В кузнице Алон-Риста гораздо лучше, чем в хижине в Далль-Рэне: много места, топчан, большой горн, наковальня, желоб для воды, верстак с инструментами – и никаких призраков. Последнее особенно приятно. Ивер никогда не бывал здесь, и ничто не напоминало Роан о покойном хозяине. Тем не менее, она не спала на топчане. Он стоял в кузнице скорее для видимости, как уступка Гиффорду и гномам. Роан сама им не пользовалась. Она работала до тех пор, пока не падала от усталости где придется, – хорошо еще, что ни разу не свалилась в горн. И всегда просыпалась на топчане. Маленькие человечки относили ее туда, а утром говорили, что она просто не помнит, как добралась до постели. Сначала Роан им верила, а потом осознала – просыпается-то она заботливо укрытая одеялом и без башмаков.

Роан, Потоп, Мороз и Дождь – их называли «Кузнец и подмастерья», «Дева и три гнома», но чаще всего «Она и эти» – сильно сблизились. Всех четверых отличали трудолюбие и добросовестность. Они почти не разговаривали, впрочем, им и не требовалось. Их общение сводилось к нечленораздельным звукам и жестам. Наклон головы означал «добавь угля», а кивок – «поддуй мехи». Гномы спали так же мало, как и Роан, но не потому что не нуждались во сне. Если Роан работала, то и они вместе с ней.

Работа выматывала все силы, но и этого ей было недостаточно. Раньше Роан пыталась забыть об Ивере, и тяжелый труд помогал как нельзя лучше. Теперь она и не вспоминала о старом резчике, однако вовсе не из-за занятости. За последние два дня Роан ни разу не притронулась к молоту, получившему имя «Большая Колотушка». После отъезда Гиффорда она не разводила огонь в очаге, не полировала металл. Все два дня девушка просидела в углу, сжимая забытый им костыль: плакала, теребила волосы, грызла ногти или просто смотрела в никуда.

Роан почти всю жизнь провела в страхе. Животный ужас вошел у нее в привычку. Со смертью Ивера все изменилось. Теперь шла война, правда, она казалась безликой и далекой. Бояться войны – все равно что бояться голода или чумы. Эти невзгоды не страшили Роан так, как перспектива оказаться запертой в крошечной хижине наедине с огромным мужчиной, которому нравится ее мучить. После смерти Ивера половина ее жизни как будто исчезла, а вместо страха пришло чувство вины.

Роан убила своего хозяина. Несмотря на все доводы Гиффорда, девушка не могла найти себе оправдания. Ей начало казаться, что она и сделала Ивера таким. Тот никогда не был жесток к другим людям. Все в далле его любили. Значит, дело в ней; она будила в нем зло. А если ей удалось сбить Ивера с пути добра, она может дурно повлиять и на других.

И вот теперь, когда Роан начала надеяться, что ей удастся жить дальше без тошнотворной тревоги, заставляющей колотить молотом по наковальне до потери сознания, страх вернулся. Однако на сей раз то был другой страх.

Девушка смотрела с парапета, как Гиффорд пересекает мост и мчится по лагерю фрэев. Она молилась всем богам, чтобы он не погиб. Жить в ожидании боли ужасно, а без Гиффорда – еще хуже. Ивер не был полностью предсказуем, но Роан научилась принимать меры предосторожности, чтобы уберечься от большой беды. Она знала, как поддерживать чистоту, какие вещи можно трогать, а какие нельзя. Еще она знала, что нужно молчать, а если хозяин позовет, отвечать немедленно и никогда, никогда не защищаться от ударов – иначе он бил еще больнее. Когда Ивер засыпал, Роан немного расслаблялась и вздыхала с облегчением. Сейчас она ничем не могла помочь Гиффорду, и не было спасения от страха, сдавливающего горло. А вдруг он погиб, а вдруг он… Один и один будет два, два и два будет четыре, четыре и четыре будет восемь…

Роан считала и считала. Цифры помогали ей отвлечься. Когда она уставала считать, то принималась ломать голову над тем, каким способом прекратить свою жизнь. Выбрать наилучшее решение оказалось не так-то просто. Роан была признанной мастерицей по части сложных задач. Она уже придумала с десяток весьма действенных способов самоубийства. Самый лучший – конечно, отравление, но ей пока не удалось создать идеальный яд. Все, что для этого потребуется… восемь и восемь будет шестнадцать, шестнадцать и шестнадцать будет тридцать два, тридцать два и тридцать два будет…

Кузница затряслась, в углах взметнулась пыль. Три гнома замерли с поднятыми молотами и переглянулись. Через мгновение здание вздрогнуло от второго удара. Роан и дхерги опрометью выбежали во двор как раз в тот момент, когда неведомая сила снесла верхушку Мерзлой башни.

Массивные каменные блоки, срезанные под углом, полетели вниз. Часть из них рухнула за пределы крепости, некоторые упали во двор. Один пробил крышу дровяного сарая; в воздух взлетели поленья.

На улицу высыпали люди, кое-кто в ночных рубашках. Роан удивилась их неподобающему виду, однако быстро сообразила, что уже утро. На небе розовел слабый отсвет зарождающейся зари.

– Что случилось? – спросил кто-то.

Никто ему не ответил.

Роан бросилась за своей тревожной сумкой – маленькой торбой, в которой собраны вещи, необходимые при чрезвычайных ситуациях (она придумала ее в дополнение к идее о кармане). Внутри лежали иголка с ниткой, веревка, моток бечевки, короткая и крепкая палка, соль, полоски и квадраты чистой ткани, крошечный кусочек серебра, кора ивы, ножи, маленький молот по имени «Колотушка Поменьше», чашка и небольшая пила. Девушка подхватила сумку и побежала за Падерой.

– Арион и Сури были наверху, – сообщила старуха, пока они поспешно шли через двор. Растолкав толпу, они пробрались к входу в башню. – Иди, я подожду здесь, – сказала знахарка, скривившись при виде крутой лестницы.

Роан поднялась по полуразрушенным ступеням и обнаружила Сури и Арион, лежащих рядом.

– Арион? Сури? Что с вами? – крикнула Падера снизу. – Они погибли?

– Выглядят… неважно. – Роан подошла ближе и наклонилась. – Сури еще дышит. Арион – нет. Да, похоже, Арион… она… – Девушка не осмеливалась произнести это вслух.

– Как там Сури?

Роан потрясла девочку за плечо.

– Сури, очнись.

Та не ответила.

– Ран не видно, но она без сознания.

– Вот проклятье, – выругалась старуха. – Опять эта девчонка за свое.

– Что с ней? – Роан не расслышала ответ Падеры.

Она не сводила глаз с Арион. Фрэе было несколько тысяч лет, на ее голове не росло ни единого волоска, но Роан никогда не видела создания красивее. Даже после смерти Арион была прекрасна. Девушка закрыла ей глаза. Так лучше. Теперь она как будто спит.

– Эй, вы! – хрипло приказала Падера. – Поднимайтесь наверх, возьмите их и отнесите в кузницу.

– А там безопасно? – спросил кто-то.

– Если не сделаете, как я говорю, здесь станет намного опаснее, чем там. А ну пошевеливайтесь!

Роан узнала двух мужчин, поднявшихся к ней по лестнице. Одного звали Глен, второго – Хобарт или Хуберт, оба из клана Мэнахан, судя по ли-морам, окрашенным в синий, зеленый и желтый цвета. При виде заклинательниц на их лицах отразился ужас.

– Просто подними ее. Она не кусается, – крикнула Падера, как будто видела, что происходит наверху.

Хобарт и Глен умоляюще взглянули на Роан, надеясь на поддержку или хотя бы сочувствие.

Она кивнула.

Мужчины с легкостью спустили Сури и Арион, хрупких и худеньких. Зазвонили колокола. Начался второй день войны.

Персефона в который раз прокляла свой перевязанный живот, постель, рэйо и все на свете. Она снова попыталась сесть, и снова у нее ничего не получилось. Резкая боль пронзила все тело.

– Мы точно не знаем, – сообщил юноша, стоявший у ее кровати. Его звали Аланд, он служил в Третьем Копье – боевом отряде клана Мэлен. Невысокий, худенький и совсем юный, он исполнял обязанности вестового и стал для Персефоны голосом войны. – Я получил донесения о вспышке рядом с северной башней, потом был взрыв и…

– И что?

– Верхушка срезана напрочь, как у Спайрока.

– Есть жертвы?

– Да… похоже, всего двое. Фрэйская женщина и рхунская девочка.

Персефона, Мойя и Брин переглянулись.

– Что с ними? Ранены или погибли? Ты говоришь, Сури и Арион… как они?

– Я не знаю их имен. Одна из них мертва, вторая не приходит в сознание.

Глаза Брин наполнились слезами. Мойя застыла, стиснув зубы.

– Что еще? – спросила Персефона гонца.

– Воины построились у ворот, лучники – на стенах. Лорд Нифрон решил не выводить их сегодня на поле боя.

– А что с армией фрэев?

– Они встали в боевой порядок на той стороне ущелья, но пока не наступают.

– Хорошо. Добудь мне сведения о тех двоих пострадавших в северной башне.

Юноша направился к двери, однако замер на полдороги.

– Мне сказать лорду Нифрону, что вы желаете его видеть?

– Нифрону? – переспросила Персефона. – Нет, не надо.

Брин подошла к кровати, держа чашку с водой. Руки девочки дрожали.

– Сури и Арион… Как ты думаешь, что с ними?

Персефона покачала головой. Она уже поняла: не стоит даже пытаться пожимать плечами – слишком больно.

– Мне пора, – сказала Мойя.

Киниг кивнула.

– Я пришлю кого-нибудь охранять тебя.

– Ладно.

Мойя задержалась еще на мгновение.

– Это не закончится. Никогда не закончится.

– Так это ты ее убил? – уже второй раз переспросил фэйн.

Мовиндьюле кивнул, уязвленный тем, что отец с особым недоверием произносит слово «ты».

– Ты уверен? Откуда ты знаешь?

– Я ее видел.

– Ты ее видел? – Лотиан стоял посреди шатра в круге света от трех канделябров, а двое слуг надевали на него доспехи. Занималась заря, но ее было недостаточно, чтобы осветить внутренность шатра. – Как ты мог ее видеть?

– Мне помог кэл Джерид. Он использует силу Авемпарты.

С самого начала битвы Синна все время была настороже, неустанно разыскивая источники опасности, но, услышав слова принца, замерла и внимательно взглянула на Мовиндьюле. Даже слуги застыли на месте. Брови Лотиана поползли вверх.

– Он научил меня, как разговаривать с ним на расстоянии.

– То есть ты поддерживаешь связь с Джеридом? – уточнил фэйн.

– Да.

Лотиан несколько секунд смотрел на Мовиндьюле, переваривая услышанное, потом принялся задумчиво ходить по шатру. За ним следовали слуги, пытаясь закончить свое дело. Сайл, стоявший на пути фэйна, отступил и прижался спиной к плотной материи шатра. Еще шаг – и он своротит его напрочь.

– Значит, взрыв устроил Джерид? Он направил через тебя силу Авемпарты?

Мовиндьюле кивнул и поспешно добавил:

– Да, и кстати, я едва не погиб.

Лотиан продолжал ходить кругами, словно не услышав сына.

– Спроси Джерида, может ли он сделать это еще раз.

– Да, может, – ответил Мовиндьюле.

– Хорошо. Просто замечательно. Идем со мной. – Лотиан вышел из шатра.

Капитаны Шахди – гвардии Эриана – собрались вокруг каменного пятна на поле, где горел небольшой костер. Все в доспехах, синих плащах и шлемах с конскими хвостами, выкрашенными в цвета их отрядов. Одни командиры были высокие, другие – низкорослые, и почти все – старые.

– Мой фэйн! – вскричали они при появлении Лотиана.

Кое-кто из гвардейцев бросил косой взгляд на Синну. Со многими из них она познакомилась в своей обычной манере, и в результате никто не делал резких движений в присутствии фэйна.

– Постройте войска, но не наступайте, – приказал Лотиан. – Сегодня мы будем действовать иначе.

– У них есть еще один мастер Искусства, – произнес Мовиндьюле. Фэйн удивленно взглянул на него. Принцу было приятно, что отец проявляет интерес к его словам, однако он прекрасно понимал: Лотиан слушает вовсе не его, а Джерида. – В Алон-Ристе есть рхунская заклинательница.

– Ты сказал «рхунская»? – недоверчиво переспросил фэйн.

– Мы полагаем, она обладает невероятной силой. – Мовиндьюле предусмотрительно использовал слово «мы», предвидя, что отец ему не поверит.

– Рхунка, владеющая Искусством? Как такое вообще возможно?

Мовиндьюле пожал плечами – за себя и за Джерида.

– Кэл способен ее победить?

Принц кивнул.

– Что ж… – Фэйн сам застегнул последнюю пряжку на доспехах. – Скажи Джериду, пусть подогреет башню. Сегодня мы кое-что здесь разрушим.

Мойя поднялась на парапет над воротами. Там уже стояли лучники, а с ними – Тэш.

– Разве тебе полагается быть здесь? – осведомилась она.

– Рэйт не говорил, что мне сюда нельзя.

– Ты не спрашивал.

– Откуда ты знаешь? – ответил юноша, вешая на плечо колчан со стрелами.

У него было двадцать – двадцать пять стрел, ощетинившихся белым, серым и черным оперением. У других лучников – примерно столько же. Мойя вспомнила, что сражалась с демоном всего шестью стрелами; наконечники у них были каменными, а сама стрела представляла собой крошечное копье с рядом значков. Теперь же на каждой стреле были железные наконечники без всяких знаков, а на конце – три пера, и никто даже не догадывается, как выглядела первая стрела и зачем на ней значки. Возможно, если кто-нибудь прочитает записи Брин, люди узнают правду.

На другой стороне моста стояло войско фрэев. Надо же, какой прямой строй.

– Без команды не стрелять, – громко сказала Мойя. – Ждите моего сигнала.

– Как там Брин? – спросил Тэш.

– Если бы ты не торчал здесь, мог бы сам сходить в Кайп и выяснить.

– Тогда я не смогу убивать эльфов.

Мойя согнула лук, поправила тетиву и пристально взглянула на юношу.

– Ты так сильно их ненавидишь?

– А ты как думаешь? Они вырезали всю мою деревню, весь мой клан, всех моих родных. Я хочу отплатить им тем же.

– Мы живем вместе с ними. Я, например, в буквальном смысле живу с одним из них. Не говори такие вещи при фрэях, даже при нем.

– Ты про Тэкчина?

– Да, про того страшилу. – Мойя еще раз проверила тетиву. – Не все из них злодеи.

Тэш бросил на нее совсем не детский взгляд – холодный, жесткий, безжалостный.

– Согласись, что это правда. Ты ведь сам спас Нифрону жизнь.

Тэш отвернулся и не ответил, однако Мойя заметила в его взоре нечто темное – страшный, неутолимый голод, который встретишь не у каждого мужчины, тем более – мальчика. На краткий миг ей вспомнился рэйо – у него был такой же голодный взгляд. Впервые Мойя испугалась этого парнишку, почти ребенка, которого она научила убивать на расстоянии.

И тут камни под ее ногами затряслись.

Сури положили на топчан и укрыли одеялом. Падера слушала ее сердцебиение. В котелке над огнем варилась ивовая кора. Гномы ждали снаружи, не решаясь войти, но Роан попросила их развести огонь, и они вернулись. Вместе с ними явилась Тресса. Она принесла ведро воды, чтобы сварить кору.

В Далль-Рэне хижина Роан находилась через три дома от жилища Трессы – та часто устраивала у себя праздники. Вечерами Роан слушала пение и смех, доносящиеся из дома Трессы, и представляла, каково это – так беззаботно смеяться. Ее никогда туда не приглашали. В отличие от Мойи, Брин, Падеры и Гиффорда, Тресса была не из тех, кто якшается с рабыней резчика. Роан никак не могла понять, почему она отказывается замечать ее существование.

Все ненавидели Трессу из-за ее мужа, Коннигера, который, желая стать вождем, убил Рэглана и пытался погубить Персефону. Тресса упорно заявляла, что ничего не знала о замысле супруга, только никто ей не верил. Мойя ее презирала, Брин ненавидела; Роан казалось, ей тоже следует питать ненависть к жене бывшего вождя, но она слишком хорошо знала, каково быть изгоем. Поэтому девушка приветливо улыбнулась Трессе, несмотря на мрачный взгляд Падеры.

– Чего лыбишься? – огрызнулась вдова Коннигера.

– Спасибо за воду.

– Я не для тебя принесла, а для нее. – Тресса указала на Сури.

– С каких это пор ты заботишься о других? – съехидничала Падера.

– Тебе-то что? Ты просила воду для своего варева? Вот, получай.

– Ставь сюда и убирайся.

Тресса, нахмурившись, повернулась к двери.

– Ей не обязательно уходить, – вмешалась Роан.

– Оставаться ей тоже не обязательно. – Старуха окунула в ведро сложенную ткань.

– Это моя кузница, – с неожиданной для себя твердостью возразила Роан.

Падера взглянула на нее с непониманием, а Тресса – с недоверием.

– Это не твоя кузница, – заявила вдова Коннигера. – Здесь все принадлежит фрэям.

– Прямо сейчас здесь все принадлежит Персефоне. – Падера положила влажную ткань Сури на лоб. – Ты ведь помнишь Персефону, Тресса? Ту самую, которую ты со своим муженьком…

– Мне все равно, кому принадлежит кузница, – Роан повысила голос: – Она. Может. Остаться.

Падера, Тресса и даже гномы удивленно подняли глаза.

Старуха безмолвно продолжила обтирать лицо Сури. Тресса не отрываясь смотрела на Роан. Наконец она глубоко вздохнула и кивнула.

– Спасибо.

У Роан закружилась голова. Так бывает, когда долго не ешь или не спишь. Однако, взглянув на ведро, девушка заметила, что по воде идет рябь, и поняла – дело не в ней. Через мгновение инструменты, висящие на крюках, начали со звоном ударяться друг о друга. Из щелей в стенах посыпалась известка. Дрожь под ногами усилилась.

В кузницу вбежал Малькольм и бросил быстрый взгляд на Сури.

– Нужно привести ее в чувство, немедленно.

Рэйт лежал на своей койке в казарме. Зазвонил колокол, воины выбежали наружу, но дьюриец даже не шевельнулся. Никто не спросил его, почему он лежит: он ранен и не должен участвовать в битве, если только фрэи не выломают ворота. Однако вовсе не рана удерживала Рэйта в постели.

Вот кто требуется Персефоне. Раньше ее героем был Рэйт, а теперь им стал Нифрон.

Стоило Рэйту закрыть глаза, он видел Персефону – как она взбирается в своем черном платье по скрипучей лестнице на стену Далль-Рэна в ночь, когда пришли фрэи. Он помнил ее именно такой, прежней. Как она была прекрасна! В те дни Персефона нуждалась в нем, считала его героем.

Ошибка, жестокая ошибка. Рэйт вспомнил цветущий луг, который они с отцом обнаружили в месте слияния двух рек. Ему и в голову не могло прийти, что Персефона не согласится. Ее вождь желал ей смерти, на ее далль напали фрэи. Он думал, она обрадуется, когда он предложит ей уйти с ним, однако недооценил ее преданность своему народу.

Рэйт лежал на кровати, глядя в потолок. Он представил, какой могла быть их жизнь на холме за рекой Урум: бревенчатый дом, поле пшеницы, поле ржи и просторный загон с овцами. Они были бы счастливы вместе, вдали от грохота боевых барабанов, когтей рэйо, звона колоколов и…

По стене казармы пробежала трещина. Внутрь полетели мелкие камушки, отскакивая от деревянного пола. Потолок затрещал, а пол задрожал так сильно, что Рэйт едва не свалился с кровати.

Здание угрожающе затряслось. Рэйт схватил меч и выбежал наружу. В тот же миг полуразрушенная Мерзлая башня рухнула на землю, превратившись в груду камней.

– Прочь со стены! – закричала Мойя, увидев, что северная башня рушится.

Огромные каменные блоки падали на землю, превращаясь в тучи пыли и осколков. По камням поползли тонкие трещинки. Вскоре вся крепостная стена Алон-Риста зашаталась. Мойя завопила от ужаса.

Лучники помчались вниз по лестнице. Башня, накренившись, обрушилась во двор и погребла под собой казармы и столовую. Одна лишь кузница чудом уцелела.

Мойю пихнули в спину. Она споткнулась, ударилась о Филсона и упала бы, но падать было некуда, – и спереди, и сзади толпились люди. Кто-то схватил ее за руку и выдернул из толпы. Мойя прижалась к стене, пропуская остальных. Воины бежали без оглядки. Каменная кладка мелко тряслась.

Рядом с ней стоял Тэш, ожидая, когда толпа схлынет.

До Мойи наконец дошло: фрэи пытаются разрушить внешнюю стену, защищающую крепость. Послышались треск камня и крики людей, падающих с обвалившейся лестницы.

Девушка приготовилась к самому худшему. Она схватилась за парапет, понимая, что он вот-вот рухнет. Оборонительные укрепления уже развалились, сама стена тоже грозила превратиться в пыль, однако почему-то пока стояла. Тэш и Мойя обхватили крепостные зубцы, отчаянно цепляясь за вздрагивающие камни.

На той стороне ущелья выстроилось войско фрэев. Они ждали, когда передняя стена цитадели рухнет, но та отказывалась падать. Не помня себя от ужаса, защитники крепости наблюдали, как огромные камни подпрыгивают, словно стопка тарелок в руках неумелой хозяйки. Взглянув во двор, Мойя поняла, в чем дело.

Посреди обломков рухнувшей башни, перед кузницей, стояла Сури, рядом с ней – Роан, гномы, Малькольм и Падера. Запрокинув голову и как будто что-то напевая, девочка делала замысловатые движения руками.

Мойя не знала, проигрывает Сури или выигрывает, а может, просто тянет время. Сама она решила времени не тратить. Южная лестница обрушилась. Единственный способ спуститься вниз – добраться до дальней, северной лестницы.

– Ну что, готов пробежаться? – спросила Мойя у Тэша, кивнув в сторону зубчатого парапета, извивающегося, словно змея.

– Еще бы. – Тэш согнул ноги и весь подобрался. – Я готов.

– Ты первый. Давай, пошел! – крикнула Мойя.

Юноша рванул вперед, упал, поднялся и побежал снова. Как только он миновал три крепостных зубца, Мойя последовала за ним. Ее качало из стороны в сторону, будто под ногами у нее было скользкое бревно, плывущее по бурной реке. Стену тряхнуло, и девушка чуть не полетела вниз.

Стена по-прежнему стояла, хотя сильно разрушилась. Каменные блоки подпрыгивали на месте. Несколько крепостных зубцов обвалилось. Когда Мойя добежала до середины пути, раздалось жуткое «дзынь-клац!» Девушка подумала, что сейчас стена рухнет, но та вновь устояла.

Тэш уже добежал до лестницы, однако не стал спускаться вниз. Он махал Мойе рукой, ожидая ее.

Стена снова дрогнула, и Мойю швырнуло от одного зубца к другому. Она сильно приложилась правым плечом, а потом левым боком, да так, что в глазах потемнело.

Мойя заставила себя идти дальше. Она не знала, откуда у нее взялись силы, – может быть, ей помогала Сури, а может, и сама Мари, или просто страх гнал ее вперед, – но ей наконец удалось добраться до лестницы, и они с Тэшем принялись поспешно спускаться во двор.

До земли оставалось пятьдесят футов, когда стена начала рушиться.

Однажды Сури попыталась поймать рыбу голыми руками. Она видела, как это делают медведи, и решила, что и у нее получится. Без длинных когтей ничего не выйдет, предупредила Тура, однако Сури ее не послушала. Она зашла по колено в ручей, как раз в том месте, где охотились медведи, и ухватила большого лосося. Рыбья чешуя скользила в ее руках как масло; лосось яростно извивался, пытаясь освободиться. Девочка прижала его к груди, но он оказался слишком увертливым, слишком большим, слишком сильным. После отчаянной схватки рыба выскользнула из рук, плюхнулась в реку и уплыла. В тот день Сури с разочарованием поняла – не все на свете ей под силу. То же самое она почувствовала и теперь, когда стена вырвалась из ее хватки и превратилась в груду битого камня.

Земля продолжала трястись – на ней не было рун, отвращающих магию. С другой стороны, Сури не могла применить Искусство, чтобы укрепить покрытые рунами камни, а потому приходилось использовать воздух вокруг стен. Едва ей удавалось заставить одну башню стоять спокойно, как другая тут же начинала шататься. Девочка пыталась утихомирить землю – у нее ничего не получалось.

Сури занималась только тем, что удерживала камни на месте, однако уже устала до предела. Битва за внешнюю стену измотала ее, руны мешали использовать Искусство, но она продолжала бороться с толчками, сотрясавшими укрепления. Казалось, этому не будет конца.

Наверное, оттого, что заклинателей много. Сури ощущала присутствие лишь одного миралиита – молодого фрэя. В нем чувствовалось нечто знакомое. Она уже видела этого юношу. Он был в Далль-Рэне. Он…

«Мост, – раздался голос у нее в голове. – Забудь про стены. Разрушь Грэндфордский мост».

Если бы эти слова были произнесены громко и взволнованно, она не обратила бы на них внимания, но тот, кто сказал это, говорил спокойно и уверенно, как и требуется в чрезвычайной ситуации.

Сури почувствовала, как сотни фрэев идут по мосту, – торопливо, словно опасаясь, что она их заметит.

Девочка отпустила башню, позволив ей рухнуть. Собрав все оставшиеся силы, она потянулась к тонкой полоске камня, стягивающей края глубокого ущелья. Мост тоже защищали руны, но Сури не требовалось прикасаться к нему. Уничтожать гораздо легче, чем сохранять. Единственное, что нужно сделать, – раздвинуть скалы.

Сури передвинула восточную скалу чуть южнее, а западную – чуть севернее. Потеряв опору, мост рухнул вниз. Девочка не видела это своими глазами, зато почувствовала необъяснимую легкость и услышала крики сотен фрэев, падающих в пропасть навстречу гибели.

Она приготовилась противостоять очередному удару миралиитов, однако ничего не произошло. Земля перестала трястись. Все стихло.

Сури открыла глаза, и ее взору предстала полуразрушенная крепость. Передняя часть Алон-Риста превратилась в груду камней и обломков дерева. Малькольм положил руки девочке на плечи и ласково сжал. Рядом стояли Роан, Падера, Тресса, Мойя, Тэш и Рэйт, и еще десятки незнакомых людей и фрэев.

Все, кроме Арион.