его двору, который располагался рядом с храмом, за новой лошадью, я расспросил о происшествии. Ничего нового о ситуации в селе отец Григорий не рассказал, зато я узнал, что в девяти вёрстах к востоку отсюда находится сторожевая крепость Угрешь. Было неясно, отправился ли кто-то сообщить гарнизону о случившемся, но судя по тому, что полдня уже прошло, а подмога так и не явилась, скорее всего — нет.

После того, как компания спасённых мной людей покинула село, я вернулся к церкви и отправился туда, где, по словам отца Григория, всё началось, а именно к десятку изб на отшибе за ручьём. Я медленно прошёл по скрипучему дощатому мостику, миновал кусты и оказался среди дворов. Тут валялись тела — окровавленные и искусанные. Насчитал четыре: два мужских, два женских. Вдали между домами я заметил неподвижные фигуры — ожившие мертвецы здесь тоже были.

Меня они не увидел, а я не стал тревожить их. Моей задачей было найти следы, этим и занялся. Вот только на дороге оказалось так натоптано, что и следов не разглядеть.

Дорога уходила в степь, к крепости Угрешь, и скрывалась за горизонтом, на котором плыли тяжёлые тёмные тучи. Дул сильный ветер, сметая остатки снега и обнажая мёрзлый грунт. Казалось, следов тут уже не разглядеть. Но я всё же нашёл их: они вели к острогу.

И тут я снова задумался: а надо ли мне оно? Сомнения охватили меня. Что я найду в крепости? Очередную толпу мертвецов? Существо это было всегда впереди меня, и неизвестно, как далеко оно уже ушло, пока я возился со спасением селян. Во мне говорил страх. Я не знал, с чем столкнусь, и боялся этого, боялся, что существо окажется ещё ужаснее виденных ранее и что у меня не хватит сил справиться с ним.

И всё же я пошёл. Решил добраться до крепости и узнать, что там творится. Быть может, гарнизон ещё жив, и мне удастся предупредить его. Быть может, там я настигну, наконец, существо, что несёт смерть всему вокруг.

Когда я добрался до Угреши, уже смеркалось.

На пригорке у реки стояла деревянная крепость. Частокол, четыре угловые башни и одна воротная возвышались одиноким оплотом цивилизации среди бескрайних диких просторов. Острог был окружён рвом с водой. Дорога спускалась к реке, пересекала её по мосту и уходила в дальние дали. Здесь начиналась степь, которая, по поверьям местных жителей, раскинулась далеко на восток, где упиралась в горы Тишины. И за горами теми, как поговаривали, никто никогда не бывал, и находился там ни много, ни мало край земли.

Мост через ров был опущен, и я беспрепятственно проник внутрь. Меня никто не встретил, никто не окликнул с башни, да и в крепости самой никого не было. Точнее сказать, гарнизон тут был, но был он уже мёртв. Среди бревенчатых построек стояли неподвижные фигуры в синих мундирах с красными обшлагами и лацканами. Теперь солдаты жили другой жизнью. В сумерках представшая передо мной картина выглядела весьма зловеще.

А посреди крепости, рядом со срубом церкви, подрагивал и искрил воздух. Здесь тоже образовалась брешь.

Дальше идти было некуда. Дальше — только пустота. А здесь все мертвы. В крепость, понятное дело, заходить я не стал, не желая попасть в руки покойников, лишь постоял немного в воротах, огляделся и вздохнул: путь мой оказался бессмысленным, ничего я не нашёл, кроме смерти, которая отныне обитала в этих краях, вытеснив живых. Развернулся и побрёл обратно. Сгущались сумерки. На пути сюда ветер дул мне в лицо, мешая идти, а теперь подгонял в спину, и было это, как нельзя кстати, поскольку сил почти не осталось.

До Перепутья я добрался уже в темноте при свете фонаря. Нашёл на окраине подальше от мертвецов незапертую избу и заночевал там, заперев, как следует, все двери. Больше всего я сейчас жалел, что нет лошади. Завтра предстояло проделать обратный путь, а мне до чёртиков надоело ходить на своих двоих, да ещё будучи нагруженным оружием и вещами.

За окном завывал ветер, а я улёгся на кровать в отгороженной от горницы комнате и уснул.

Мне приснилось, как я опять шагаю по пустому городу среди каменных тесных домишек, наставленных впритык друг к другу. Это был город из Сна. Я узнавал эти улицы: я не первый раз ходил здесь. Но сейчас я что-то искал. Я бродил меж домов и смотрел по сторонам. Порой казалось, за следующим углом найду то, что хотел, но и там никого не оказывалось. Я не знал, что ищу, но продолжал своё бессмысленное занятие, углубляясь в пустые кварталы.

И вдруг я увидел её. Девушка с длинными белыми волосами стояла посреди улицы, и чёрные одеяния её развевались на ветру. Казалось, она звала меня за собой, и я понял, что искал именно её. Однако как только я шагнул навстречу, девица тут же упорхнула за ближайший дом. Я ускорил шаг, а потом побежал. До дома добрался очень быстро, забежал за угол… и остановился, не в силах сделать и шага. Дорога вела вверх, на гору, на которой возвышался дворец. А у подножья стояло существо с огромной клюкой и мёртвой лошадиной головой — то существо, что я видел перед тем, как выйти из Сна. То существо, которого так боялись сноходцы…

Боль. Проснувшись среди ночи, я ощутил её всем телом, как и в тот раз, когда белокурая девица вколола мне в сердце сыворотку. На руках появлялись и исчезали чёрные кристаллы, и плоть мою разрывало на куски. А за окном по-прежнему дул ветер — настоящий ураган, который выл и ревел в зимней ночи, словно огромная мора, выбравшаяся из Сна.

Я дотянулся до лежавшего рядом на лавке фонарика и включил его. Тёплый луч света будто уменьшил боль, но не существенно. Я скрючился на кровати и ждал — ждал, когда эта пытка прекратиться.

А пытка не заканчивалась. Кристаллы по-прежнему появлялись на теле, а вены чернели под кожей тонкими линиями. Я не знал, что делать. Одна мысль крутилась в голове: когда же это пройдёт? Ни о чём другом думать сил не оставалось.

И вдруг из мрака памяти отчётливо всплыли слова Томаша, сказанные в тот день, когда он впервые принял сыворотку из пепельной смолы. «Теперь мне эту дрянь нужно хлебать постоянно», — говорил старик. «Что, если и мне — тоже? — подумал я. — Если я приму раствор, боль пройдёт?»

Подождал ещё немного, но боль не ослабевала, и тогда я решил попробовать. Другого выхода всё равно не видел. Кое-как поднялся и дотянулся до камзола, который тоже лежал на лавке и во внутреннем кармане которого я прятал фляжка с сывороткой. Трясущимися руками я достал сосуд и пипетку, набрал немного жидкости и капнул на язык. А потом снова лёг в кровать и стал ждать, что будет.

Некоторое время не происходило ничего, а потом боль резко начала ослабевать и прекратилась в считанные минуты. Внутри я чувствовал лёгкий холодок, что рождался где-то в области сердца и расползался по всему телу. Ощущение не самое приятное, но это — мелочи по сравнению с тем, что было до этого. Вскоре я снова забылся сном.

Проснулся, когда уже рассвело. Ветер по-прежнему дул, но гораздо слабее, чем ночью. Серый свет пробивался в окно. Кажется, я спал слишком долго. Я не знал, сколько сейчас времени, знал лишь то, что сегодня мне нужно вернуться в село. Дело сделано, теперь осталось показать старосте пепел и получить вознаграждение, и можно быть свободным, если, конечно, в моё отсутствие не возникло новых проблем.

Я вскочил с кровати и второпях стал одеваться. На удивление, чувствовал я себя превосходно, усталость полностью пропала, даже мышцы не болели после длительной ходьбы. Ум был ясен, ощущался какой-то необычный душевный подъём.

А на улице снега намело по колено. Оказывается, пока я спал, разразился буран, и снегом занесло всю округу. Белые хлопья до сих пор валили с тяжёлого, набрякшего синевой неба. И это было плохо. Одно дело идти по ровному грунту, другое — лезть по сугробам. Теперь на дорогу уйдёт значительно больше времени, нежели я планировал.

Я уже собирался покинуть убежище, когда услышал за окном шаги и фырканье лошадей. Стало интересно, кто забрёл в деревню. Какие-то путники? Или солдаты с одной из соседних застав, узнавшие о происшествии?

Я прижался к стене и выглянул в окно. Изба находилась на окраине, мимо пролегала дорога, ведущая к Старой Яме. По дороге ехали десять всадников. Я сразу понял, что это — не солдаты. Поверх толстых тулупов были надеты кожаные пластинчатые кирасы, а головы закрывали кожаные шлемы с меховой оторочкой. На поясах висели сабли, к сёдлам приторочены ружья. В облике воинов было нечто восточное.

Вдруг один из всадников резко обернулся и вытаращился в окно, через которое я наблюдал за дорогой. А я уставился на всадника, не в силах отвести взгляд. Такого я ещё не видел: лицо воина было сплошь покрыто мелкими чешуйками.

Отправить