Книга: Веретено Бабы Яги. Большуха над ведьмами, святочные гадания, ритуальные побои и женская инициация в русских сказках
Назад: Глава 3. Снегурушка. Весенняя инициация
Дальше: Глава 5. Василиса Прекрасная. Осенняя инициация
Глава 4. Гуси-лебеди. Летняя инициация
Мораль против табу
«Гуси-лебеди» – одна из первых сказок, с которыми знакомятся дети.
Как и многие другие сказки, она содержит в себе отголоски обряда женской инициации. Два самых известных пересказа – Александра Афанасьева и Алексея Толстого – очень схожи; обработка Михаила Булатова (1913–1963) несет в себе новейшие веяния и опирается на привычную современному человеку мораль.
Сказка начинается с того, что родители уезжают и на какое-то время оставляют детей одних. Старшей дочери они наказывают следить за братцем, однако та «заигралась, загулялась», и мальчика уносят гуси-лебеди.
В иллюстрированных книгах главная героиня изображается маленькой девочкой, ненамного старше своего братца – вероятно, как раз из-за упоминания слишком увлекших ее игр. Но игры и хороводы были развлечением не только детей. Существовали самые разные игры для людей разных возрастов, в том числе для подростков и для взрослых. Впрочем, они носили скорее ритуальный характер: с их помощью определяли судьбу – Долю, старались обеспечить в будущем приплод скотине и хороший урожай, защитить окружающее их пространство от недоброжелателей.
Другими словами, можно сделать вывод, что героиня находится на пороге взрослой жизни.
На готовность девочки к обряду перехода указывают и другие признаки. Например, то, что Баба Яга и мышка, живущая в ее избушке, обращаются к героине со словом «девица». К тому же родители, перед тем как уехать, говорят ей: «Будь умницей, мы купим тебе платочек». Дело в том, что замужние женщины всегда покрывали голову и платок – одна их частей обязательного приданого дочери. Из этого следует, что героиня вошла в период половой зрелости, за которым следует инициация, а потом и разрешение на брак.
Иллюстрация Виктора Замирайло к сказке «Гуси-лебеди».
Российская государственная библиотека
На первый взгляд кажется, что к Бабе Яге девочка попадает, разыскивая братца, но с этим можно поспорить. Когда она возвращается домой и ее преследуют гуси-лебеди, защиты у реки, печи и яблони она просит только для себя: «Речка-матушка, спрячь меня». Заметьте, не «нас». Вероятно, братец появился в сказке гораздо позже – когда ритуал женской инициации был уже утрачен, – чтобы пояснить, зачем девочка отправилась в лес. Впрочем, еще вероятнее, что в этой сказке слились сразу два сюжета, но эти гипотезы не противоречат друг другу.
Иллюстрация Анатолия Неручева к сказке «Гуси-лебеди».
Российская государственная библиотека
По пути к Бабе Яге девочка встречает яблоню, речку и печь, которые предлагают ей отведать соответственно яблок, молока и пирогов (хлебов). Та отказывается, и для современного человека это выглядит странно: вкусив пищу, она могла бы узнать ответ на свой вопрос, то есть где найти избушку Бабы Яги. Почему же девочка поступила именно так?
Правильное поведение при инициации – одно из условий прохождения обряда. Это относится и к соблюдению табу. Отказываясь от пищи, девочка всего лишь следует правилам. У нее начались менструации, поэтому ей нельзя касаться ни плодовых деревьев (чтобы на них не напали черви), ни молока (чтобы оно не прокисло), ни огня (чтобы оно не погасло), ни хлеба (чтобы не испортить его, из чего напрашивается вывод, что в печи был ритуальный хлеб, ведь до обычного хлеба она бы дотронуться могла). Эти запреты, распространенные в Полесье еще в XX веке, специалисты успели зафиксировать в ходе этнографических экспедиций.
Яблоню и печь можно встретить в . Там действует поздний закон сказки с моралью: главная героиня по первой же просьбе достает хлеба из печи и трясет яблоню, что говорит о ее трудолюбии и отзывчивости. Ее сводная сестра ничего из этого не делает, и сказка с моралью называет ее лентяйкой.
В пересказе Михаила Булатова тоже присутствует этот момент: печь, яблоня и река помогают девочке как раз за то, что она откликнулась на их просьбы по дороге к Бабе Яге. История о гусях-лебедях в пересказе Владимира Даля имеет название «Привередница». Именно так называют персонажи главную героиню. Ее отказ от диких яблок, ржаного хлеба и киселя воспринимается не как знание табу, а как капризы ребенка, которому много потакали родители.
И печь, и молочная река, и яблоня находятся на территории Бабы Яги. Минуя их, героиня проходит начальный и завершающий этап инициации. За пределами этой территории гуси-лебеди уже не преследуют девочку.
Кровь и жертвы
Интересно, что испытание голодом девушка проходит в самое изобильное время года: летом – в начале осени. Созрели яблоки, овес (упоминается овсяный кисель по берегам молочной реки), сжата и обмолочена рожь.В сказках нигде не говорится прямо, что кисель был именно овсяным, но это можно предположить по ряду косвенных признаков. Именно он (и гороховый) был самым древним и повсеместно распространенным киселем на Руси.Овсяный кисель упоминается и в «Повести временных лет» – часть под условным названием «Сказание о белгородском киселе», относящаяся к «лету 997 года», когда печенежские послы были обмануты: жители Белгорода якобы черпали кисель из колодца, убеждая послов в том, что «их кормит сама земля» (это по аналогии с берегом молочной реки, который у обычной реки – земля).Жажда тоже непростое испытание для летнего периода. Так что в сказке идет речь не только о знании табу, но и об умении контролировать себя, обуздывать инстинкты. Именно этому и покровительствует Великая Мать – «воплощение всех психических структур, которые выше инстинкта». Она дарует жизнь исключительно через смерть, а перерождение происходит через страдание, боль и жертву.Жертва – основа жизни архаичного человека. Рубя дерево, он взамен что-то отдает лесу; охотясь на зверя – чем-то компенсирует его смерть. Зерно, которое вроде бы вполне мирно растет само по себе, на самом деле должно быть полито потом и кровью.Ключевые моменты женской судьбы связаны с кровью, и через них Великая Мать продлевает жизнь. Через эти сложные трансформации проходит лишь женщина: у нее наступают менструации, она вынашивает плод, роды сопровождаются потерей крови, после рождения ребенка у нее появляется молоко.Ученик Карла Юнга, психолог и писатель Эрих Нойманн в своем труде «Великая Мать» подробно останавливается на рассмотрении «кровавых трансформаций». Он приходит к выводу, что первобытные люди считали, что эмбрион образован из крови, а после родов кровь трансформируется в молоко.Кровь в жизни архаической женщины – основное магическое начало.По мнению Роберта Бриффо (1876–1948), специалиста по гендерной социологии, все запреты возникли из менструального табу и инициация изначально была исключительно женской мистерией и женским ритуалом. Мистерии, которые восприняли, переняли или отняли у женщин мужчины, легко узнать: во время этих служений мужчины носят женские одеяния.
Символика помощников
Разбирая символику печи, яблони и молочной реки, невозможно обойти стороной культурологические труды Мирчи Элиаде. По его мнению, инициация была необходима архаичному человеку, чтобы он «помнил», каким образом «умер», «воскрес» и вновь «родился». Неофит проходит через те же стадии, что и новорожденный, когда учится сосать грудь, есть твердую и зерновую пищу.
Изначально главная героиня сказки ведет себя как посвященная. Она знает табу и не нарушает известных ей запретов. При этом она уже проходит инициационные испытания голодом и жаждой, когда отказывается от плодов, хлеба и от молока из реки. Как раз испытание жаждой при мужской инициации в более поздней сказке о сестрице Аленушке не пройдет Иванушка.
Затем главная героиня встречается с Бабой Ягой (пока опустим подробности их встречи), возвращается домой и по пути снова минует яблоню, печь и молочную реку. Теперь, пройдя инициацию и как бы вернувшись во младенческое состояние, девушка вкушает молоко из волшебной реки, твердую пищу от яблони, зерновую – из печи.
Молочная река. Иллюстрация Анатолия Неручева к сказке «Гуси-лебеди».
Российская государственная библиотека
В целом сказка «Гуси-лебеди» полна многослойных символов. Здесь отражается не только течение жизни отдельного человека через переход от материнского молока к твердой, а затем к зерновой пище. Она также иллюстрирует развитие истории и всего человечества: яблоня представляет собой эпоху собирательства, а печь – переход к земледелию, употреблению в пищу зерна и аграрным ритуалам.
Всплывает в сказке и символика женской жизни. Яблоня здесь означает не только молодость и свежесть, то есть состояние главной героини, но и оплодотворяющее начало. В матриархальном сознании, тотемная это культура или аграрная, мужчину никогда не воспринимали как оплодотворителя. Беременность могла наступить от съеденной пищи, контакта с ветром, богами, демонами или духами, животными или птицами. Оплодотворяющее начало всегда было безлично, внеперсонально.
Это подтверждается тем, что яблоня и ее плоды упоминаются в свадебном фольклоре. Данное дерево, несущее в себе женскую символику, в свадебных песнях чаще всего художественным образом выражает взаимоотношения невесты и ее матери:
Уж ты, яблонь, ты, яблонь кудрявая моя,
Я садила тебя, надсадила себя,
Я садила, поливала, от мороза стерегла.
Уж ты, дочерь, ты, дочерь моя,
Я родила тебя, смертный час приняла,
Воспоила, воскормила, в чужи люди отдала,
В чужи люди отдала, тужить-плакать велела.
Садовая яблонька, садила я тебя,
Поливала для себя, для себя,
Не видала от тебя ни цветов, ни плодов,
Ни цветов, ни плодов, яблочек садовых.
По сеням, сеням, сеням новым
Тут ходила Машенькина матушка…
Откатилось яблочко,
Откатилось наливчатое
Прочь от яблоньки от кудрявые…
‹…›
Отошла моя доченька,
Отошла моя красавица
От батюшки и от матушки…
Последняя практически идентична плачу матери по умершему во младенчестве ребенку: «Как яблочко от яблони откатилось, так и ты от меня, мое дитячко, отделилось…»
Но наиболее созвучна сказке песня, которую пели девушки от лица невесты после обмена дарами между семьями и рукобитья:
Раскачалася грушица
Перед яблонькой стоючи.
Ах ты, яблонька, яблонька,
Ах ты, яблонька кудрявая,
Ты закрой меня, кудрявая…
Прощание девушки с девичьей волей, красотой (именно с ударением на первый слог) сопровождалось пением:
Погляжу я, красна девица,
Погляжу на свою красоту,
Вкруг чего она обвилася…
Аль вкруг яблоньки кудрявыя?..
Если ты обвилась, красота,
Вкруг яблоньки кудрявыя,
Мне житье будет хорошее,
Развеселое, богатое!
Если же красота в этой песне «выбирала» осину или березу, то это предвещало неудачную семейную жизнь.
Свадебный фольклор важен для изучения женской инициации сразу по нескольким причинам. Во-первых, он в полной мере сохранил многие архаические символы, а во-вторых, был завершающим, кульминационным моментом девичьей жизни. В нем зафиксирована символическая смерть невесты в родной семье, ее переход и рождение в новом социальном статусе в роде мужа.
В сказке «Гуси-лебеди» еще нет сведений о браке или беременности главной героини, но мы можем опереться на другую сказку, в которой фигурирует яблоня. В «КрошечкеХаврошечке» яблоня вырастает из костей тотемического предка девушки – праматери-коровы. Плод этого дерева Хаврошечка передает заезжему барину – и тот берет ее в жены.
Иллюстрация к сказке «Крошечка-Хаврошечка».
Крошечка-Хаврошечка, русская сказка. – Москва: Издание Товарищества И. Д. Сытина, 1918
Сказка подразумевает, что съеденный плод помогает воспроизвести на свет своего тотемического предка, и круг смертей и рождений замыкается.
Молочная река – самый прозрачный символ, символ материнства и вскармливания грудью. Но в сказках важна даже обычная река. Например, в сказке «Баба Яга» девочка, наученная котом, убегая от хозяйки избушки на курьих ножках, бросает на землю полотенце – и оно превращается в реку. Баба Яга остается на другом берегу и больше не преследует девушку. Вероятно, даже своим звериным чутьем она не может уловить след героини и потому не пробует преодолеть водную преграду в ступе. Река становится той границей, что отделяет мир предков, в котором временно пребывала девушка, от мира живых, куда она возвращается в конце.
Нельзя не отметить, однако, что в тех же свадебных песнях и причитаниях речная вода смывает девичью волю-красоту.
и выяснили, что это не только символическая матка всего рода, но и буквально могила предков, вместилище их душ. При этом печь рассматривается как символ не столько смерти, сколько перерождения, воскрешения, бесконечного цикла смертей и рождений. На архаичность сказки «Гуси-лебеди» указывает один интересный признак: главная героиня добровольно делает то, чего пытаются избежать герои позднейших сказок, – сама забирается в печь и садится «в самое устьице».
Стоит отметить, что вся символика помощников в сказке «Гуси-лебеди» – женская, матриархальная.
• Яблоня – это мировое древо, женское дерево.
• Молочная река – женское начало.
• Печь – символ поддержания огня и связи с предками, причем этими процессами управляет тоже женщина.
Здесь нет ни малейшего намека ни на охоту, ни на мясную пищу.
Особый банный мир
Во многих историях с участием Бабы Яги фигурирует баня. В сказке «Гуси-лебеди» мышка предупреждает героиню:
– Баба-яга пошла баню топить. Она тебя вымоет-выпарит, в печь посадит, зажарит и съест, сама на твоих костях покатается.
В сказке «Баба Яга» она сама приказывает работнице:
– Ступай, истопи баню да вымой племянницу, да смотри, хорошенько…
В сказке «Царевна-лягушка» Иван-царевич на вопрос Бабы Яги, что привело его в ее лес, говорит:
– Ах ты, старая хрычовка! Ты бы прежде меня, доброго молодца, накормила-напоила, в бане выпарила, да тогда б и спрашивала.
А находчивый Андрей-стрелок из сказки «Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что» отвечает хозяйке лесного дома:
– Что ты, старая Баба-яга, станешь есть дорожного человека! Дорожный человек костоват и черен, ты наперед баньку истопи, меня вымой, выпари, тогда и ешь.
Под баней в сказках понимается не просто пространство для омовения. В крестьянском быту она выполняла множество функций. Это был и овин, и место переработки льна, когда его чешут и треплют. В бане собиралась молодежь на «беседы», а девушки – для гаданий, или ворожбы. Иногда она служила даже жильем. Гигиенические функции бани имели и лечебный характер. Но в контексте сказок о Бабе Яге главное, что в бане совершались религиозно-магические обряды. Ритуальная баня была обязательной частью любого переходного действа: родильного, свадебного и похоронного. Даже дрова для обрядовой бани требовались особые: не спиленные, не срубленные, а сломанные или доставленные водным течением.
Иллюстрация Анатолия Неручева к сказке «Гуси-лебеди».
Российская государственная библиотека
Все пространство бани виделось сакральным, и это накладывало на человека некоторые запреты. Того, кто хвастался, что в полночь может принести хоть камешек с печи-каменки, ждали испытания или суровое наказание. Нельзя было пить в бане воду, приготовленную для мытья. Считалось, что вошедший в баню человек находится одновременно в двух мирах: в мире людей и в мире предков, – что полностью соответствует прохождению инициации на территории Бабы Яги. К тому же некоторые испытания неофитов, вероятно, проводили не в жилом помещении, а в бане. Косвенно это подтверждают поверья, будто вода в бане может превращаться в молоко и кровь (реже в вино).
Несколько признаков роднит баню и пространство Бабы Яги, где происходит обряд перехода.
1. Территория Бабы Яги находится далеко от человеческого жилья, баня строилась всегда в удаленном от дома месте.
2. Считалось, что там и там происходят некие магические действия – гадания, встречи с духами. У Бабы Яги девушки получают магические знания (как превратить гребень в лес, а полотенце – в реку). Святки, ночи накануне Ивана Купалы, Петрова дни и Крещения считались благоприятными для того, чтобы пойти в баню для гаданий и магических действий, которые сделают девушку более привлекательной, помогут ей найти жениха и быстрее выйти замуж.
3. В избушке Бабы Яги ребенок проходил символическую трансформацию, там осуществлялся магический обмен дитя на взрослого человека. Тема обмена есть в поверьях, связанных с баней, когда баенник может похитить маленькую девочку и растить ее до совершеннолетия, а женщине подбросить своего ребенка.
4. О ритуальной дефлорации во время инициации уже было сказано. Относительно бани, в которую идет девушка перед замужеством, существует точка зрения, согласно которой мы имеем дело с древним обрядом, когда невеста отдает свою девственность духу своего рода или тотему, после чего и получает разрешение и право на устроение брака.
5. Нахождение в избушке Бабы Яги – это всегда испытание. Испытание баней есть в сказке «Иван Быкович»; пройдя его с помощью одного из своих спутников, главный герой получает право на брак с царицей – Золотые кудри.
Перед вступлением в брак невеста обязательно посещала баню, и это действие несло магическую нагрузку. Например, карельская невеста в бане прощалась с «девичьей волей». Войдя в помещение и пока не раздеваясь, она причитала, прося «волю» помыться и попариться. После омовения «воля» превращалась в птицу – утку или лебедя – и улетала. Таким образом невеста оставляла свою «волю» и девичью душу в родной семье, где баня выступала святилищем. Исследовательница фольклора Неонила Криничная (1938–2019) считала банные ритуалы, связанные со свадьбой, «рудиментом мотива женских инициаций».
Гуси и лебеди
Гуси-лебеди – интереснейший элемент сказки. По сюжету они похищают мальчика, а потом преследуют девушку. Но как они связаны с Бабой Ягой и почему?
В мифологии многих славянских народов водоплавающая птица присутствовала при сотворении мира, а кое-где даже помогала божеству: именно она нырнула в глубокие воды и принесла землю в клюве, из которой и возникла суша. Часто этой птицей называют гоголя, реже – гагару. Существует также ряд сказок, где Сатана превращается в птицу, ныряет и достает землю со дна океана, чтобы Бог мог сотворить из нее сушу; но он отдает Богу не всю землю, а из того, что утаил, делает овраги, горы и буераки. По отношению к главной героине они становятся оплодотворяющим началом. В античной мифологии гусь – птица бога плодородия Приапа, а лебедь – птица Зевса, в этой форме он оплодотворяет Немезиду и (или) Леду. В некоторых версиях мифа в гусыню преобразилась Немезида, чтобы снести яйцо от Зевса-лебедя, и из яйца на свет появились Елена и братья Диоскуры. Любопытно, что миф и сказка в этом случае невероятно близки. Древние греки почитали Немезиду как богиню возмездия, которая карает за нарушение общественных и нравственных порядков. А в славянских сказках устанавливала табу и следила за их соблюдением Баба Яга.
Летящей на гусе изображалась Афродита, и неспроста: в Античности он олицетворял сексуальность. В Древнем Риме гуси считались покровителями счастливого брака, так как это моногамные птицы, а гусыни откладывают яйца непрерывно. Именно эти птицы жили при храме Юноны и даже, как гласит легендарное предание, спасли Рим.
По Эриху Нойманну, Госпожа зверей – а это один из эпитетов, которыми наделяют Великую Мать, – очень часто крылата. Образ женщины-птицы (лебедушки или гусыни) перешел из архаики и древности в раннесредневековую эпоху переселения народов и на европейской территории воплотился в Перхте, известной как «Перхта с большой ногой». Ее имя обозначает «прекрасная», «белая», «сияющая». Нога у нее одна, и та либо гусиная, либо лебединая. Изначально ее представляли красивой молодой женщиной, а под давлением христианства – морщинистой старухой в белых одеждах. У Якоба Гримма (1785–1863) Перхта была персонажем в белых одеяниях, который следит за прядением и вязанием, то есть за работой с нитями. Он же полагал, что сказку о Перхте предваряет миф о лебединой деве, которая оставила после себя богатое наследие. Ученый-германист Артур Томас Хатто (1910–2010) считал миф о лебединой деве одним из древнейших в истории человечества. Согласно ему девушка может быть и человеком, и птицей; она становится волшебной супругой героя (мотив брака с тотемом), если он выкрадет ее оперение, но она же может покинуть его, если он не соблюдает поставленные ею условия.
Леда и лебедь. Картина Александра Нюласси.
Slovenská národná galéria, SNG
Кстати, именно образ девы воплотился в уже упомянутых персонажах Леды и Афродиты. Можно также вспомнить лебединых дев среди валькирий и лебедей Аполлона, Лыбедь (сестру Кия, Щека и Хорива) из легенды об основании Киева, Авдотью Лебедь Белую – жену богатыря Потыка из северно-русских былин и позднейшую Царевну Лебедь у Александра Пушкина (1799–1837) из «Сказки о царе Салтане».
Баба Яга и Перхта следят за соблюдением запретов. Последняя вспарывает животы ленивым детям, нерадивым слугам и тем, кто в ее дни ест недозволенную пищу (что-либо помимо каши и рыбы). Вспарывание живота опять же отсылает к ритуальным действиям при инициации. Память об этом действии осталась, например, в сказках «Красная Шапочка» и «Волк и семеро козлят», где волку в финале разрезают живот, а оттуда появляются, в зависимости от сюжета, козлята или девочка – то есть дети, прошедшие посвящение. Исследуя мифологического и литературного Эдипа, Владимир Пропп сравнивает его проколотые в младенчестве ноги с вариантами нанесения следов, остающихся от временной смерти – инициации. Он приводит в пример слова: «…разрезали ему пузичко, взяли досточку, обклали его подушками, спустили его на реку…». Как видно из цитаты, здесь тоже фигурирует рана на животе. Сюда же можно отнести шаманские практики посвящения, о чем подробно писал этнограф и религиовед Мирча Элиаде в своем исследовании «Шаманизм. Архаические техники экстаза». После обряда перехода шаманы помнили, что им расчленяли тело, доставали внутренности и заменяли их на новые.
Баба Яга и Перхта во многом идентичны, и их образы кое-где дополняют друг друга:
Баба Яга живет на границе миров, ее ноги разные, она проводит обряд инициации, который мог окончиться смертью неофита. Может быть, именно отсюда пошли всем известные поговорки о ногах? «Одна нога здесь, другая – там» (одна – в мире живых, другая – в мире мертвых); «Одной ногой в могиле» (мире мертвых).
Раннее европейское Средневековье сохранило «птичьи» прозвища знати. Мать Карла Великого Бертрада Лаонская (VIII век), вероятно из-за косолапости, носила прозвище Большая Нога или Гусеногая. Современники ее считали волшебницей и воплощением Перхты, в том числе потому, что она была хорошей рассказчицей. Эдита Лебединая Шея (XI век) была конкубиной короля Гарольда II Годвинсона. У них уже было несколько детей, когда он официально женился на другой даме. Несмотря на это, Эдита была в числе тех, кто сопровождал Гарольда на битву при Гастингсе (1066 год). Вместе с матерью короля она наблюдала за эпическим сражением, в то время как его супруга выехала в Честер. Эдита Лебединая Шея осталась в народной памяти как женщина, опознавшая изуродованное тело короля Гарольда после битвы. Для нас она интересна еще и тем, что ее дочь Гита вышла замуж за князя Владимира Мономаха (1053–1125). Ее прозвище некоторыми исследователями и популяризаторами исторической науки считается результатом путаницы. Изначально на староанглийском ее звали Эдита Нежный Лебедь (Ealdgȳð Swann hnesce), но изменения языка после Нормандского завоевания привели к тому, что Swann hnesce преобразилось в Swann hnecca, то есть в Лебединую Шею.
В Новое время, точнее в XVII веке во Франции и в XVIII веке в Англии, появилась матушка Гусыня. Сказки и стихи об этом персонаже стали классическими, в Европе они знакомы всем детям и взрослым. Матушка Гусыня изображается то женщиной, сидящей на гусе, в одиночестве или в компании малышей, то гусыней в чепце в окружении детей. В английском сборнике стихов 1909 года оба изображения матушки Гусыни очень интересны: на обложке она с метлой в руке летит на гусе, а на корешке сидит в корзине, как в ступе, и тоже держит метлу. На обеих иллюстрациях она невероятно похожа на Бабу Ягу.
Обложка книги «Песни матушки Гусыни» с иллюстрациями Чарльза Фолкарда. 1909 г.
Walter L. Edna; Folkard, Charles James. Mother Goose’s nursery rhymes, 1919
Как мы упоминали в начале главы, сюжет сказки «Гуси-лебеди» можно разделить на два. И для мальчика, братца главной героини, птицы Бабы Яги выступают переносчиками души.
Вера в тесную взаимосвязь водоплавающих птиц с живущими и умершими уходит в глубину веков. В срубной культуре (археологической культуре, относящейся к периоду развитой бронзы и характерной для лесостепи и степи европейской части бывшего СССР) детей, умерших до прохождения посвящения, хоронили, обложив скорлупой, чтобы птицы быстрее заметили и забрали их души, а сами дети быстрее переродились и вновь появились на свет.
У белорусов до ХХ века Млечный Путь назывался Гусиной Дорогой, о чем пишет Тимофей Авилин, научный сотрудник Центра белорусской культуры, языка и литературы. Он также приводит в пример созвучные по смыслу названия Млечного Пути у других народов: у литовцев он называется Pauksciu kieles (Птичий Путь), у эстонцев – Linnu-tee-rada (След Птичьего Пути), башкиры именуют его Коз Юлы (Гусиный Путь), финны – Linnunrata (Птичий Путь). По поверьям восточных славян, именно по нему на тот свет уходят покойные. Еще говорили, что перелетные гуси и лебеди, возвращаясь по весне на старые места, могут принести весточку от умерших предков.
В песне из обряда похорон Костромы (это проводы весны), где люди просили у предков дать земле плодородия, главный персонаж называется либо по имени, либо лебедушкой:
Была Кострома весела,
Была Кострома хороша!
Кострома-Костромушка,
Наша белая лебедушка.
На общеславянском пространстве до XII века были широко распространены привески в виде водоплавающих птиц (гусей, уток, лебедей). Их образы связаны с дохристианскими представлениями о месте, куда уходят души: ирий, вырий, ирий, рай. А на Русском Севере до начала ХХ века была распространена деревянная посуда (чаши, чарки, солонки) в виде уток или лебедей. Все эти предметы наделялись обережными свойствами и символизировали защиту предков.
То, что гуси-лебеди «забирали» детей, хорошо видно из примера в статье лингвиста и филолога Татьяны Михайловой (р. 1956):
…На острове Рюген существует поверье, что, если сразу после родов ребенок умирает, это объясняется тем, что его унес лебедь; во время родов отец ребенка идет к особому «лебединому камню» и бьет по нему палкой, отгоняя лебедя…
Иллюстрация Елены Поленовой к сказке «Сынко Филипко».
Российская национальная библиотека
В других сказках гуси-лебеди спасают мальчика от пожирающей функции Бабы Яги – таковы, например, «Сыночек Лутонюшка», «Терёшечка» и «Сынко Филипко». Там эти птицы уносят героя домой, прочь от Бабы Яги – или от ведьмы, как в примере ниже:
Ивашко… смотрит: летят гуси-лебеди; он и просит их:– Гуси мои, лебедята,
Возьмите меня на крылята,
Понесите меня до батиньки, до матиньки;
У батиньки, у матиньки
Пити-ести, хорошо ходити!Лутонька закричал жалобным голосом: «Ах вы, гуси, ах вы, лебеди! Прилетите ко мне, вырвите по перышку». Гуси-лебеди прилетели, вырвали у себя по перышку, сделали два крылышка и дали Лутонюшке; Лутонька взял и улетел от ягой-бабы к отцу, к матери…«Гусь-лебедь ты мой [говорит главный герой гусенку], возьми меня, посади меня на крылышки, донеси меня к отцу, к матери; там тебя накормят-напоят и чистой водицей обмоют». Сжалился защипанный гусенeк, подставил Терёшечке крылышки, встрепенулся и полетел вместе с ним.
В книге Сельмы Лагерлёф (1858–1940) «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями» (1906) мальчик обижает духа своего дома – томте, и тот заколдовывает главного героя, делая его крохотным и уязвимым. И только пройдя множество испытаний, мальчик меняется – взрослеет, после чего томте возвращает ему первоначальный облик. Эта история хоть и была написана как увлекательный учебник географии Швеции, но в своем сюжете опирается на архаические символы.
В российских учебниках XIX века, изданных для народного просвещения, приводилось короткое стихотворение, напоминающее слова героя из сказки «Ивашко и ведьма»:
Гуси мои, лебеди,
Возьмите меня на крылышки,
Понесите меня к батюшке
И к родной матушке.
У батюшки и у матушки
Пить и есть хорошо,
И расти хорошо.
Таким образом, гуси-лебеди не только похищали детей, как об этом говорилось в одноименной сказке, но и, как переносчики душ, приносили их будущим родителям. Поскольку характеры Перхты и Бабы Яги идентичны, можно сделать вывод, что обе они были хранительницами душ детей, рожденных мертвыми до срока или умерших во младенчестве (до прохождения инициации). Так что в тех сказках, где гуси-лебеди «спасают» мальчика от Бабы Яги, скорее всего, представлен образ принесенного в семью ребенка. Ведь мать Терёшечки, который подоспел как раз к блинам, не узнаёт его голос.
Можно еще вспомнить сказку о Гензеле и Гретель: когда дети возвращаются домой с сокровищами ведьмы, они просят уточку перевезти их через реку. Здесь совмещаются символ реки как границы между мирами и символ водоплавающей птицы, которая приносит детей или возвращает их в родной дом.
Иллюстрация Карла Оффердингера к сказке «Гензель и Гретель».
Koninklijke Bibliotheek
Заговоры и обрядовые песни
Самый простой заговор, который знают и слышали все, связан с гусями-лебедями. Как союзники Бабы Яги, они способны не только принести в семью ребенка, но и позаботиться о его здоровье:
С гуся – вода,
С лебедя – вода,
А с Ефима – худоба!
Святочные гадания, во время которых девушки стремились узнать, выйдут ли они вскоре замуж, сопровождались песнями о том, как «Гуси-лебеди летели, / Чисто золото ронили». Как и во время Святок, на Масленицу колядки сопровождались песнями о гусях и лебедях, несмотря на то что эти птицы еще не прилетели:
Напала пороша снегу беленького:
Как по этой по пороше
Гуси-лебеди летели – колядовщики, недоросточки…
«Птичьи» мотивы всегда присутствовали в обрядовых песнях. Например, на девичнике пели:
– Вы где, гуси, были?
Вы где побывали?
Где спали-ночевали?
– Мы были у княгини,
Побывали у первобрачной…
На девичнике, при прощании с красотой вспоминали такую песню:
Вы красуйтесь, мои родимые сестрицы,
Сколько я, млада, красовалася
У родимого своего батюшки,
У родимой своей матушки,
У братцев-то, ясных соколов,
У сестриц-то, белых лебедушек!
Если вам эта красота не глянется,
Отдайте вы эту красоту
Моему-то братцу родимому.
Красота – это один из символов юности и образ девичества. Она представлялась в образе антропоморфного существа, которое сопровождает девушку от начала ее девичества и до замужества. С красотой связаны привольное житье в доме отца, забота матери, восхищение окружающих молодостью и красотой юной девушки. Кроме того, этот символ включал в себя понимание принадлежности к группе девушек, а также девичьей чести, которую берегли. Считалось, что накануне венчания красота превращается в птицу и навсегда покидает девушку. В бытовом, материальном выражении красота понималась как лента, венец (или другой головной убор) или атрибут, который могли носить только незамужние. На девичнике, частью которого было прощание с красотой, вступающая в брак крестьянка передавала этот предмет подруге или сестре.
Лебедушками, кстати, называют незамужних сестер невесты:
Я отдам-то, отдам свою красоту
Я лебедушке своей сестрице,
Я голубушкам подруженькам.
Проводы невесты на венчание сопровождались пением, и новобрачная изображалась лебедью, жених – гусаком, а его семейство – гусиной стаей, куда переходит девушка:
Отлетела лебедь белая
Что от стада лебединого,
Приставала лебедь белая
Что ко стаду гусей серыих.
Гуси стали лебедь щипати,
Лебедь начала кричати им:
«Не щиплите, гуси серые,
Не сама я к вам, лебедушка,
Залетела – не охотою:
Занесло меня погодою,
Что погодушкой ненастною…»
Свадебный фольклор насыщен образами этих водоплавающих птиц:
Да из-под той-то тучи грозноей,
Да из-под той-то непроносноей
Вылетало-то стадо гусей,
Да стадо гусей – серых утичек.
Да во черных гусях – серых утицах,
Во черных гусях – серых утицах
Да замешалась лебедь белая.
Во время этнографических экспедиций отмечалось, что плачи обязательно сопровождались действием. Причитая, исполнительница могла неожиданно взмахнуть руками и упасть на колени и локти (часто невесты разбивали их в кровь), прижав лицо к полу. Резкие падения, крики и плач также свидетельствуют об изображении символической смерти невесты. Весь комплекс действий – слезы при произнесении слов, движения, травмы – говорил о том, что невеста не просто плачет, а убивается, и это старое слово хорошо отражало происходящее.
Царевна Лебедь на иллюстрации Валерия Курдюмова к «Сказке о царе Салтане» А. С. Пушкина.
Российская государственная библиотека
В величании тысяцкому, кем обычно был либо дядя, либо крестный жениха, человек уважаемый и желательно состоятельный, упомянута еда на свадебном столе:
Ты сидишь все под образом.
Спросим: «Кушаешь ли ты, тысяцкой,
Удалой добрый молодец,
Что ли Федор ты все Павлович?» –
«Уж я кушаю, кушаю
Я гусятину, гусь с перцом,
Лебедятину, гусь с чесноком…»
В жизни это ритуальное блюдо заменялось более доступной курятиной, но как символ оставалось в песнях.
Упоминаются лебеди и в русских загадках: «Белый лебедь никем не рушен (не резан. – О. Я.), а всяк его кушал». Ответ – материнская грудь.
В южных областях на Масленицу была популярна игра в хождение гусем (гужом). Люди, в основном молодежь, цеплялись друг за друга и шли гуськом, стараясь не «потерять» идущего спереди. Ведущий вел остальных зигзагами, забирая то в одну, то в другую сторону. Из-за этого цепочка теряла устойчивость и могла рассыпаться. Кто-то даже падал, но задачей игры было как раз сохранить целостность поезда. Такие игры напоминают о сказке «Золотой гусь» из сборника братьев Гримм, где персонажи, с одного касания прилипнув друг к другу, ходят цепочкой за главным героем.
* * *
Гуси-лебеди появились в сказках, где главным героем может быть как девочка, так и мальчик. С мотивами инициации, оставшимися в повествовании, связаны сюжеты прохождения испытания и благополучного возвращения домой. Многие моменты, характерные для рассмотренной в главе сказки, – гуси, лебеди, яблоня – встречаются в свадебном фольклоре, что свидетельствует об устойчивом укоренении этих символов в народном сознании.
Назад: Глава 3. Снегурушка. Весенняя инициация
Дальше: Глава 5. Василиса Прекрасная. Осенняя инициация
