Книга: Веретено Бабы Яги. Большуха над ведьмами, святочные гадания, ритуальные побои и женская инициация в русских сказках
Назад: Глава 2. Морозко. Зимняя инициация
Дальше: Глава 4. Гуси-лебеди. Летняя инициация
Глава 3. Снегурушка. Весенняя инициация
Рождение героини
У Снегурочки в фольклоре необычная судьба. Героинь с таким именем было несколько. Одна вдохновила Александра Островского (1823–1886) на создание пьесы, а другая, которой менее ста лет – совсем девочка по сказочным меркам, – стала внучкой Деда Мороза и любимицей детей. Но мы вспомним ту, которая попала в избушку Бабы Яги, а не ту, что растаяла, перепрыгнув через купальский костер.
Снегурушка – главная героиня нижегородской сказки в пересказе Ивана Худякова (1842–1876) – особенное дитя. Она не была рождена: старик принес старухе ком свежевыпавшего снега, а та скатала шар и положила его в печку.
Печь, как упоминалось, была особенным местом – центром крестьянской избы. Считалось, что в ней обитают души предков, а на специальной печной полке стояли горшки с их прахом и костями. Во многом печь служила посредником в общении с «дедами» и миром, куда нет дороги живым. Человек, ищущий без вести пропавшего родственника, кричал в печную трубу, чтобы по особым знакам понять, жив тот или нет. Давая согласие на брак, девушка ковыряла побелку и глину печи в своем доме, таким образом отделяясь от родного очага. Молодая невестка, первый раз придя в дом родителей мужа, могла шепнуть в печь заветные слова, чтобы «до века» свести свекров в могилу, поэтому традиционно печь от нее заслоняла своей спиной свекровь.
Получается, что в сказке бездетная пара обратилась за помощью к прародителям и те им не отказали. На следующее утро старики достали из печки дитя и в одночасье стали родителями. Чтобы новая семья признала ее, девочка просит накормить ее блинами.
Блины упоминались в сказке «Морозко». Когда мачеха ждала падчерицу, а потом и свою дочь из леса, она пекла блины. Иногда даже в сказке их называют поминками по падчерице, ведь старуха была уверена, что девушка погибла. В то же время она ожидала, что дочь вернется живой, и тем не менее опять готовила блины – а значит, дело совсем не в «поминках». Скорее всего, это были те блины, без которых не обходились календарные обряды, гадания и свадебные ритуалы.
Например, на Святки девушки пекли блины, а потом по очереди каждая со своим блином выходила на улицу. У первого встречного мужчины спрашивала его имя, и считалось, что так и будут звать жениха. На Крещение семья узнавала, каким будет год: для этого мать пекла блины, один остужала, давала ребенку, а тот делал из него маску, выкусывая отверстия для глаз и рта, потом выходил на крыльцо и прислушивался. Дома он должен был сказать, что услышал: лай собаки, стук, крики или песню. В зависимости от услышанного семья решала, будет ли год хорошим или не очень. Вполне может быть, что блины в сказке – для будущего гадания, чтобы узнать имя или просто сделать прогноз на будущее.
В сказке «Снегурушка», наоборот, сама главная героиня просит покормить ее блинами, и старуха тут же исполняет ее просьбу. И дело не в желании угодить долгожданному ребенку или вкусно его накормить. Любое соприкосновение с потусторонним миром, где обитают предки, давало повод помянуть их и попросить защиты. Блины отлично подходили и для поминального обеда, и для того, чтобы пришедший из мира мертвых через пищу приобщился к миру живых. По той же причине ряженых, которые изображали дедов-предков, кормили блинами после того, как они заканчивали ходить по домам и окунались в прорубь, то есть когда они возвращали себе человеческий облик и свое настоящее имя.
Крестьянские дети зимой в избе. Иллюстрация из книги Е. А. Покровского «Физическое воспитание детей у разных народов, преимущественно России».
Российская государственная библиотека
Жизнь в девочку Снегурушку вдохнули предки, поэтому, как и любой «искусственный» ребенок, она начинает расти не по дням, а по часам. Проходит всего несколько месяцев – и она становится невестой.
Вместе с подружками она идет в лес по ягоды и попадает в избушку Бабы Яги. Но войти в лесное жилище не так просто. Здесь мало ступить на крыльцо и толкнуть дверь. Как и во многих других сказках, должны прозвучать особые слова: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, а к нам передом». И только когда избушка повернется, в нее можно будет войти. Об этой особенности писал Владимир Пропп. Избушка стоит на границе между двумя мирами: обычным человеческим, живым, и священным магическим, мертвым. И повернуть ее, расположить к себе можно только словом, имеющим даже большую силу, чем последующие окропления или жертвоприношения. Именно в такой уединенной избушке совершался обряд посвящения.
В избушке Бабы Яги девушкам предлагают кашу. Как и блины, это ритуальная пища. Съесть дома блины Снегурушке было нужно, чтобы утвердиться в мире живых; но эта территория – мир мертвых, и каша не только основа рациона в крестьянских семьях. Кашей называется кутья – особая еда, которую на поминках выставляют в общей миске, как символ общей Доли. К поминальной пище ее можно отнести уже потому, что Баба Яга называет ее «своей кашей» и в нее входят «шелуди с рук», то есть часть ее тела.
Фольклорист и филолог Софья Агранович и специалист по первобытной культуре Эдуард Тайлор (1832–1917) считают, что первой в истории человечества поминальной пищей был сам покойник. В глубокой древности люди думали, что, съедая убитую птицу или животное, усваивают их качества: быстроту, неустрашимость, ловкость. Но каннибализмом гоминиды никогда не увлекались. Только когда человек умирал или погибал, его символически «вкушали» родственники и близкие, стремясь перенять его лучшие качества, такие как, например, смелость или ум. И даже они не стремились употреблять в пищу плоть другого человека – лишь изображали поедание.
Кутья, с которой много позже стали начинаться поминки, символизирует мертвое тело. В наши дни к ней тоже приступают не сразу, неохотно, через паузу после приглашения хозяев, и первый шаг, как правило, делает старейшая за столом женщина.
Отвращение к мертвому телу на физиологическом уровне обусловливало табу на контакт с ним. Во многих примитивных культурах к покойнику не прикасались (погребали его жрецы, которые потом проходили очищение), все его вещи уничтожали или хоронили вместе с ним. Хижина умершего – когда строили в основном примитивное жилье – пустовала, пока через несколько месяцев не разваливалась на части – и только тогда на этом месте можно было снова селиться и жить. Людьми двигал страх перед неведомыми силами, защищавшими небогатое имущество умершего – его одежду и вещи, которые помогали ему охотиться или добывать пищу каким-то иным способом.
В древности вместе с покойником уже хоронили некоторые его сокровища, а еще собак, лошадей и рабов, чтобы он мог и в загробном мире вести привычный образ жизни. Впрочем, к тому времени старые ритуалы вместе с табу на контакт с мертвецом ушли в прошлое, и наследников или расхитителей гробниц уже ничто не останавливало.
Надо отметить, что мертвым отвратителен запах живых точно так же, как живым неприятен запах мертвеца. Баба Яга часто выражает отвращение словами: «Фу, фу, фу, русским духом пахнет». Причем когда человек поел и попил в ее избушке, отвращение проходит: теперь он уже полностью на ее территории, но это касается сказок, где главный герой – мужчина. Женщины знают запреты и избегают принимать пищу в заповедном доме. Так и в сказке: когда Баба Яга кормит девушек, подружки складывают еду в рукава и потом легко отдают ее обратно. Снегурушка же, не знавшая, как правильно себя вести, съела все «шелуди» и поэтому вынуждена остаться в лесной избушке, в мире мертвых.
Табу на еду прослеживается и в сказке о девушке и медведе «Медведко, Усыня, Горыня и Дубыня – богатыри». Из репки, положенной в печь, у стариков получается дочь, которая вырастает и уходит в лес с подружками. Там они набредают на избушку, чей хозяин, медведь, дает им кашу и говорит: «Кушайте, хорошие-пригожие! Которая есть не будет, тоё замуж возьму». Это однозначный запрет на вкушение пищи в ритуальном доме. Девушки едят предложенную кашу, и хозяин выпроваживает их. Репка, по всей видимости, не притрагивается к каше, становится женой медведя и рожает от него сына.
Соблюдение условий медведя, испытание голодом для героини – признак ее физической и умственной зрелости и бесстрашия перед партнером и грядущим браком. Признак того, что она знает и понимает запреты, установленные в обществе.
Козлы и петухи
В сказке увести Снегурушку от Бабы Яги пробуют петух и бычок.
Петух здесь появился неспроста. Именно первый петушиный крик возвещал об окончании инициационных испытаний, а позже стало принято считать, что он способен прогонять нечистую силу. Петухов приносили в жертву Перуну, и по их пению вожди гадали на исход предстоящей битвы. Петух был упомянут в сказке «Госпожа Метелица» братьев Гримм: сидя на воротах, он сообщал, что одна девушка возвращается домой с богатыми дарами, а другая – в смоле. Вероятно, в сказке «Снегурушка» эта птица на самом деле не пыталась отвести девушку домой, а возвещала о том, что она прошла испытание и стала взрослой.
Иллюстрация Бориса Зворыкина к «Сказке про Марью Моревну».
Российская государственная библиотека
След в след
В погоню Баба Яга пускается в ступе и с помелом. Не просто так она вне дома пользуется помелом, которое часто в позднейших пересказах называют метлой. Магия и записи о колдовских делах говорят, что достаточно вынуть след человека из земли, чтобы навести на него порчу, лишить его воли, подчинить его себе.В былине о Добрыне и Марине говорится о том, что колдунья, чтобы отомстить богатырю за разбитое зеркало, вырезает его следы и привораживает:Разжигает дрова палящатым огнем
И сама она дровам приговаривает:
«Сколь жарко дрова разгораются
Со темя следы молодецкими,
Разгоралось бы сердце молодецкое
Как у молода Добрынюшки Никитьевича…»Считалось, что ведьмы могут взять кусок земли с хорошо отпечатавшимся в ней следом, сказать какие-то слова и положить его либо в гроб к покойнику – и тогда человек быстро умрет, либо в печь – и тогда жертва будет медленно угасать, сохнуть.Баба Яга хоть и живет на границе миров, но опасается человеческого коварства, поэтому помелом заметает следы. Серьезное отношение к негативным магическим действиям прослеживается и в исторических документах. В присяге на верность царям Борису Годунову, Василию Шуйскому и Михаилу Федоровичу Романову были слова о том, что приносящий клятву не будет посылать никакого лиха по ветру и «следу не вынимать».
В одном из вариантов сказки девушку приводит домой лиса. В награду родители дарят той мешок, но вместо курицы в мешке оказывается спрятана собака, которая загнала лисицу обратно в густой лес. Александр Потебня считал, что лиса здесь и есть сама Баба Яга (как и в сказке «Кот и петух»), но сложно сказать, насколько это похоже на правду. Обычно, чтобы неофит вернулся домой, Баба Яга дает ему путеводный клубок или череп со светящимися глазницами, но отводить его самой… Скорее всего, она доходит с ним до определенной границы. Особенно хорошо это прослеживается в сюжетах, где есть мотив преследования героинь: в сказках «Баба Яга», «Гуси-лебеди» и тех, что мы рассматриваем в этой главе.
Необычные проводы после прохождения посвящения описываются также в приведенной в предыдущей главе песне о лесной избе, где девушка молола рожь:
Взяла меня мати за правую руку,
Повела меня мати за темные лесы,
За темные лесы, за крутые горы,
За крутые горы, за быстрые реки…
А я лесы шла со свечами,
А я горы шла со трубами,
А я реки плыла со слезами…
Снегурушка и лиса. Иллюстрация Виктора Пятакова из серии «Русские народные сказки». Екатеринбургский музей изобразительных искусств.
Екатеринбургский музей изобразительных искусств
Прежде чем обратиться к образу персонажа, которому удалось увести девушку из лесной избушки, необходимо рассмотреть еще одну историю. Со сказкой «Снегурушка» во многом схожа сказка «Бычок – черный бочок, белые копытца». Девушка уходит с подружками в лес, там ее хватает и приносит в свою избушку Баба Яга. В архаическом понимании похищение приравнивается к смерти, то есть главная героиня пребывает на территории мертвых, как и Снегурушка. Но вот Баба Яга здесь изображается нетипично для женской сказки. Нюрочка-девчурочка жалуется на нее: «…она меня досыта не кормит, бранит-ругает, целый день работать заставляет». Еще упоминается обязательное прядение – по всей видимости, шерсти.
Этюд Алексея Корзухина к картине «Крестьянские девочки в лесу».
Екатеринбургский музей изобразительных искусств
Когда мимо избушки идут стада: овцы и баран, козы и козел, коровы и бык, – баран и козел предлагают героине пойти с ними. Но Баба Яга каждый раз нагоняет беглянку и возвращает ее, как вернула сбежавшую с петухом Снегурушку.
В других версиях сказки упоминались также волк и медведь. Все это персонажи мужского пола, и за образами этих животных легко увидеть вероятных женихов. Можно ли рассматривать животных в сказке как претендентов «на руку и сердце» главной героини? Вполне. В сказках и мифах найдется множество примеров таких браков. Эти символы нашли отражение и в свадебных песнях:
Поди-ка, маменька, посмотри,
Что нам бояре привели:
Привели бояре ярочку –
Нашему Андрею парочку!
Головные уборы замужних женщин – рогатая кичка или кокошник – связывали их с животным миром, с козой и курицей соответственно, и должны были помочь в деторождении.
Рогатая кичка и кокошник.
The New York Public Library Digital Collection
С патриархальной точки зрения Баба Яга мешает девушкам вступить в брак. С матриархальной – не отдает их неугодным женихам, а позволяет дождаться того, кто будет для них парой. Схожие мотивы есть и в песенном фольклоре. Непряха, вышедшая замуж за козла, фигурировала в прядильных песнях Поозерья (современная Витебская область).
…Как пришел козел под оконца:
– Тут прядут, тут прядут девки волоконца?
– А все девочки прядут, одна Манька не прядет,
Отдадим мы ее за козла, за козла…
В сказке, наоборот, Баба Яга догоняет козла, возвращает Нюрочку-девчурочку в безопасное пространство своих владений, дает ей возможность стать хорошей пряхой и найти подходящего мужа.
Все пряхи мира
Мотив прядения встречается в этой книге уже не в первый раз – и не в последний. Образы прях дошли до нас из древнейших мифов. У греков они назывались мойрами, у римлян – парками, у скандинавов – норнами. Само слово «мойра» имеет значение «часть», «доля». Так три дочери Ананке – божества необходимости, вращающего мировое веретено, – дают человеку до рождения жребий, прядут нить его жизни и приближают его будущее, то есть готовят его «участь», «долю». В матриархальную эпоху была известна лишь их мать, одно из воплощений Великой Матери, и они не зависели от остальных божеств. В эпоху патриархата сначала Зевс, а потом и Аполлон стали называться «мойрагетами», то есть водителями мойр и вершителями судеб.Норны, сидящие у корней ясеня Иггдрасиля, тоже прядут судьбоносные нити. Они же поливают водой из священного источника Урд мировое древо, не давая ему засохнуть. Норн воспринимали как прошлое, настоящее и будущее, к ним за советом и предсказанием обращался даже бог Один. Они не только схожи с мойрами, но и отчасти родственны валькириям, которые определяли судьбу воинов во время битвы.У славян же почиталась прядущая богиня Мокошь, а с распространением христианства ее место заняла святая Параскева, называемая Пятницей. Считалось, что она установила запрет оставлять на ночь прялку с незаконченной работой. То, что по пятницам женщины старались не прясть и не стирать, не белить печей и даже не расчесывать волосы, тоже связано с Мокошью и Параскевой. Ей (или им) приносили в жертву пряжу, бросая ее в колодец: прядущая богиня напрямую связывалась с водными источниками. В ночь с четверга на пятницу женщины оставляли для нее на столе горшок с кашей.Умение тонко прясть и само прядение были настолько важны, что считалось, будто хорошая работа обеспечит девушке благоприятное замужество и достойное продолжение рода. Даже в устройстве крестьянской избы нашлось название, связанное с изготовлением нитей и полотна. Как писал Павел Иванович Мельников-Печерский (1818/19–1883), дом с печью, построенной влево от входа, назывался «непряхой». Причина проста. На длинной лавке в таком доме неудобно прясть: света недостаточно, а правая рука упирается в стену.
Почему же Баба Яга препятствует побегу девушек с этими животными? Козел и сад (или огород) – частая метафора покушения на невинность девушки или даже на честь молодой женщины. Да и сами по себе козел и баран не лучшие женихи. Первый – вздорный и похотливый, второй – упрямый и глупый. А петух, упомянутый в сказке «Снегурушка», драчливый и задиристый. Привычка так воспринимать этих животных дошла до наших дней – как и традиция сравнивать с ними некоторых людей.
К тому же с архаической точки зрения обе девушки при первых попытках бегства нарушают общепринятые правила, а значит, еще не готовы к замужеству. Отголоски таких матриархальных традиций, хранившиеся в девичьих сообществах, зафиксированы в игре «Просо», которая первоначально была исключительно девичьей игрой, но потом в нее стали брать парней.
Норны. Иллюстрация Хендриха Хермана. 1913 г.
Badische Landesbibliothek (по лицензии CC-BY-SA 4.0)
Игра этого типа распространена у восточных славян, но имеет разные названия: «Просо» («А мы просо сеяли»), «Бояре» («Бояре, а мы к вам пришли»), «В чистку» («А мы сечу чистили, чистили»). Смысл ее заключался в магическом воспроизведении земледельческих работ, начиная от подсеки («А мы сечу чистили, чистили») и заканчивая молотьбой. Упомянут и древнейший способ молотьбы зерна («вытопчем, вытопчем») – топтание. Участники делились на две стороны, молодые люди просили отдать им одну из девушек. Девушки решали между собой, кто идет на зов поющего. Игра продолжалась до образования всех пар или пока не останется один человек. Действиями участники старались «переженить» присутствующих, что символически давало земле плодородие, а молодым людям и девушкам помогало лучше узнать характеры и сноровку друг друга.
В каждой местности были свои особенности игры. Чаще всего участниками становились молодые люди и девушки, а играли с Пасхи и до праздника Петра и Павла. В Архангельской области в нее играли на Святки, и к тому же в избе, а участие принимали даже состоящие в браке люди. Исследователи XIX века, в том числе и Александр Терещенко (1806–1865), отмечали, что в Малороссии играли в «Просо» только девушки, не допускавшие в свой круг мужчин, и эта забава была у них одной из любимых игр. Старшие девушки словами песни подчеркивали, что они учили младших не только правильно обращаться с землей, нитями, но и правильно вести себя в условиях деревенского социума.
Не пряха была,
Не ткаха была…
«Не тужи, мати, не печалься!
Уж мы станем учить-переучивать.
У нас будет ткаха,
У нас будет пряха…»
Процесс прядения окружали многочисленные правила, которые должна была усвоить каждая девушка. Мы уже упоминали о запрете прясть в пятницу, в праздничные или «родительские» дни, но это далеко не всё. Каждая пряха занимала свое место в строгой иерархии, основанной на старшинстве. Придя в дом, где собирались прясть девушки, молодые люди должны были остановиться за окнами или у порога и получить разрешение войти от хозяйки или старшей пряхи. И только после этого им дозволялось присоединиться к беседе и играм.
Нюрочка-девчурочка нарушает запрет: во время прядения она отвечает на вопросы незнакомцев – говорит с бараном и козлом, которые не получали разрешения беседовать с пряхой. Баба Яга видит, что девушка еще не усвоила правила поведения, и не отпускает ее от себя. С бычком же девушка говорила, когда «сидела на крыльце, горевала» – и при этом не пряла. В этом случае она вела себя правильно и таким образом показала, что готова к браку.
Обе сказки опираются на древнейший миф о похищении Европы, известный больше в романтической трактовке. Алексей Федорович Лосев (1893–1988) доказывает, что Зевс в нем выступает небом и солнцем, а Европа – землей и луной. При этом греки и финикийцы в своих культах поклонения природным силам отождествляют солнце с быком, а его возлюбленную – с прекрасной коровой с характерным пятном, символом луны.
Исследуя хтоническую натуру Европы, Лосев приходит к выводу, что еще в догреческие времена она выступала женской ипостасью Зевса-Эвриопа (Широкоглазого/Широкогласного) и была связана с образом коровы. Земного супруга Европы звали Астерий, как и Минотавра – человекобыка с Крита. А ее брат Кадм, отправившийся на поиски пропавшей сестры, основал Фивы на том месте, которое указала ему корова с лунными пятнами на боках.
Похищение Европы. Фреска работы Пинтуриккьо. Около 1509 г.
The Metropolitan Museum of Art
Лосев называет всю историю, связанную с Европой, матриархальной, так как в ней человеческие и животные черты персонажей неразделимы, что характерно для культа Великой Матери, а ее саму сравнивает с «универсальным женским божеством». Он же подчеркивает, что миф пришел с Крита, где представления о земле и небе, принимающих вид животных и растений, были особенно сильны, а быкообразное божество занимало одну из центральных позиций.
Быки и коровы
В любой мифологии бык выступает грозной силой, явным воплощением маскулинности. Но, несмотря на все его сильные свойства, именно его чаще всего приносят в жертву в конце празднеств.
Дикие быки – бизоны, зубры, туры – были объектом коллективной охоты еще в палеолите. Охота завершалась большим пиршеством; кроме того, возможности хранить мясо не было, и люди старались съесть как можно больше. В эпоху энеолита бык уже был приручен. Известны захоронения афанасьевской культуры, в которых имеется двухколесная арба для бычьей упряжки, окуневская и катакомбная культуры располагают арбами с ярмом, куда впрягали уже пару быков, а в катакомбах находят и остатки жертвенных подношений – черепа и кости четырех ног быка. С этого периода начинаются заклания быков для похорон, тризн и для подношения богам и духам.
Бык, задушенный голыми руками воинов-зулусов Южной Африки, тризны горного племени тода в Южной Индии, на которых забивали буйволов ритуальными топорами, быки Крита, бык, посвященный древнеегипетскому богу Апису, поминальные обычаи тюркских народов Сибири и Средней Азии и дошедшая до наших дней коррида – все они представляют звенья одной многовековой цепи жертвоприношений.
Если корова остается жить, чтобы продолжать род, то бык – это жертва, залог добрых отношений с богами и предками, символ будущего плодородия.
На славянских территориях на Святки один из колядовщиков наряжался быком, что часто связывают с культом Велеса. Человек облачался в лохматую шкуру, его голову украшали настоящие или самодельные рога. Придя на сход, где собирались молодые люди со всего села, он то и дело обращал внимание на девушек, стараясь задеть или забодать их так, чтобы им «было больно и стыдно».
Во время масленичных гуляний просили Велеса, чтобы он умножил поголовье скота и дал хороший урожай льна. Для него пекли «блины и оладки, чтоб волы были гладки». Христианский святой Власий, который в народном сознании слился с языческим Велесом и заменил его, стал покровительствовать скотоводству. Его молили: «Святой Власий, дай счастья на гладких телушек, на толстых бычков».
Колядование у поляков. Открытка с иллюстрацией Вацлава Боратынского.
Biblioteka Narodowa
Возникает вопрос: почему именно бык считался лучшим женихом для Снегурушки или для Нюрочки-девчурочки? Дело в том, что через брак с «бычком» девушка становилась «коровой». Известна даже новгородская свадебная песня со словами «На горе-то стоит телочка».
Если коза или курочка – это обычные жены, то корова – это всегда большуха в доме. Даже в патриархальной семье она подчинялась только мужу, а все остальные, включая неженатых мужчин, ходили под ее началом. Пословица «Крестьянин не черт в лесу и не хозяин в дому» исследователями деревенского быта Лорой Олсон и Светланой Адоньевой интерпретируется так: мужчина считается главой семьи, но управлением и организацией всей семейной жизни занимается его жена.
Вероятнее всего, большина старшей в семье женщины ведется с древнейших времен. Ведь именно у нее были жизненный опыт, понимание, как вести хозяйство, знания обычаев и обрядов. Именно она передавала младшим свои знания и умения и руководила всем, что касалось женских работ и духовной сферы жизни семьи. Иногда по стечению обстоятельств в доме становилась хозяйкой совсем юная женщина или даже незамужняя девушка, но при знаниях и умении работать и организовывать быт она вполне могла справиться с новой ролью.
У прозаика-реалиста XIX века Глеба Успенского (1843–1902) в труде «Крестьянские женщины» описан подобный случай: «…надо всеми шестью сиротами осталась большухой девушка, сестра покойных братьев. Хозяйство было большое, до двадцати дес[ятин] посевов и соответственное количество скота. Но девушка, Василиса Андреевна, не потерялась. Работая смолоду, она не хуже знала всю крестьянскую работу и продолжала вести хозяйство в прежних размерах; в помощь ей были старые работники. Вставая с петухами, она успевала все состряпать, подоить коров и на рассвете вместе с работниками отправлялась в поле и в огороде работала. Кроме крестьянских, земледельческих работ, она обшивала всю семью: ткала холсты, сукна и кушаки, валяла валенки, шила шубы, поддевки, только что не плотничала. Кроме всего, она воспитывала и ходила за всеми детьми и по целым ночам сидела над ребенком, если он хворал. К знахаркам она не обращалась, а имела всегда лекарства».
Как уже отмечалось выше, большуха заботилась о благополучии всей семьи, в том числе о ее чести. Магическими действиями она обеспечивала здоровье домочадцев и скота и защищала всех от зависти и сглаза посторонних людей. Таким образом, она выступала не просто старшей женщиной, а кем-то большим – матерью-кормилицей. Это и связывало ее с коровой, которая кормила всю семью на протяжении многих лет.
Крестьянка с детьми. Картина Владимира Маковского. 1883 г.
Екатеринбургский музей изобразительных искусств
Архаические матриархальные представления о корове удивительным образом дожили и до наших дней. В Вологодской области были зафиксированы рассказы деревенских большух, где они прямо ассоциировали себя с коровой в своем хозяйстве. И речь идет не о крестьянском быте глубокой старины, а об исследованиях, проведенных с 1995 по 2005 год.
Корова была не просто единицей скотины в хлеву. Она давала женщине понимание собственной состоятельности, через кормление своим молоком подтверждала ее материнские качества, а в качестве символа большухи свидетельствовала о ее независимости и высоком семейном статусе. Кроме того, корова подчеркивала положение женщины в деревенской социальной среде, где большухи составляли костяк тех, кто следовал традициям и правильно исполнял все ритуальные действия во время свадеб, похорон и других общественных событий, связанных с переменами.
Когда у женщины уже не хватало сил содержать корову и должным образом заботиться о ней, это виделось ее переходом в новое состояние – старухи. На протяжении нескольких лет женщина внутренне готовилась к расставанию с коровой, но все равно свершившийся факт воспринимался с тоской и болью.
Расставание с коровой могло быть символическим: если женщина переходила в категорию старух, то она перепоручала заботы о рогатой кормилице старшей снохе (невестке), которая и становилась большухой, главой хозяйства. Если женщине при этом некому было поручить корову – нет женатых сыновей, дети живут далеко, произошел раздел хозяйства, и дети живут своими домами, – то она просто продавала ее (или даже отдавала на убой), а для получения молочной продукции оставляла или заводила коз. В книге Лоры Олсон и Светланы Адоньевой «Традиция, трансгрессия, компромисс. Миры русской деревенской женщины» (с. 127) описан случай, когда одна из информанток, которой было 67 лет, но у нее был молодой «сожитель», о чем в селе было известно, сказала, будто собирается выводить из хозяйства корову. В ее словах был очевидный для слушательницы подвох, но в чем он заключался, стало понятно лишь после исследования вопроса. Деревенская женщина, живущая половой жизнью, хозяйка в доме, просто не могла отказаться от коровы – символа ее статуса как в личном понимании, так и в глазах социума. Корову выводили из хозяйства, если не было другого выхода. Вынужденная продажа коровы или ее внезапная смерть воспринимались как трагедия для женщины и всей семьи. Расставание с коровой, даже если та оставалась в хозяйстве, было психологически тяжелым моментом. Женщина, привыкшая управлять домом, уже становилась не столь значимой в семье и сообществе, она теряла свою женскую состоятельность. К тому же, после того как она переходила в категорию старух, понятно было, что у нее оставался только один возможный шаг на жизненном пути – на погост.
Часто женщины измеряли свой «бабий век» в коровах и о каждой могли рассказать столько же, сколько о домочадцах.
Взгляд с той стороны
Есть по крайней мере три причины того, почему сказки о Снегурушке и Нюрочке-девчурочке можно считать близкими к патриархальным.
Во-первых, образ Бабы Яги в них вырисовывается не самый приятный. Она груба с девушками, тогда как в других женских сказках, пусть и неласкова, хотя бы «не обижает» главных героинь.
Во-вторых, обычно девушки покидают избушку Бабы Яги самостоятельно, иногда пользуясь советами мышки, кота или работницы. А Василисе вообще путь освещает свет из глазниц черепа. Бывает, что героини обращаются за помощью и получают ее, они спасаются от преследования, как в сказке «Гуси-лебеди», прячась под берегом молочной реки, под ветвями яблони или в устье печи, или защищаются, бросая на землю полотенце или гребень, которые превращаются в водную преграду или в густой лес. Но путь домой они совершают сами.
К тому же Снегурушка и Нюрочка боятся. Нельзя сказать, чего именно: гнева Бабы Яги, диких зверей или чащи леса, которая им кажется непроходимой. Именно поэтому у них находятся «помощники»: петух, баран, козел и бычок.
Иллюстрация Ивана Билибина к сказке «Василиса Прекрасная».
Российская государственная библиотека
В-третьих, в конце сказки бычок, увозя Нюрочкудевчурочку, не только уходит от преследования Бабы Яги, но и предварительно ослепляет ее, забрызгав болотной грязью. И этот момент для нас особенно интересен и важен.
То, что Баба Яга слепа или плохо видит, чаще всего прослеживается в мужских сказках. Встречая героя словами «Русским духом пахнет», она показывает, что больше доверяет своему обонянию. А вот в женских сказках она чаще всего видит, кто к ней пришел. И бычок, залепивший ей глаза грязью, стал связующим звеном женской и мужской сказок, символом господства патриархальных порядков, перед которыми даже жрица Великой Матери бессильна.
В архаическом обществе Баба Яга считалась покойницей, но в этом не видели ничего страшного. Наоборот, зрение умерших представляло ценность рода, ведь именно так предки могли увидеть, что происходит, – и помочь. В некоторых областях до сих пор сохранились обычаи в определенные дни ходить на кладбище и убираться на могилах – «обметать глаза дедам». В это время в избе не поднимали пыль, не чесали шерсть, не выгребали из печи золу, особенно запрещалось белить печь, чтобы не «замазать глаза» покойным предкам.
Вероятно, к моменту появления сказок о Снегурушке и Нюрочке-девчурочке понимание жреческих функций Бабы Яги забылось и она воспринималась буквально покойницей – чужой и опасной. Если зрение предков было помощью, то зрение мертвецов, которые еще не проявили себя, сулило опасность. Славяне верили, что практически любой умерший мог стать так называемым «заложенным покойником». Необязательно было умереть неестественной смертью; некоторые не обретали покоя, если несли на себе печать проклятия или подверглись козням колдуна, о чем подробно написал на основе этнографических исследований Дмитрий Зеленин.
Считалось, что с открытыми глазами умерший будет высматривать жертву, которую заберет с собой на тот свет. Чтобы такого не произошло, веки мертвецов придавливали тяжелыми монетами. Западные славяне верили, что человеку, которого при жизни подозревали в колдовстве, необходимо после смерти завязать глаза платком, чтобы он не стал вампиром и не бродил по окрестностям в поисках пищи.
Русалки, или мавки, по мнению Зеленина, также относились к «заложенным покойникам».
В календарной обрядности русалки иногда считались слепыми. В Рязанской губернии русалку представляла ряженая девушка или старуха с волосами, распущенными так, чтобы они скрывали лицо, и с венком из трав и цветов на голове. Ее водили под руки по деревне на Троицкой неделе, а потом символически изгоняли. В других губерниях русалки считались зрячими. И на Троицкой неделе запрещалось заниматься шитьем, чтобы не зашить русалкам глаза; стиркой, чтобы грязная вода не попала на них; а еще белить или обмазывать глиной печь, чтобы не повредить русалкам зрение. Нарушение запрета могло вызвать русалочий гнев – и те могли испортить или даже уничтожить посевы.
Любой обряд перехода в славянской традиции был связан со зрением или глазами. На Балканах верили, что невеста в своем пограничном состоянии способна взглядом поджечь посевы. Считалось, что если посмотреть в трубу во время похоронного обряда, это поможет избавиться от тоски по покойному. Человек, которому по какой-то причине запрещалось говорить, при встрече мог «поздороваться глазами». От дурного глаза оберегали младенцев и сосватанных девушек. Личные гадания или бытовая магия, направленная на здоровье домочадцев или скота, должны были совершаться так, чтобы их не видел посторонний.
Русалки. Картина Витольда Пружковского. 1877 г.
The National Museum in Krakow
Бычок ослепляет Бабу Ягу: он не дает ей преследовать его и, что важнее, закрывает ей ход в мир живых. Баба Яга остается на территории мертвых.
* * *
Хотя в сказках о Снегурушке и Нюрочке-девчурочке прослеживаются патриархальные отголоски, в них все еще сильны архаические матриархальные мотивы. В избушке Бабы Яги девушки в первую очередь усваивают табу, учатся работать с нитями и постигают основы правильного, безопасного поведения в обществе. К последнему относится и выбор будущего мужа, который девушка совершала, вероятнее всего, с опорой на опыт старшей женщины.
