Глава 4

Наученный горьким опытом, во время приветствия я внимательно смотрел на руки Дмитрия Прокофьевича и Валеры. У Валеры вторая рука была на виду, а секретарь держал чемодан. И всё же я боялся. Оказаться под воздействием нейтрализатора значило стать полностью беззащитным, и я не собирался позволить своим противникам повторить этот фокус.

Мы заказали в кафе по чашке кофе и уселись за столиком возле воды, от которой нас отделяло стеклянное заграждение с металлическими перилами.

Валера внешне походил на своего отца: такой же плотный и коренастый и даже галстуки, как и дядя Гена, надевал редко. Сейчас на нём были бордовая рубашка, бежевый пиджак и чёрные брюки. Я видел Валеру только один раз и не знал, что он за человек и что от него ожидать.

Секретаря знал лучше. Это был высокий мужчина пятидесяти двух лет, он носил причёску с пробором и очки. Дмитрий Прокофьевич происходил из семьи боевого дружинника и сам тоже имел титул дружинника рода, но в основном занимался административными делами. Он всегда вёл себя учтиво, и в то же время я чувствовал с его стороны покровительственное отношение ко всем отпрыскам Эдуарда Михайловича. Дмитрий Прокофьевич как будто считал своим долгом позаботиться о нас.

— Кажется, встреча была назначена только с вами, Дмитрий Прокофьевич, — заявил я.

— Благодаря Валерию Геннадьевичу я смог вернуть ваши вещи и документы, — произнёс секретарь сдержанно.

— Не доверяешь? — Валера слегка скривил рот. — Ну это понятно. Вот только мне надо поболтать с тобой, так что не обессудь.

— Ладно, — согласился я. — О чём хотел поговорить?

— Меня не устраивает то, что происходит у нас в семье. Кажется, тебя тоже?

— Мягко говоря, да.

— Значит, нам есть, что обсудить.

— Получается, есть, — я открыл чемодан, который мне передал Дмитрий Прокофьевич и проверил вещи. Всё было на месте: одежда, в том числе второй костюм, пошитый на заказ, смарт, портативник, документы и банковская карточка. — Счета мои открыты? — спросил я у секретаря.

— Разумеется, закрыть ваши счета и аннулировать сим-карту никто не имеет права без вашего личного разрешения.

Я кивнул, закрыл чемодан и поставил на пол. Со своими вещами на руках стало спокойнее. И пусть деньги на счету до момента получения мной наследства фактически принадлежат роду, было, по крайней мере, на что снять жильё и купить самое необходимое.

— Я могу рассчитывать на вас, Дмитрий Прокофьевич? — спросил я. — Мне нужен тот, кто будет представлять мои интересы во время раздела наследства. Разумеется, я заплачу за ваши услуги.

— А вот с наследством могут возникнуть проблемы, — ответил вместо секретаря Валера. — Тебя хотят изгнать из рода.

— Почему-то я предполагал такой исход… — хмыкнул я. — И когда?

— Данный вопрос обсуждается, — сказал Дмитрий Прокофьевич. — К сожалению, подробностей не знаю. Этим занимается совет, и меня в курс дела не ставят.

— Тоже ничего не знаю, — добавил Валера. — Мне сообщили об этом, когда я твои вещи забирал. От всех неугодных избавляются. Отца подвинули, Колю подвинули, с тобой тоже видишь, как обошлись.

— Если меня изгонят, то я лишусь всего наследства? — спросил я.

— Вы полностью лишитесь акций родовых компаний, — ответил Дмитрий Прокофьевич. — Долю личного имущества Эдуарда Михайловича вы унаследуете в любом случае.

— Что ж, значит, не всё так плохо.

— Есть небольшая проблема. Если вы выйдете из семьи, родовая кредитная организация поднимет ставку по вашему займу с двух с половиной процентов до семи целых восьми десятых процентов, как стороннему лицу. В этом случае ваших активов не хватит, чтобы покрыть расходы.

А вот это уже паршиво. Даже остаться без всего лучше, чем обрасти долгами, которые не можешь выплатить. Теперь моё участие в проекте Белозёрских под большим вопросом. Триста пятьдесят миллионов просто неоткуда взять. Остаётся лишь «Стармаш» и некоторые зарубежные активы. Но за долги их изымут, и я в любом случае останусь с пустыми руками. И это при хорошем раскладе.

— На каком основании меня хотят изгнать? — спросил я.

— В уставе есть такой пункт, как «неподобающее поведение, порочащее честь и достоинство рода», — объяснил Дмитрий Прокофьевич. — Скорее всего, апеллировать будут именно к нему.

— А конкретнее? Когда именно я себя вёл неподобающе? Я же могу оспорить заключение в более высоких инстанциях?

— Род считает, что ты сотрудничаешь с УВР, — сказал Валера, — а формальный повод придумают. У нас Афанасий Павлович — голова, юрист с большим стажем. Он сочинит такое, что и не отвертишься. А мне, честно говоря, тоже интересен вопрос: можно ли тебе доверять?

Я пожал плечами:

— А я этого и не требую. Если род меня пошлёт, то и вы мне на хер не сдались.

— Да погоди, не пори горячку. Ещё ничего не решено, и я постараюсь помочь. Только мне надо знать, на кого ты работаешь.

— Ни на кого.

— Что-то не верится, что ты в одиночку сбежал из-под стражи и самостоятельно добрался до Москвы. Тебе кто-то помогает. Я и Дмитрий Прокофьевич очень хотим выручить тебя, но мы должны быть уверены, что ты не подставишь семью. Твоё отсутствие во время облавы выглядело весьма подозрительно. Теперь — побег. Что нам думать?

Я снова пожал плечами:

— Да что хотите.

— Тебе не нужны друзья? Они лишними не бывают. Хотя если ты нашёл новых, предав всех нас, то я сам с радостью изгнал бы тебя из семьи.

Я задумался: стоит ли сказать про ГСБ или нет? Хотелось развеять опасения родни по поводу моего сотрудничества с УВР. К тому же в данный момент мне ничего не угрожало. Это когда я сидел в подвале с нейтрализаторами на руке и ноге, стоило держать язык за зубами, дабы не прибили, а сейчас тронуть меня никто не посмеет. Зато был шанс, что кто-то из родни поможет, и я не потеряю наследство.

— Я не работаю ни на кого, — ответил я, — но мне помогают — в этом ты прав. ГСБ пытается завербовать меня. Я пока не дал согласия. Если соглашусь, поступлю в их школу, и секрета в этом никакого не будет. А если нет — то нет.

— Вот как, значит, ГСБ… — проговорил Валера с осуждением в голосе. — Почему сразу не сказал?

— Чтобы меня убили? Род, кажется, плохо относится к государственным организациям. И да, именно агенты ГСБ оберегли меня во время облавы. Предупредить не успел, простите. Мне самому сказали слишком поздно.

Валера нахмурился. Взгляд его отражал активную мыслительную деятельности. Похоже, он думал, можно ли верить моим словам и стоит ли дальше вести разговор.

— Нельзя было скрывать такие вещи от семьи, — произнёс, наконец, Валера. — Род должен знать, с кем ты сотрудничаешь.

— Вот когда буду сотрудничать, тогда все узнают, — ответил я. — Это мне помогают. Мне. Я ни у кого ничего не просил.

— Бежать тоже они помогли?

— Разумеется. Их люди перебили охрану Борецких и вытащили меня.

Тут я приврал, рассудив, что родне ни к чему знать об агентах под прикрытием в тайном приказе.

— Какие цели преследует ГСБ? — спросил Дмитрий Прокофьевич. Лицо его тоже стало до предела серьёзным.

— Затащить меня в свою организацию. Им нужны сильные энергетики. В остальные планы меня не посвящают.

— Что ж, я понял твою позицию, — произнёс Валера, поднимаясь. — Рад был пообщаться. Если у нас появятся новости, Дмитрий Проковьевич или я свяжемся с тобой.

Мы распрощались, и Валера с секретарём ушли, оставив меня в раздумьях и неопределённости. Возможно, я зря им сообщил про ГСБ, хотя какая теперь разница? Лучше пусть знают правду, чем строят догадки, приписывая мне сотрудничество с внешней разведкой. Поверят или нет — другой вопрос. Но это от меня уже не зависело.

По прибытии домой первое, что сделали агенты — отобрали у меня все электронные устройства. Ну как отобрали… настоятельно попросили провести проверку. Пришёл человек и стал копаться в них. Как и ожидалось, и на смарте, и на портативнике обнаружились шпионские программы, которые заботливо поставила СБ Востряковых. После их удаления я получил устройства обратно. Теперь придётся гадать, не установили ли мне то же самое мои новые «друзья».

Затем, оставшись, наконец, один, я позвонил Ире и обрадовал её тем, что со мной всё в порядке. Когда я пропал, Ира сильно переживала, но ещё больше испугалась, когда её стали допрашивать. К счастью, отделалась она только испугом. Её не пытали и не держали в подвале. Она сразу выложила всё, что знала про мою поездку в Старую Руссу и про поиски информации об обитателях серых земель, после чего от неё отстали и отправили домой. Всё это время Ира думала, что я погиб.

Пришлось позвонить и Веронике, от которой было много пропущенных вызовов.

— Ну ты где пропадаешь-то? — спросила она. — Почему не пришёл в воскресенье? Что-то случилось? Ты как будто сквозь землю провалился. Я подумала, ты меня бросил.

Я аж рассмеялся столь наивной догадке.

— Меня чуть не убили, — сказал я, — а ты спрашиваешь, почему не пришёл на ужин?

— Кто?!

— Догадайся. Дед твой. Теперь мне обратно в Новгород путь закрыт. Придётся в Москве торчать. Только сегодня получил назад свой смарт и первым делом позвонил тебе.

— Погоди… Ты в Москве? Где?

— А вот это пока секрет. Моя жизнь в опасности, так что извини.

— Блииин… — протянула Вероника обиженным тоном. — Вот же дед — сволочь! Ну почему постоянно так получается? И когда вернёшься?

— Кто бы знал, — вздохнул я, — кто бы знал…

* * *

С капитаном Матвеем Оболенским мы встретились в одном из ресторанов в центре Москвы. Туда я тоже отправился в сопровождении двух агентов. Пока ехали, всю дорогу таращился по сторонам, разглядывая город, в котором ещё ни разу не был.

Москва поражала воображение. Конечно, Новгород — тоже миллионник и там тоже хватало небоскрёбов и высотных жилых зданий. Но здесь этого добра оказалось в разы больше, проспекты были шире и оживлённее, а в дорожных развязках так и вообще с непривычки запутаться можно.

Агент, что сидел рядом с водителем, постоянно болтал о каких-то пустяках. Похоже, он задался целью поведать мне о том, сколько всего интересного в Москве.

— У вас в Новгороде метро хоть есть? — спросил он.

— А как же! Есть. Две ветки. Правда, я на нём пару раз в жизни ездил, — ответил я.

— Две ветки? И куда это годится? Это не метро, а недоразумение какое-то. Вот у нас — да! У нас двенадцать веток и два кольца. Народу только полно в час пик.

— Тут везде народу полно, — буркнул водитель. — В пробках по три часа люди стоят.

— Это да, — согласился второй. — Многим не нравится, что пробки. Но едут же люди. Все к нам едут.

Я в это время рассматривал группу стеклянных башен, что проплывала мимо нас. За ними торчали высотные многоквартирные дома, а точнее, универсальные жилые комплексы, в которых находились и магазины, и офисы, и квартиры, и парковые зоны. Они походили на тот, в котором я жил, но выглядели значительно массивнее. Особенно огромными они ощущались вблизи, когда мы проезжали мимо одного из таких строений

Неуютно было среди бесконечных высоток, подпирающих небо над Москвой. Я подумал, что не очень хочу тут жить.

В исторической части города высоток оказалось меньше, тут преобладала монументальная архитектура конца девятнадцатого, начала двадцатого столетий. Ресторан, где я должен был встретиться с капитаном, располагался в одном из таких старинных зданий на втором этаже. Интерьер тоже оказался стилизован под старину, что создало особую атмосферу.

Когда я прибыл, капитан Оболенский уже ждал меня за столиком.

Он был худощав, невысокого роста и неопределённого возраста, его светлые волосы были зачёсаны назад и блестели от лака, а кожа имела ровный загар. Капитан встал и, вежливо улыбаясь, протянул мне руку. Поздоровался. В его манере общаться, в осанке и жестах сквозила светская утончённость высокородного человека. Капитан Оболенский очень сильно отличался от офицеров, которых я знал раньше.

А вот лицом он был не очень приятен: его близко посаженные глаза смотрели на меня холодным пустым взглядом, а тонкие губы, казалось, постоянно ухмылялись. Производил капитан впечатление человека циничного, хладнокровного и, возможно, жестокого. Но при этом был он ну очень уж вежливым и обходительным.

Его тёмно-зелёная форма состояла из брюк со стрелками и кителя с высоким воротником. На поясе висела шашка, с другой стороны находился пистолет в кобуре. На воротнике чернели петлицы с серебристым черепом, пронзённым молнией — эмблема спецотряда или особой дружины, как иногда называли это подразделение.

Капитан Оболенский долго любезничал, поинтересовался моими делами и тем, где я служил, посочувствовал моему вынужденному отъезду из семьи. Он уже знал и про наш конфликт с великим князем новгородским и про то, как ГСБ вытащило меня из лап тайного приказа. Ему было известно и о моей силе. Сам он тоже оказался сильным энергетиком и имел четвёртый ранг.

— Однажды всем нам приходится задумываться о выборе жизненного пути, — произнёс капитан. — Чем раньше это произойдёт, тем лучше. Обычно род решает, где будет служить отпрыск, но вам придётся выбирать самостоятельно, куда приложить ваши недюжинные способности.

— Вы, вероятно, тоже самостоятельно выбрали свой путь? — спросил я.

— Вы абсолютно правы. Мне позволили решать самому. В моей семье приветствуется государственная служба. После академии я отправился в спецотряд, чтобы попробовать свои силы на военном поприще. Долго оставаться не планировал, но в процессе понял, что это — моё. С тех пор уже десять лет как я в особой дружине и считаю, что занятие это достойно любого молодого человека знатных кровей. Такой опыт полезен каждому — это моё глубокое убеждение. К сожалению, есть семьи, которые не разрешают своим отпрыскам идти на государственную, в том числе военную службу. Что ж, Бог им судья, как говорится.

— А воевали много?

— Приходилось и повоевать. В Каспийском конгломерате три года отслужил с небольшими перерывами. А до этого — Франция и операция под Ле Кутье в шестнадцатом году — моё боевое крещение. Так что в передрягах побывать довелось, — капитан сложил губы в натянутой улыбке. — Ну а сейчас направляюсь в Волынь. Удачно совпало, не правда ли? Я как раз на сутки остановился в Москве, а тут Мария звонит, говорит, что очередной новобранец желает присоединиться. Впрочем, какой же вы новобранец? Настоящий ветеран. Такие люди нам нужны. Ведь кто в Волынь поехал? Половина — необстрелянные юнцы, которые разве что в тренировочных лагерях по два-три месяца провели. А опытные бойцы с сильной энергетикой — на вес золота.

— У меня опыт небольшой, — возразил я. — Я же из пехоты, а не из разведки. Там совсем другое.

— О, это совсем не проблема. С вашими способностями из вас выйдет отменный разведчик.

Капитан определённо мне льстил, желая затянуть в отряд. Оно и понятно. Сильные энергетики всегда нужны там, где приходится драться. Но я надолго оставаться в армии не собирался. Полгода, может, год, если с деньгами будет совсем плохо, а потом надо что-то придумывать, начинать своё дело или продолжать начинания отца, если у меня их не отберут.

Оболенский вкратце рассказал о том, в каких операциях участвовал и кто служил под его началом, рассказал об обычаях и уставе, который очень сильно отличался от армейского. В спецотряде порядки были гораздо мягче, а вместо бесполезной муштры бойцы занимались энергетическими тренировками, укрепляя свою «природную броню» и развивая прочие нужные навыки.

Капитан особенно отметил, что смертность в спецотряде крайне маленькая. За годы, что он служил в горячей точке, в его подразделении погибло около двадцати человек, причём подавляющее большинство из них имели ранг ниже пятого.

Мы немного поговорили о войне в Казахстане. Я никогда не интересовался тем, что там происходит, но теперь грех было не расспросить.

В общем, узнал много нового. Земли, расположенные между Каспийским морем и Алтаем, были поделены на три части: Каспийский конгломерат, Казахстан и Среднеазиатскую федерацию. Федерацию контролировала Иранская империя, во главе Казахстана стояли люди, симпатизирующие УСФ, а Каспийский конгломерат тяготел к СРК. Каспийский конгломерат и Казахстан уже давно находились в состоянии войны, а семь лет назад сибиряки ввели на территорию Казахстана свои войска, вынудив канцлера пойти на ответный шаг и ввести армию в Каспийский конгломерат для защиты дружественного государства и, главное, наших нефтяных компаний от внешней агрессии.

Каждая из сторон декларировала миротворческие цели, и война носила вялотекущий характер. Поскольку формально у нас с УСФ был мир, наши с ними армии лбом не сталкивались. По крайней мере, по версии официальной хроники. Но на самом деле случалось всякое, в том числе крупные сражения, в которых, впрочем, спецотряд не участвовал.

В Волыни ситуация была иной.

Там конфликт начался более ста лет назад. Тогда на границе Литовского и Галицко-волынского княжеств сформировалась диаспора, провозгласившая себя потомками племён ливов, обитавших испокон веков на данной территории и столетиями терпевших гнёт других народов. У них даже религия была своя — собственная разновидность католицизма.

Эта диаспора вначале боролась с Литовским княжеством, пытаясь отвоевать независимость, но у неё ничего не вышло. И тогда около тридцати лет назад центр повстанческой деятельности был перенесён на север Галицко-Волынского княжества и борьба, соответственно, стала вестись с ним.

Возглавил повстанцев князь Казимир Тышкевич, который провозглашал радикальные методы борьбы за независимость, в том числе террор против вражеского народа. Разумеется, нашему правительству это не понравилось и в пятнадцатом году его поймали и казнили.

Однако вместе со смертью лидера возмущения не прекратились, а наоборот, стали нарастать, пока в двадцать втором году на сторону повстанцев не перешла часть регулярной армии, расположенной в Волыни. Тогда-то и начался так называемый Волынский конфликт, продолжающийся до настоящего момента. Сейчас во главе национально-освободительного движения находился Януш Тышкевич — один из сыновей убиенного князя, ставшего в глазах ливонцев кем-то вроде святого мученика.

Но события эти являлись лишь внешней стороной конфликта. Все понимали, что за ливонцами в настоящий момент стоит Польско-литовская уния, которая стремится таким способом оттяпать кусок Галицко-волынского княжества. А кто-то считал, что повстанцам помогает даже Иранская империя, поскольку та заинтересована в ослаблении СРК.

Короче, очередные политические разборки, в которых должны умирать простые ребята, вроде меня, и страдать многочисленное мирное население, и в которых стравливаются народы под каким-нибудь эфемерным предлогом.

К зиме наше военное командование намеревалось положить конец сопротивлению, выдавить повстанцев и захватить их лидера. Поэтому-то в Волынь и послали спецотряд, дополнительную бригаду и несколько полков, которые должны подтянуться в течение июня-июля. Вот только все зимние достижения наша армия благополучно профукала, а ливонские националисты откусили ещё больший кусок Волыни и крепко там обосновались.

Про жалование тоже мы с капитаном поговорили. Он утверждал, что со всеми премиями и наградами сержант особой дружины мог заработать за месяц до пятисот тысяч, а в совсем редких случаях — и больше.

С Оболенским мы расстались на дружеской ноте, а в понедельник я снова с ним встретился, но на этот раз для того, чтобы ехать в Пинск, в расположение части, и подписать контракт на три месяца.

Отправить