Глава 3

Пока ехали, я кое-как держался, чтобы отрубиться. К счастью, чувство самосохранения оказалось сильнее, чем не спавший трое суток организм. Мой разум подчиняла лишь одна мысль: сбежать во что бы то ни стало. Досадно будет, если усну в самый ответственный момент.

И вот я сидел и гадал, пора ли действовать или ещё подождать? Тянуть явно не стоило. И пусть глаза мои закрывала повязка, а запястья скрепляли наручники, всё это больше не могло меня сдержать. Энергия циркулировала достаточно активно, чтобы сформировать «броню» и усилить организм. Ощущалась знакомая лёгкость, несовместимая с моим физическим состоянием и трёхдневной голодовкой.

— Куда меня везут? — спросил я, когда фургон в очередной раз остановился, судя по всему, на светофоре. Кажется, прошло минут десять с тех пор, как мы тронулись в путь.

Мне никто не ответил.

— Куда. Меня. Везут, — произнёс я раздельно каждое слово.

— Заткнись, — сказал одни из сидящих напротив конвоиров.

— Куда надо, — буркнул второй. — Тайный приказ разберётся.

Тайный приказ, значит… Что ж, Вася не соврал: меня действительно отдали Борецким. Вот, оказывается, что придумал великий князь, чтобы поквитаться со мной. Плохи дела. Теперь, как минимум, придётся бежать из княжества.

Но рассуждать было не время и не место. Я готовился принять бой. Пора.

Машина плавно покатила дальше. Я сделал небольшое усилие, дёрнул наручники — те сломались, и мои руки оказались свободными. Сорвал повязку.

Мы находились в фургоне. Я сидел на откидном сиденье возле стены, напротив — двое конвоиров тоже на откидных сиденьях. Рядом с водителем — третий конвоир. Через лобовое стекло открывался вид на пустую ночную улицу, по которой мчал фургон. В салоне было темно, и я почти не различал лиц сидящих передо мной мужчин.

— Что происходит? — удивился тот, что был покрупнее. — Его глаза! Тормози! — последнее он крикнул к водителю. То, что мои глаза светятся фиолетовым, незамеченным не осталось. Сопровождающие этого никак не ожидали. У этих же двоих ничего не светилось, а руны, если и имелись, то были спрятаны от посторонних глаз.

Оба конвоира сорвались с места и бросились на меня. Тот, что покрупнее, получил ногой в грудь и приложился спиной о стенку фургона так, что образовалась вмятина, а машину мотнуло в сторону. Второго я схватил за пиджак и толкнул на пол, прижал коленом и ударил в лицо. Кости хрустнули, голова недруга стала мягкой под моим кулаком. Хорошо, что во тьме я не видел, что стало с его физиономией.

Машина заскрипела тормозами и остановилась. Я рванул вперёд и двинул водителя в затылок. Водитель приложился лбом о баранку. В руке третьего конвоира, что сидел рядом, мелькнул прут телескопической дубинки, глаза мужчины горели синим — этот, без сомнения, энергетик.

Я схватил его за пиджак и принялся бить по лицу, а мужик — лупить меня дубинкой. Удары были ощутимы, но поначалу не болезненны, однако постепенно они стали чувствоваться сильнее. А мой кулак крушил голову недруга до тех пор, пока не раздался характерный хруст. Глаза мужчины погасли, и его бездыханное тело с вмятиной во лбу завалилось на приборную панель.

В это время водитель очухался и достал из-за пазухи пистолет. Я едва успел отвести его запястье. Выстрел хлопнул по ушам. Потом ещё один. Пули полетели мимо. Я сжимал запястье водителя левой рукой, а правой лупил по лицу и куда придётся. Удар по руке с пистолетом — предплечье с хрустом вывернулось наружу. Удар в лицо. Кулак попал в переносицу, и та вошла в череп. Лицо мялось под моим кулаком, словно пластилиновое, было мерзко ощущать, как голова противника превращается в бесформенный кожаный мешок. Очередной удар — тело водителя безвольно шмякнулось о дверь, выбив затылком стекло.

Драка закончилась за минуту. Теперь в фургоне лежало четыре трупа, а из динамика водительской рации доносился встревоженный голос:

— Первый, что случилось? Ответь, первый. Почему встали? Почему стреляли?

Значит, драке ещё не конец. Фургон сопровождают другие машины.

Я притаился и принялся ждать. Взял пистолет. Он оказался энергетическим, в магазине осталось ещё довольно много круглых пулек. В левой руке я сжимал телескопическую дубинку одного из убитых конвоиров.

Сколько их ещё? Чем они вооружены? Чувствовал я себя не лучшим образом, боль в башке мешала фокусироваться, но я намеревался бороться до конца. Если уж представился шанс выбраться, будет глупо упустить его или сдаться на полпути.

Снаружи донеслись голоса. Несколько человек окружили фургон, желая выяснить, что произошло. Рация минут пять как молчала. Конвой понял, что случилось недоброе.

Кто-то дёрнул за ручку задней двери. Я навёл ствол и принялся быстро жать на спуск. От грохота перестал что-либо слышать, синие дульные вспышки ослепляли. Пули изрешетили дверь. Снаружи раздались крики:

— Он внутри, всем назад, огонь!

Загремела ответная стрельба. А я, не дожидаясь, пока меня изрешетят вместе с фургоном, отодвинул боковую дверь и выскочил на улицу.

Фургон наш стоял на дороге, уткнувшись колесом в бордюр, за ним — угловатый внедорожник с круглыми фарами. Вдоль дороги росли деревья, накрывшие тротуар густой тенью.

Заметил двоих. Они расстреливали фургон из пистолетов. Я принялся палить в одного из бойцов, двигаясь боком к ближайшему дереву. Тот, увидев, что я покинул машину, перенёс огонь на меня.

Пули резали ветви и свистели в воздухе. Несколько раз ощутил удары в грудь и плечо. В меня попадали, а мне было плевать.

Противник дёрнулся от очередного попадания и упал. Но по мне уже принялись вести огонь другие. Их оказалось больше, чем я предполагал изначально: четыре или пять, не меньше.

Спрятался за дерево. Каким бы количеством энергии я не обладал, пули рано или поздно выбьют защиту. Рисковать и зря подставляться не стоило. Мой магазин опустел, и я подумывал отступить. Фонари освещали улицу, но кроны деревьев давали хорошую тень. Добежать до ближайшего угла успею запросто.

Но противник наступал. Выстрелы грохотали всё ближе. Кору дерева, за которым я прятался, разносило в щепки. Я сжимал в руке раскладную дубинку — прут с утолщением на конце. Напитываясь моей энергией, он испускал слабое фиолетовое свечение.

Вдруг выстрелы прекратились. Трое бойцов окружили меня со всех сторон, у двоих имелись дубинки, у третьего — шашка. Теперь не сбежать — надо драться.

Двое с дубинками подскочили одновременно. Одного я огрел прутом по животу. Второй принялся лупить меня дубинкой. Я закрылся предплечьем. Было больновато. Наверное, энергия уже истощилась. Сосредоточив силу в конечностях, я обхватил противнику шею обеими руками и, двинув коленом в корпус, толкнул на первого.

Боец с шашкой оказался тут как тут. Удар. Я пригнулся, и шашка полоснула дерево. Пригнулся ещё раз — шашка опять попала по стволу и на мгновение застряла в нём. Этого оказалось достаточно. Я треснул бойца по голове, а потом схватить его поперёк туловища и швырнул на тротуар, шашка вылетела из его руки, и я ногой отбросил её подальше.

И тут двое с дубинками снова обрушили на меня свою ярость. Я увернулся. Мой прут угодил первому в челюсть. Увернулся снова, и локтём пробил в грудь второму, а потом добавил первому. Противник уже почти не сопротивлялся, и очередной удар раскроил ему голову.

Я ухватил второго за руку, вывернул запястье и, повалив бойца на тротуар, треснул пяткой в плечо. Вопреки моим ожиданиям плечо не сломалось. Третий вскочил и попытался добраться до шашки, но я успел подскочить и сделать ему захват шеи. Боец принялся лупить меня локтями, но я чувствовал, что силы его иссякают и резким движением сломал ему шею как раз в тот момент, когда поднялся второй и попытался снова достать меня дубинкой. Его руку я блокировал. Локтем треснул несколько раз в грудь и ключицу, пока кости не хрустнули. Противник заорал от боли, упал на колени. Кулаком в голову я добил его, проломив черепные кости.

Три трупа лежали вокруг меня, четвёртый — рядом с внедорожником. Я осмотрелся: никого. Всё тихо. Пешеходов не было, по встречной полосе проехала машина — и дорога вновь опустела. По обе стороны улицы громоздились кирпичные и бетонные строения, напоминающие цеха. Они равнодушно глядели на происходящее чёрными пыльными окнами. Где-то впереди виднелись огни многоэтажек. Я не узнавал это место. Прежде тут бывать не приходилось.

Но это сейчас неважно. Главное — свалить подальше отсюда. Вот только бежать-то мне и некуда. Ни денег, ни документов, даже смарта при себе нет — всё отобрали. Но мысли эти звучали фоном, больше всего сейчас заботило то, как сберечь собственную шкуру. Об остальном можно подумать потом.

Позади, метрах в пятидесяти от фургона на обочине стояла легковушка с включенными фарами. Тоже конвой? Или обычная машина, остановившаяся рядом по случайному стечению обстоятельств? Выяснять это не было ни малейшего желания.

Вдруг фары машины погасли и снова включились. Я замер. Сигнал повторился. И тут я понял, что авто знакомо: это был тёмно-бордовый «Пейкан», похожий, как две капли воды, на машину Оболенской. Я пребывал в нерешительности, не зная, что делать: то ли подойти ближе, то ли удрать. Голова работала плохо.

Дверь машины открылась. Вышла Мария и махнула мне рукой. Сомнения отпали.

Я подошёл и сел на заднее сиденье. Рядом с Марией сидел Борис Сахаров, уперев прикладом в пол ручной многозарядный гранатомёт. Опять эти двое. Словно мои ангелы-хранители везде следуют по пятам. Вот только до ангелов им далеко. Едва я оказалось на просторном кожаном кресле «Пейкана», глаза стали слипаться. Пришлось приложить чудовищные усилия, чтобы не уснуть.

— Справился? — спросила Мария. — Молодец. Надо увезти тебя из города.

Она вдавила газ. Машина развернулась, и мы поехали в обратном направлении.

— Что происходит? — спросил я.

— Борецкий строит козни. Ты попался.

— А вы стояли и смотрели? Помогли бы. Меня там чуть на куски не порвали.

— Мы держали ситуацию под контролем. Если бы возникла необходимость, вмешались бы. Но мне показалось, что с такой простой задачей ты и сам прекрасно справишься.

— Они станут расследовать это дело, — добавил Борис. — Если бы мы помогли, все поймут, что ты был не один. А теперь тайный приказ будет сбит с толку. Возможно, решат, что нейтрализаторы не способны тебя сдержать.

Действительно, обеим службам безопасности придётся поломать голову по поводу того, как я с двумя нейтрализаторами умудрился освободиться и перебить всю охрану. Да что там службам, я и сам пока этого не понимал.

— Погодите, — произнёс я. — Так это вы всё подстроили? Мои нейтрализаторы не работали? Что вообще произошло?

— Мы нашли способ заменить нейтрализаторы на неактивные, — объяснила Мария, не вдаваясь в подробности.

Но я-то всё понял. Похоже, в тайном приказе у ГСБ есть свои люди. Оперативная работа на месте не стоит.

— Стоило предположить что-то подобное… — я зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть

— Можешь поспать. Четыре-пять часов у тебя есть, — сказала Мария.

— Куда мы едем?

— В Москву.

— Погоди… Стой. У меня документов нет, у меня забрали смарт. Там все телефоны, там всё.

— Успокойся. Разберёмся.

Я хотел ещё что-то сказать, но мозг отказался думать, а бороться со сном уже не было никаких сил. Организм ощутил себя в безопасности и требовал отдыха ещё настойчивее, чем раньше.

— Ладно, — произнёс я себе под нос и отключился.

* * *

Тимофей Дуплов бодрствовал. После того как среди ночи ему сообщили о побеге Артёма Вострякова, он так не смог уснуть. Глава тайного приказа сидел в плетёном кресле под развесистым дубом в саду своего городского дома и думал. Василию Степановичу он решил рассказать новость утром. Ни к чему будить старика. Конечно, тот не обрадуется побегу, но это — пустяки.

Гораздо больше Дуплова волновало то, как именно сбежал Артём. Разумеется, на нём были нейтрализаторы. Перевозить без них энергетика — самоубийство. Но тогда как он освободился? Неужели пацан настолько силён, что даже браслеты ему не помеха? Или ему помогли? Последнее казалось маловероятным. Судя по тому, что обнаружили дружинники, прибывшие на место происшествия, складывалось впечатление, что Артём действовал в одиночку. Он убил водителя фургона, в котором его везли, и трёх сопровождающих, а потом напал на бойцов, ехавших следом.

И всё же версию, что Артёма специально кто-то вытащил, нельзя было сбрасывать со счетов. Ему могла посодействовать собственная семья. Вдруг начальница СБ Востряковых решила не выдавать парня и организовала побег? Или к этому приложили руку более серьёзные люди? Последний месяц в Новгороде околачивались агенты ГСБ, прибывшие из Москвы, они даже допрашивали Артёма, когда тот попал в тюрьму. Могли ли они быть соучастниками? Или УВР, которое занималось делом Востряковых? На самом деле это мог оказаться кто угодно: в глазах многих князей столь сильный энергетик, как Артём — на вес золота. Возможно, его семья тоже поняла это.

И ведь казалось бы, что может пойти не так? Тимофей предусмотрительно вывозил Артёма ночью в грузовом фургоне в сопровождении восьми человек дружины. Все меры предосторожности и протоколы безопасности были соблюдены — в тайном приказе не идиоты работают. Но как часто случается, беда пришла, откуда не ждали.

Теперь Артём, скорее всего, уже не в Новгороде, а значит, найти и достать его будет проблематично. На территории других княжеств ни новгородская полиция, ни новгородский тайный приказ не имели никаких полномочий.

Но это не сильно волновало Тимофея. По большому счёту ему было плевать на Артёма, он не видел в нём серьёзной угрозы. Поквитаться с парнем хотел великий князь, и Тимофей просто исполнял прихоть старика. Главу тайного приказа тревожили совсем другие вещи: например то, что в Новгороде околачиваются агенты ГСБ и УВР, которые могли спутать все планы. Вот это было проблемой.

Близилось утро. Тимофей наблюдал, как серые сумерки сменяются рассветом. Он решил, что надо отвлечься от дел и подумать о чём-нибудь приятном. Иногда релакс был просто необходим. Тимофей достал длинную трубку, набил табаком и затянулся, размышляя о том, куда отправиться на охоту в ближайшие выходные. Это было одно из любимых его развлечений. А ещё глава тайного приказа обожал редкие моменты одиночества и покоя. С возрастом он всё больше понимал, сколь ценны такие мгновения, когда вокруг нет тех, кто строит козни, подсиживает или постоянно что-то от тебя хочет — одним словом никого.

В этом Тимофей походил на великого князя. Тот тоже не доверял никому, тоже замыкался в себе и терпеть не мог родню. Вот только при всём при этом Василий Степанович окружил себя четырьмя жёнами, две из которых имели аристократическое происхождение (великим князьям такое не возбранялось). Одна из них, ныне покойная княгиня Рюмина, долгое время даже была его личным секретарём. Тимофей же в вопросе женитьбы придерживался более умеренной политики. Он имел лишь одну жену, от которой у него были два сына и дочь, да и ту держал подальше от себя и своих дел: семья его проживала в отдельном доме, куда Тимофей наведывался в специально отведённое для общения с женой и детьми время.

Не стремился он приблизить к себе и других женщин, даже постоянных любовниц не содержал, как это принято в светском обществе. Он прекрасно знал, что с бабами церемониться не стоит, иначе проблем не оберёшься. Бережливость и экономность брали своё: время и деньги лучше потратить на что-нибудь более полезное, нежели благоустройство очередной шлюхи. Да и жёны лишние ни к чему. Заведёшь много законных отпрысков, так им надо давать образование, устраивать в жизни, а жён — содержать. В общем, сплошные расходы. Да ещё и после смерти все перессорятся из-за папкиного состояния. Зачем такое?

Одним словом, Тимофей был тем ещё скрягой, причём сам прекрасно это понимал и даже гордился этим. Но держал втайне от всех. На людях Тимофей Дуплов вёл себя, как человек широкой души, общался со всеми дружелюбно, и потому крайне мало кто мог разглядеть его истинную сущность.

В своё время Василий Степанович разглядел, а потому и сделал Тимофея начальником тайного приказа. Но если б великий князь до конца разглядел, что за человек — Тимофей Дуплов, ни за что не назначил бы его на эту должность.

Тимофей не служил великому князю, хоть и успешно делал вид. Он служил себе и собственным интересам. А старый князь при всей своей подозрительности порой был совершенно слеп к тем, кто находится у него под боком. Василий Степанович видел врагов повсюду, знал, как и сколько ворует родня, занимающая всевозможные посты в правительстве, но при этом не замечал, как некоторые люди из ближайшего окружения направляют его туда, куда хотят.

Как, например, Огинская — его вторая жена-аристократка из литовских князей. Именно она склонила Василия Степановича к мысли отделить от Москвы Новгородские земли, но великий князь искренне веровал, что это решение его и только его. И в то же время подозревал в заговоре своего старшего сына Ростислава, который ничего дурного против отца пока даже не помышлял.

Подозревал и Востряковых. От навязчивой мысли, что Востряковы затеяли предательство, у великого князя в последнее время сорвало крышу. Он решил, что Артём — угроза номер один, и жаждал его смерти. У Тимофея не было информации о заговоре Востряковых, но разубеждать Василия Степановича он не собирался, дабы не навлечь на себя подозрения старого маразматика.

Но Артёма он всё же подозревал кое в чём. События последнего месяца явно показали, что в игру вступили новые стороны и что Голицыны всё глубже суют нос в чужие дела. Артём был как-то замешан во всём этом. Вот только как? Тимофей пока не понял этого. Собирался выяснить, да Артём сбежал, и ищи-свищи теперь ветра в поле.

Шёл восьмой час утра, когда Тимофей вернулся в дом. Он вызвал по внутренней связи слугу и велел принести завтрак в кабинет, а сам устроился за своим длинным столом, на котором располагалось три монитора, и набрал номер Василия Степановича.

На одном из голографических мониторов появилось суровое лицо великого князя с широкими моржовыми усами. Василий уже бодрствовал. Сейчас он обитал в загородном особняке. Три дня назад перебрался туда, поскольку в больнице, несмотря на наличие охраны, не чувствовал себя в безопасности.

— Доброе утро, Василий Степанович, как самочувствие сегодня? Как спалось? — начал издалека Тимофей своим обычным елейным тоном.

— Да нормально, нормально, Тимоша, — махнул недовольно рукой великий князь, и по одному этому стало понятно, что он не в духе. Наверное, опять мрачные мысли мучили старика с самого утра.

— Не хотел бы вас огорчать, но новости не самые хорошие, — перешёл к делу Тимофей. — Сегодня ночью Артём Востряков сбежал, когда мы его транспортировали на нашу базу. Все дружинники, которые сопровождали Артёма, погибли. Восемь человек.

Великий князь сдвинул брови. Что-что, а корчить злобные гримасы, от которых у людей кровь стыла в жилах, он умел.

— Как так, сбежал? Что значит? — грозно проговорил князь. — Объясни, как это могло случиться?

— Ему помогли. Кто, пока не знаем. Но есть версии…

— Почему так мало людей отправил? Почему упустил? Найди его. Найди и доставь сукина сына ко мне. Я лично ему бошку проломлю. Кто ему помог?

— Выясняем, Василий Степанович. Мы обязательно его найдём.

— Ладно, работай, — буркнул князь.

На этом разговор закончился. В дверь постучался слуга, принёсший еду. Тимофей перебрался за круглый столик для трапез. Дела делами, а завтрак пропускать нельзя. Завтрак — это святое.

* * *

Солнце медленно закатывалось за горизонт, одаривая мир прощальными лучами. Мы с Борисом и Марией сидели на кухне небольшого подмосковного коттеджа, куда меня привезли сегодня утром. Ели пиццу, от которой ломился холодильник. Мне советовали сильно не налегать с голодовки, но я не послушался и уже набил себе брюхо.

Проснулся я недавно. Спал всю дорогу, а потом, как приехали — до самого вечера. Когда продрал глаза, в первые секунды даже не понял, где нахожусь, да и сейчас всё, что произошло за последние три дня, казалось дурацким затянувшимся сном. До сих пор чувствовал себя разбитым и вялым, но хотя бы голова не болела.

Встав с кровати, первым делом принял душ и оделся в чистую одежду: спортивные штаны и футболку, которые нашлись в комнате. Мой костюм оказался прошит пулями и был заляпан кровью — теперь его только выбросить осталось.

Мария и Борис ждали меня за столом на первом этаже. Во время ужина говорила в основном Мария, и изредка Борис вставлял словечко-другое. Я только вопросы задавал.

Кажется, жизнь опять пошла под откос. Первый раз это случилось, когда меня отправили на войну, второй — сейчас. И каждый раз была виновата моя чёртова семейка: тогда — отец, пожелавший избавиться от неугодного отпрыска, теперь — злобная тётка, вступившая в сговор с Борецкими. Но больше всего я переживал о двух вещах: не случилось ли чего плохого с Ирой и смогу ли я забрать причитающееся мне наследство.

— В семью тебе лучше пока не возвращаться, — доев кусок пиццы, Мария вытерла бумажной салфеткой рот и свои тонкие пальцы. — Твоя двоюродная тётка сговорилась с Борецкими. Она считает, что ты работаешь на УВР и причастен к аресту семьи.

— Это я уже понял, — я задумчиво крутил кружку с чаем, стоящую на столе. Чай был ещё горячий, и я ждал, пока остынет. — А кто надоумил её? Борецкие?

— Не знаю, — пожала плечами Мария. — Может, сама надумала, и так совпало, что у службы безопасности Востряковых и Борецких оказались одинаковые планы на твоё будущее.

Я невесело хмыкнул:

— Вот сволочи! Я их всех зарежу. И князя, и тётку, и всех остальных, кто меня решил со свету сжить. А если они ещё и с Ирой что-то сделали…

— Чтобы закончить свою жизнь в тюрьме или под смертельной инъекцией?

— Да плевать. Уеду куда-нибудь.

— С Ирой всё в порядке, — вмешался Борис. — Её допросили и отправили в квартиру Тарасовых. Думаю, сейчас ей ничего не угрожает.

— А как же Борецкие? — спросил я. — Что, если они попытаются достать меня через неё?

— Подъезд под наблюдением. Если что-то случится, наши люди в Новгороде узнают первыми, — заверил Борис.

Я тяжело вздохнул. Хорошего мало. Сомневался я, что ГСБ сможет что-то сделать, если Ире будет угрожать опасность. Точнее, сомневался, что они вообще станут что-либо делать. Зачем она им? Им нужен я.

— Можно перевезти её сюда? — спросил я.

— Тебе решать, — ответила Мария. — Устроишься тут, в Москве, перевезёшь девчонку. Дом этот служебный, так что долго гостить здесь не получится.

— Да, конечно… А как же документы, вещи, деньги? У меня там всё осталось. А чтобы новые сделать, надо опять ехать в Новгород. И как быть?

— Есть в семье те, кому ты доверяешь? Попроси привезти.

Я почесал затылок. Хороший вопрос! Действительно, а мог ли я кому-то доверять из родни? Можно связаться с мамой или Костей, но вряд ли от них будет толк. Единственным человеком, который в состоянии чем-то посодействовать, являлся Дмитрий Прокофьевич. Он хорошо разбирался в семейных делах и помогал мне при дележе наследства, разъясняя некоторые вопросы. Но будет ли он сейчас мне помогать? На чьей он стороне?

— Возможно, — произнёс я. — Надо проверить одного человека.

— Только здесь — никаких встреч, — предупредил Борис. — Об этом месте никто не должен знать.

— Понятное дело. Придумаю что-нибудь.

— И неплохо было бы найти источник дохода, — напомнила Мария.

— У меня есть наследство.

— Думаешь, тебе позволят им распоряжаться? А если выгонят из рода, так и вообще ничего не получишь.

— Что значит, выгонят? — возмутился я. — Ну уж нет. Пусть только попробуют. Своё я заберу. Как меня вообще могут выгнать?

— Да запросто, — произнесла Мария таким беспечным тоном, словно речь шла о том, чтобы пиццу заказать, а не о моей судьбе. — Но семейные вопросы сам решай. Моё же предложение остаётся прежним. Ты всегда можешь поступить в школу госбезопасности. Туда тебя возьмут в любом случае, и неважно, останешься ли в своём роду или нет. А вот с академией могут возникнуть трудности: во многие простолюдинов не берут, да и учиться там недёшево. Мы бы тоже не хотели, чтобы тебя исключали из семьи, но до того, как Николай и Геннадий выйдут на свободу, лучше даже не мечтать вернуться в Новгород.

— А они вообще выйдут? Или — всё, с концами?

— Мы делаем всё возможное, чтобы их вытащить.

— И что же вы делаете? — скептически взглянул я на Марию. Фраза её походила на отговорку.

— Всё возможное, — повторила она.

«Ну да, ну да, делают они», — подумал я, но промолчал. На душе стало пасмурно. Сказанное Марией не радовало. Ситуация была паршивая, а виноваты во всём мои родственники и великий князь. Ну я им покажу где раки зимуют! Когда-нибудь потом. А пока…

— Я в полной жопе, — изрёк я с тяжёлым вздохом.

— Выше нос, — улыбнулась Мария. — Ты остался жив, а мог бы сидеть в пыточном кресле с менее радостными перспективами. В тайном приказе гуманизмом не страдают. Не торопи события, всё наладится. Лучше подумай о том, как сейчас устроить свою жизнь.

— Работать на вас я пока не хочу. Потом — может быть. Но сейчас у меня другие планы.

— А какие у тебя варианты? Если пойдёшь в нашу школу, там будет стипендия, плюс неплохая возможность устроиться на службу в престижную государственную организацию. А иначе что? В чьей-нибудь чужой дружине ишачить за копейки?

— Придумаю что-нибудь, — нахмурился я.

Мария обрисовывала довольно безрадостную картину, но мне почему-то казалось, что найдутся варианты получше, если хорошо поискать. Просто она хочет загнать меня служить в ГСБ, вот и говорит так. А с другой стороны, куда мне идти? Образования нет, знаний нет, а навык только один — командовать пехотным отделением. Стоп, а что если… Эта мысль вначале показалась бредовой, и я чуть было не рассмеялся сам над собой.

— Слышал, в спецотряде платят получше, чем в дружине, — сказал я.

Мария задумалась:

— Да, там неплохое жалование, — кивнула она. — У сержанта, если мне не изменяет память, около трёхсот в месяц выходит. Кстати, в эту субботу мой троюродный брат в Москве будет, он служит в спецотряде капитаном. Если хочешь, встреться с ним, расспроси подробнее, что да как.

Это совпадение мне показалось чуть ли ни знаком свыше.

Конечно, я не хотел воевать. Ещё месяц назад я бы послал на три буквы любого с таким предложением. Но после общения с Марией в ночь ареста семьи и разговора с Лёхой идея эта казалась уже не такой бредовой. Да и финансовый вопрос стоял ребром. Конечно, эти копейки не покроют моих расходов, но в спецотряде служить однозначно выгоднее, чем в дружине или бездельничать. А если я останусь без наследства, то деньги понадобятся позарез. Вот отслужу полгода, глядишь, миллиончик скоплю — копейки, конечно, но хоть не с голой жопой, как сейчас.

Со слов Марии выходило, что спецотряд — не та армия, которую я знал прежде. Окопы не копают, сортиры не драят. Чем вообще там занимаются целыми днями — хрен их знает. А если отправят воевать, тоже не так всё плохо: с тем количеством энергии, которое я имел, убить или ранить меня совсем непросто. В этом уже была возможность убедиться в нескольких драках.

Эх, не о том я мечтал, ну да что поделать. Сам же рассуждал, что надо энергетиков отправлять на войну, чтобы побыстрее её закончить. Вот придётся с себя начать.

— Да я только «за», — ответил я, — поболтать-то всегда можно.

На следующий день мне всё же удалось связаться со своими. Списался по почте с Дмитрием Прокофьевичем, тот обещал доставить мои вещи и документы. Договорились встретиться в пятницу в Химках в центральном парке.

В назначенное время я был на месте. Меня привезли двое сотрудников, которые торчали в коттедже, охраняя мою жизнь. А вот Марии и Бориса с того вечера я больше не видел. Лишь вчера Мария позвонила, сообщила о месте и времени встречи с её троюродным братом. Больше она о себе не напоминала.

Сотрудники, которые меня привезли, сказали, что будут за мной наблюдать, и если что, вмешаются. Я посчитал это разумным, хоть и излишним. Два человека в серьёзной заварушке погоды не сделают. Сам быстрее отобьюсь.

В парке возле кафе на берегу пруда находились лавочки. Там-то и было условленное место встречи. Когда я прибыл туда, Дмитрий Прокофьевич уже ждал меня. Вот только он пришёл не один, с ним явился какой-то парень — коренастый и немного полноватый. Издалека я его не узнал, а когда приблизился, понял, что это — сын дяди Гены и мой двоюродный брат Валера. Познакомился я с ним на ужине в честь моего принятия в семью, но с тех пор мы не виделись.

Вот только его я не приглашал. Появление Валеры насторожило меня. Я стал оглядываться по сторонам: не прислал ли род целую армию, которая сидит по кустам и ждёт подходящего момента, чтобы схватить меня.

Не обнаружив ничего подозрительного, я направился к Дмитрию Прокофьевичу и Валере.

Отправить