Книга: Зельеварение на Руси
Назад: Глава 2. Нелюдь и нечисть… И где она обитает
Дальше: Глава 4. Заклинания: магия слова
Глава 3. Травология: магия растений
Символика растений
Прежде чем говорить о том, какие медицинские и магические действия крестьяне совершали с растениями, нам необходимо понять, какую символику они им приписывали, какие их качества были определяющими в народной культуре (и при необходимости — почему горожане считают иначе).
Здесь перед нами встает вопрос классификации. Было бы нелепо рассматривать растения в алфавитном порядке, и немногим лучше — пытаться следовать какой-то ботанической системе, поскольку мифологическая символика объединяет подчас несхожее с научной точки зрения. Мы рискнем создать собственную шкалу для знакомства с растениями, а поскольку тема наша — мифология, то и шкала эта будет основана на мифологических признаках.
Итак, мы рассмотрим деревья и травы по степени возрастания в них благих качеств. Однако здесь следует сделать две оговорки. Первая: как мы увидим, неблагие растения служили великолепными оберегами. Самый яркий пример — осина. В поверьях это дерево упоминается исключительно в негативном контексте, однако осиновый кол (или даже осиновая щепка) считается надежной защитой от вампиров, ведьм и прочей нечисти. Обратный пример: плодовые деревья — растения в высшей степени благие, которые не только не бывают оберегами, но и сами нуждаются в непрестанной магической защите. Итак, градация по возрастанию благой силы основывается на поверьях, а не на магической практике. Второе: поскольку в мифологии все амбивалентно, то есть на каждое положительное проявление объекта мы можем найти отрицательное (пример: белый как цвет счастья и света и белый как цвет смерти), то для того, чтобы определить, является растение благим или наоборот, надо поднять огромное количество материала. Статистика здесь имеет решающее значение. Однако поскольку эта книга — не специальное издание с гигантской библиографией и дюжиной сносок на каждое утверждение, а текст для широкого круга читателей, то мы вынужденно опускаем всю доказательную базу. Не исключено, что читатель, хорошо знающий фольклор, захочет возразить, приводя контрпримеры. Да, их несложно найти, но это более редкие представления. Мы же будем говорить о самых распространенных.
Чем опасны цветы
Начнем с самых неблагих растений.
Первое место среди них в народной культуре заслуженно занимают… цветы. Что, конечно же, может шокировать горожанина, поскольку в его культуре цветы — это один из самых прекрасных символов (или даже лучший). Здесь необходимо понять разницу между полевыми и — нет, даже не садовыми, а оранжерейными цветами, которые выращивали специально для аристократии, для украшения дворцов, отделки платьев и так далее, что сделало букет символом выражения чувств, причем чувств не только к девушке, но и к деятелям искусства, а затем и к любому уважаемому человеку.
Однако нас интересуют цветы в традиционной культуре, то есть полевые, мелкие, не имеющие ничего общего с роскошными букетами. Главное их отличие заключается даже не во внешнем виде, а в том, что они цветут весной. Во время, во-первых, голодное, во-вторых, отличающееся перепадами температур, отчего легко заболеть, и, в-третьих, во время психологической неустойчивости и обострения сосудистых заболеваний, то есть тех проблем, которые еще недавно не считались болезнью («не притворяйся, соберись!»), а в традиционном обществе воспринимались как сглаз или иные действия нечистой силы. Итак, время цветения — пожалуй, наихудшая часть года.
Мы с детства знаем сказку Маршака «Двенадцать месяцев» (оригинал — словацкая сказка, записанная Боженой Немцовой), где падчерица приносит зимой из лесу корзину подснежников. Однако в пересказе Маршака сообщается очень мягко, что же случилось с мачехой и с ее родной дочкой, которые также пошли к двенадцати братьям-месяцам и были наказаны: «Так они и остались в лесу, ждать весны». Очевидно, что весной найдут только их трупы. Иными словами, сказка про цветы оборачивается весьма мрачной историей.
Подснежники (галантусы) растут преимущественно в Центральной Европе и на Балканах, где их называют цветком самовил и считается, что на пригорки, покрытые подснежниками, прилетают прекрасные девы-лебеди. Не рекомендуется ставить дом там, где много этих цветов, — нечисть замучает. Одно из названий подснежника на Балканах — «хитрец», и это подразумевает, что он цветет до апрельских заморозков, способных погубить урожай. Неудивительно, что сказка про подснежники закончилась двумя смертями. В народных сонниках говорится, что видеть белые цветы во сне — к покойнику.
Однако, как мы уже сказали, белый цвет максимально амбивалентен, поэтому первые белые цветы считались и хорошим символом (магия всего первого); женщины собирали их, купали детей в воде с лепестками, чтобы те росли здоровыми и красивыми, как цветки. В этом действии присутствует не только магия подобия, но и народная медицина: лепестки благодаря фитонцидам обладают антимикробным действием.
Резко негативными считались желтые цветы; если первый цветок, который увидишь весной, — желтый, то это к неудаче и болезни. Так, примулу называют «ключики святого Петра», но поскольку у святого Петра хранятся ключи от рая, а примула растет на земле, то получается, что ключи он выронил. Не самая позитивная легенда…
Пожалуй, лучше вспомнить другое народное название примулы — Юрьевы ключи. По поверьям, святой Юрий (святой Георгий, святой Егорий) владеет ключами от ада, и именно ими он размыкает землю, когда приходит весна. Это трансформированное языческое поверье о том, что на зиму жизненные силы закрыты в преисподней, которую отпирают весной. Цветы играют огромную роль в праздновании Юрия Вешнего: ими украшают скотину, их добавляют в хлеб, которым могут кормить и животных тоже.
Распространено поверье, что увидеть первым в году красный цветок — к удаче. Оно может показаться мифологическим, основанным на том, что красный — цвет крови и одновременно жизни, однако перед нами тот случай, когда за мифологией стоит биология. Красным растениям требуется гораздо больше солнечных лучей, чем остальным, поэтому в естественных условиях сначала расцветают белые и желтые цветы, а лишь затем — красные, что легко увидеть на примере примул всех оттенков, растущих вместе: когда распускаются красные, бело-желтые уже вянут. Недостаток солнечного света влияет и на человека, приводя к нехватке витамина D, что вызывает целый ряд проблем со здоровьем. Таким образом, появление красных цветов означает, что и растения, и человек получают достаточно света, а это хорошая новость даже для тех, кто прежде увидел цветы бледных оттенков.
Самое положительное восприятие цветов связано с девичеством и свадьбой. Цветок — это символ девичьей красоты, часто — девственности невесты (в чем народная традиция совпадает с психоанализом). Украинские девушки специально высаживали цветы перед домом в знак того, что они стали достаточно взрослыми, чтобы к ним можно было свататься. Цветами украшали венок невесты (но ни в коем случае не желтыми!), цветок на шапке носил и жених. Все это кажется светлым и радостным, но стоит помнить, что свадьба воспринималась как смерть и перерождение. Накануне невеста в специальных причитаниях оплакивала девичью жизнь и расставание с подругами — так что свадебные цветы имеют не столь уж и радостное значение.
Еще один круг символов, где и по сей день важны цветы, — это похороны и могила. Поскольку цветы — вместилище нелюди, их выбрасывали из избы, когда кто-то умирал (также следовало завесить зеркала, вылить воду из ведер, то есть перекрыть все каналы, связывающие наш мир с потусторонним). Цветы на похоронах актуальны до сих пор. В традиционной культуре ими прежде всего сопровождали умерших детей и молодежь; кроме того, мы увидим разнообразные обряды символической свадьбы тех, кто умер до брака, и, в частности, это касается похорон девушки в брачном венке. Специально украшать могилы цветами — скорее городской обычай, в деревне в основном было запрещено срезать на кладбище растения с могил. В некоторых случаях цветы могли высаживать специально, особенно там, где похоронены девушки.
Итак, в традиционной культуре цветы являются персонификацией потустороннего мира, сверхъестественных существ, прекрасных, но оттого не менее смертоносных для человека. Другие негативные растения значительно уступают им по масштабу мифологизации.
Вершки и корешки
Перейдем к осоту, то есть к растению, которое большинство называет просто травой. Поскольку это сорняк (и о край его листа можно порезаться), крестьяне приписывали его создание дьяволу. На Черниговщине рассказывали, как Бог творил травы словом, а дьявол подслушал, но все перепутал и вместо «овес и гречиха» произнес «осот и горчица», так эти растения и появились. Поросшие осотом поляны считают подходящими для плясок нечисти (впрочем, то же говорят и о грибных местах).
Во время свадебного ритуала, когда веселье достигало пика, иногда появлялась подставная невеста; это была пародийная игра, поэтому на девушку надевали венок не из цветов, а из осота или из крапивы. Могли его надеть и на дружку жениха. Одним словом, с осотом связан мотив фальшивого, обманного, подложного.
Дьявольским изобретением также считались табак и картофель, завезенные в Россию Петром I и вызывавшие большее или меньшее неприятие среди крестьян вплоть до ХХ века. Так, русские староверы говорили о них как об «антихристовых нововведениях» и писали: «Картоха проклята, чай двою проклят, табак да кофе трою». В народном православии есть легенда, что табак вырос из тела Иуды (в более древних версиях — хрен, лук, чеснок). В народных сказках курение табака (равно как и пьянство) придумано чертом, чтобы доводить людей до греха. Такие сюжеты известны еще с XVII века, где немец (то есть иностранец) отождествляется с бесом, и бесовским оказывается все европейское, включая табак и картофель.
Оба растения встречаются в древних сюжетах о могилах грешников: так, костромские крестьяне рассказывали, что царевна (или дочь Ирода) творила блуд с псом, и там, где зарыли пса, вырос картофель, а из могилы царевны — табак. На Вологодчине эта легенда лишена библейского колорита, в ней речь идет о любовниках, которых убили, и на его могиле появился картофель, а на ее — табак. Есть история и об инцесте брата и сестры: на их могиле также вырос табак (широко известна ее версия с цветком иван-да-марьи).
Сбор картофеля. Рисунок А. Афанасьева в альманахе «Живописная Россия». 1899 г.
Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. — Т. 6. — Санкт-Петербург: Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа, 1899
Поскольку табак вошел в крестьянский обиход, вскоре он стал одной из мелких ценностей, которые человек носит с собой, и, когда возникала необходимость откупиться от нечисти, крестьянин мог бросить мелкую монету, а мог — щепотку табака. Это была символическая жертва лешему и особенно водяному; леший еще принял бы краюху хлеба, но водяной был настолько чужд людям, что кидать в воду хлеб было нельзя. Связь «табак — деньги» прослеживается в фольклоре довольно четко: так, в украинской быличке умерший богач никак не может успокоиться оттого, что брал у бедного табак взаймы и ни разу не отдал, и его сын вынужден выплатить долг отца, после чего душа богача находит успокоение.
Табак можно сопоставить с хреном и чесноком не только по негативным качествам, но и по способности изгонять нечисть. Так, считается, что его не выносят кликуши (женщины, заходящиеся в истерическом припадке; по народным представлениям, в них вселился бес).
Значительно сложнее обстоит дело с корнями. С одной стороны, корень символически принадлежит Нижнему миру, а все низкое народ воспринимает негативно (вспомним выражение «низкий поступок»). С другой стороны, он часть дерева, и если дерево имеет положительную символику, то и корень будет считаться хорошим. Парадоксальным образом в этом случае он принадлежит к Верхнему миру. Ярче всего это проявлено в апокрифической «Книге Еноха» (X–XII века), хорошо известной на Руси, где в рассказе о рае упоминается Древо жизни, прекрасное, благоуханное, «златовидно, огнеобразно», оно покрывает собой весь рай, и там же находятся его корни, из-под которых бьют два источника: один несет мед и молоко, второй — елей и вино. Однако и в фольклорных текстах встречается мотив мира под корнем Древа жизни. Так, в песнях, чествующих молодоженов, есть такие слова: «Под корень деревца / Да тут беседушка стоит, / Во беседушке сидит Иванушка господин / Да с молодой своей женой». Мотив «верхнего корня» неожиданно встречается и в поверьях о кладах: так, дятел приносит в гнездо, находящееся высоко в дупле, чудесный корень, отмыкающий любые замки.
Это поверье подводит нас к следующему мотиву: к связи корня и подземных богатств. Едва ли стоит проводить аналогию, что корень, как и клад, находится в земле, следовательно, он имеет его признаки. Нет, ситуация тоньше и сложнее. Это мифологема Подземного мира, который даже в самой благой ипостаси представляет собой мир смерти, и потому все связанное с ним является неживым. Одна из форм неживого — металл. Именно этим объясняются золотые, серебряные и даже булатные корни волшебных яблонь в свадебных песнях. Корень из серебра известен нам и по поверьям о кладах: так, в купальскую ночь в поле искали стебель с двумя колосьями, под которым можно обнаружить волшебный корень, причем он приносил не столько материальное богатство, сколько удачу и счастье. Отсюда же вытекает и поверье, что существуют некие корни, которые нужно ежедневно кормить зерном и молоком, и тогда через девять лет из них явится дух в виде черного кота и станет приносить хозяину деньги (это вариация поверий о духе под названием «хованец», о котором мы говорили в «Славянских мифах»). В завершение разговора о связи корней и подземных сокровищ следует сказать о магии подобия: когда человек выкапывал корень из земли (например, в лечебных целях), он непременно клал на его место мелкую монету или хлеб, считая, что иначе корень не поможет и даже навредит. Эти действия легко понять с точки зрения психологии: человек, желая получить богатство или жизненные силы, отдает нечто символизирующее их, тем самым имитируя достаток.
К теме жизни под корнем мы уже обращались в , живущем под вывороченными корнями дерева. Поверья о самых страшных духах, обитающих под выворотнем, известны по всему славянскому миру. Впрочем, они могли жить и просто под корнями — именно с этим поверьем связан обычай не корчевать срубленные деревья. Крайне дурной приметой считалось падение дерева с корнем — это сулило или эпидемии, или смерть хозяина поля, сада. Однако если корова плохо доилась и крестьянин был уверен, что виновата ведьма, то ему следовало вылить молоко на выворотень со словами: «Чтоб твою корову так же выкормило!».
И здесь мы сталкиваемся с тем, что растение с негативной символикой оказывается могучим оберегом от сил зла. Математики бы сказали «минус на минус дает плюс», мы же заметим, что, когда человек, будучи в угнетенном состоянии, концентрирует внимание на чем-то внешнем, резко негативно окрашенном, это вызывает у него мощный стресс, всплеск гормонов, прилив сил, то есть, говоря мифологическим языком, в этот момент свершается ритуал изгнания злых сил. (Современный человек с той же целью смотрит фильмы ужасов или что-то еще более негативное.) Вряд ли, конечно, такой ритуал вернет корове молоко, но в случае с болезнью принцип «минус на минус» может сработать эффективно, о чем мы уже упоминали во введении и будем говорить далее. В частности, нас ждет крайне распространенный обычай протаскивания больного под корнем дерева (это сложный символический комплекс, но часть его нам понятна уже сейчас).
Выворотень. Рисунок в альманахе «Живописная Россия». 1881 г.
Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. — Т. 1. — Санкт-Петербург: Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа, 1881
Отождествление верха и низа в символике корня встречается не только в благих образах, но и в негативных. Так, чтобы отогнать градовую тучу (если град побьет посевы, то это приведет к потере урожая, голоду и смерти), следовало зарезать черную курицу и вылить ее кровь на корень дерева, где обитает мифический громовой змей. Здесь через образ молнии-змеи смешиваются верх и низ; пролитая кровь должна унять небесную воду. В этом ритуале мы видим нагромождение негативных символов: черный цвет курицы и чернота градовых туч, кровавая жертва и грядущий голод, змей и корень. Мы можем высокомерно назвать происходящее бессмысленным, но следует понимать, что ритуал совершается «не для того, чтобы», а «потому что», это не логически выстроенная концепция, а выплеск эмоций, объективация ужаса, царящего в душе крестьянки, которая мчится к заветному дереву с курицей и ножом, а вокруг сгущается мрак от градовых туч и день обращается в ночь. Ее действия не более бессмысленны, чем визит к современному психотерапевту, который просит зарисовать свои страхи.
Завершая разговор о негативной символике корня, следует упомянуть и «блудный» корень, то есть тот, наступив на который в лесу человек начинал блуждать.
Другая символика корня — это рост и развитие; она также может быть как положительной, так и отрицательной. Человеческая семья уподобляется дереву, известному нам как генеалогическое древо, однако в фольклоре разных регионов корень может означать как отца, так и потомков (в лексике русских жителей Сибири).
В язычестве, а затем и в христианстве особо почитали сросшиеся деревья разных пород. Так, отвар корней дуба и березы, растущих вместе, давали пить и молодоженам для взаимной любви, и ссорящимся супругам, чтобы прекратить раздоры. А народное православие уверяет, что подле корней таких деревьев появлялись чудотворные иконы Богоматери, которые так и называли — коренными (известны Костромская коренная, Курская коренная иконы). Отростки корней таких деревьев подвешивали в избе, веря, что это убережет дом от чертей.
Мандрагора. Миниатюра из травника XV в.
BL Sloane 4016, f. 56v. Британская библиотека
Частный случай уподобления растения человеку — представления об антропоморфных корнях. В европейской культуре известна мандрагора, а у славян — красавка (белладонна), их корни действительно очень выразительны и напоминают человеческую фигуру. Корню красавки приписывали способность столь пронзительно кричать, когда ее выкапывают из земли, что человек или глох, или утрачивал разум, так что следовало затыкать уши. Впрочем, народная мифология не советовала выкапывать красавку по другой причине: если о ней заботиться, огородить ее, поливать молоком, то она принесет человеку богатство и счастье.
С помощью корня наводили порчу. Для этого надо было украсть что-нибудь из одежды того, кому хочешь навредить, и повесить на дерево. Затем следовало полить дерево сывороткой, окопать его и обрубить корни. Ожидалось, что после этого проклинаемый человек заболеет.
В нашей речи есть выражение «корень зла», берущее свое начало еще из Библии, и «корень бед», но нет «корня добра» или «корня счастья». Так современный язык сохраняет архаические негативные представления. Любопытно, что это слово и в лингвистическом смысле (корень слова), и в математическом (квадратный корень) — перевод с латыни, где отношение к корню зафиксировано афоризмом Litterarum radices amarae, fructus dulces sunt («Корни наук горьки, плоды — сладки»).
Так что негативное отношение к корню присуще отнюдь не только традиционной славянской культуре.
Грибы
Значительную неприязнь в народной культуре вызывали грибы. И это означает, что положительная или отрицательная символика растений не связана с их хозяйственной ценностью. До революции потребление грибов было огромным, поскольку сто девяносто пять дней в году приходилось на пост, когда они заменяли мясо. Однако даже в скоромные дни у крестьянина редко бывало мясо на столе. Этнографы пишут о том, что крестьянская семья за осень и зиму могла съесть одну ляжку коровы и десять ведер сушеных грибов. И такой важный продукт предстает в мифологии совершенно отвратительным!
К языческим временам восходит представление о грибах как об отбросах или плевках мифологических существ. На Балканах их называли объедками самодив. В народном православии Украины и Белоруссии была распространена легенда о том, что святой Петр или святой Павел ел хлеб тайком, выплюнул его, чтобы не быть уличенным, и из этого хлеба и возникли грибы.
Грибы ассоциируются с мужскими гениталиями и вообще с эротикой. Девушке гриб снится к жениху, замужней женщине — к беременности, беременной — к рождению мальчика. Считается, что супружеская жизнь способствует успешному сбору грибов: пошли в лес две замужние да две вдовы, замужние набрали полные корзины, а вдовы — нет.
У всех славян грибы связаны с нечистой силой. Грибные круги — это ведьмины круги у русских, а у южных славян они вырастают из-за плясок самодив. В польском пограничье существует поверье, что из-под гриба может выскочить дьявол в виде черного козла с золотыми рогами; на Русском Севере говорят, что самый тяжелый гриб в корзине оборачивается чертом. Ведьма может превратиться в гриб или превратить в него человека.
Среди поверий об оборотничестве грибов особое место занимает белорусское предание, что после «рубанины», то есть Отечественной войны 1812 года, боровики превратились в валуи.
Царь грибной — боровик. Иллюстрация Елены Поленовой к сказке «Война грибов». 1889 г.
Вой на грибов. Русская народная сказка / Рисунки Е. Поленовой. — Москва: Фототип. Р. Ю. Тиле, 1889
Грибы воспринимаются как нечто среднее между растениями и животными. Общеизвестно выражение «расти как грибы после дождя» — в преданиях так растут карлики или, наоборот, великаны. Встречаются и поверья о том, что грибы умеют говорить и голос их похож на писк. И разумеется, любой грибник знает, что они умеют слушать: идя по грибы, ни в коем случае нельзя об этом сообщать; сколько бы ни набрал грибов, скажи, что их немного (в эпоху мобильных телефонов это поверье приобретает особую актуальность). Широко распространено поверье про нож в корзине: он ни в коем случае не должен быть в руке, иначе грибы испугаются и спрячутся. Это вполне можно объяснить с психологической точки зрения: целеустремленность заглушает интуицию. По той же причине многие утверждают, что, когда грибов нет, стоит только присесть по физиологической надобности — сразу их увидишь. Это возвращает нас к народным представлениям о грибах как об отбросах или даже помете мифологических существ.
Гроздь рябины, осиновый кол
Осина в поверьях и легендах представлена весьма негативно. Причиной такого неприятия, вероятно, послужили ее вечно дрожащие листья и черные волокна коры. Кроме того, осина подвержена заражению грибком, отчего загнивает сердцевина ствола; ее сучья очень хрупкие, их легко обламывает ветер, а ее кору любят зайцы… малейшая рана на дереве — и грибок проникает под кору, поражая его изнутри. И хотя осина по многим качествам не уступает сосне, березе и дубу и даже превосходит их, но найти не гнилое дерево так сложно, что поневоле станут понятны все дурные легенды про нее. Самое известное хозяйственное применение осины в традиционной русской культуре — лемех, то есть дощечки, которыми покрывали крыши и купола деревянных церквей. Они приобретали знаменитый серебристый цвет и надежно защищали от дождя.
Однако репутация гнилого дерева, увы, убийственна. Осину ни в коем случае не сажали возле дома — считалось, что это привлечет болезни (особенно лихорадки), бедность, ссоры, нечисть или что случится того хуже: посадивший ее человек сам на ней и повесится. В народном православии осина — дерево, на котором повесился Иуда (это, разумеется, миф с точки зрения ботаники). Ей не было места в доме — избы из нее практически никогда не строили (упоминания об избах из осины единичны, и это всегда нечто удивительное), из нее не делали утварь, особенный запрет стоял на колыбели и детские игрушки, ее не использовали в качестве троицкой и свадебной зелени, ее веткой не били скот.
Зато, поскольку осина практически не гниет (если удалось срубить здоровое дерево), из нее делали колодезные срубы и бани. Последнее — идеальный пример совпадения мифологии с хозяйственной практикой, ведь баня — это место контакта с потусторонним миром, в котором снимали крест, рожали (что для крестьянина являлось крайним воплощением ритуальной нечистоты), — и проклятая осина оптимально подходила для такого строения.
В каком-то смысле осина была антидеревом: если в обычной медицинской магии жизнь человека уподобляется жизни дерева, то с осиной все было наоборот. Когда заболевал ребенок, у дома могли специально посадить осинку: если дерево засохнет, то ребенок выздоровеет. Увы, осина очень живучее дерево, а детская смертность в традиционном обществе была зашкаливающе высокой, так что раз за разом выживало дерево, а не ребенок…
Осина растет очень быстро (молодое деревце прибавляет по метру за год), отсюда и всевозможные легенды о том, как она появляется на могилах, и о людях, обращенных в осину. Как легко догадаться, эти истории — одна страшнее другой. Девушка убивает своего внебрачного ребенка, из его могилы вырастает бузина, а мать-убийца обращается в осину. В другой легенде мать проклинает свою дочь, отчего та становится осиной (и вечно дрожит от материнской ярости; психологи хорошо понимают эту проблему). На могиле злодея и убийцы тоже непременно должна вырасти осина. Так она превращается в дерево разлада и ссор, поэтому в черных заговорах, направленных на то, чтобы рассорить людей, именно на ней черт с чертовкой «бьются, дерутся, царапаются в кровь».
Это подводит нас к следующему аспекту осины как к месту обитания демонических персонажей. Прежде всего это относится к реальным осинам, под которыми запрещалось пережидать грозу, поскольку там прячется черт, а Бог с небес бьет в него молнией (осина в среднем не выше березы или ели, так что молния вряд ли ударит в нее, но поскольку ее ветки очень ломкие, а ствол может быть прогнившим, то пережидать под ней непогоду действительно не стоит). Осинники традиционно считались местом, где «вьются» и «гуляют» черти; на этом дереве может сидеть лешачиха. В преданиях, чтобы изгнать Смерть, Бабу-ягу, мифического Змея из мира людей, герои вешают их на осину или прячут под вывороченную осину — тем самым они отправляют нечисть в другой мир, лишив их возможности пакостить людям.
В Белоруссии была распространена легенда о музыканте, который шел вечером на свадьбу, наткнулся на обгорелую осину и увидел за ней дом. Там царило веселье, и музыкант играл всю ночь, за каждую песню ему кидали в шапку деньги… а когда утром он проснулся, то обнаружил себя под осиной, шапка его была полна осиновых листьев, а скрипка висела на самой верхушке дерева.
Хотя в магической практике осина — дерево, которое защищает и от ведьм, и от неупокоенных мертвецов, в легендах она предстает атрибутом ведьм: свои зелья они готовят на ее огне (в обычной жизни осиновые поленья не использовали, ведь велика вероятность, что дерево гнилое). На страницах книги мы еще не раз встретимся с осиной в ее благом аспекте, когда дерево с гнилым нутром освобождало людей от страха перед ведьмами.
Немногим лучше относились к рябине, оказавшейся в числе негативных растений из-за горького вкуса своих ягод. Само ее название происходит от слова «рябая», которое в деревенской культуре имеет отрицательное значение (вплоть до бригадира Рябого в исполнении Высоцкого в фильме «Хозяин тайги»). В древесине рябины содержится много влаги, что делает ее непригодной для бытовых нужд, за исключением тех случаев, когда требуется гибкое дерево. Например, кнутовище из рябины считалось самым лучшим.
Белорусы рассказывали о рябине так: когда Бог изгнал Адама и Еву из рая, Ева заплакала кровавыми слезами, из которых потом и выросла рябина. Однако негативное отношение к этому дереву возникло до принятия христианства: южные славяне звали ее деревом самодив.
Гроздья рябины — популярный мотив хохломской росписи.
Darya Ryabova / Shutterstock
По всему славянскому миру рассказывали о том, что рябина — это погибшая девушка или молодая женщина. Это могла быть невестка, которую прокляла или обратила в дерево злая свекровь; когда же по ее требованию сын стал рубить рябинку, из нее брызнула кровь и раздался голос: «Не рябину сечешь ты — молоду жену, / Не кудрявую — с малыми детками!» Это могла быть девушка, которую некий мифический олень перекинул через реку, она упала на другой берег и обратилась в рябину (насквозь мифологический сюжет, где река — граница мира живых и мертвых, а олень — универсальный символ переправы в иной мир, у многих народов он выступает похитителем дев). Это могли быть любовники, которых разлучили и погубили, на их могилах выросли рябины и переплелись кронами (общеевропейский сюжет, известный, например, по «Тристану и Изольде», но рябина в нем — чисто славянское явление). В редких случаях мотив «рябина — смерть» связан с мужчиной, но женская тема там все равно остается: умирающий на чужбине просит друга посадить рябину на его могиле, чтобы туда прилетала пташка с вестями о его жене и детках.
На этом фоне неудивителен запрет сажать рябину возле дома: «мать помрет», «будет несчастье», «к слезам».
Рябина также была символом молодости, и, хотя ее чаще связывали с образом девушки, она упоминалась и в рекрутских причитаниях, где об уходящем в солдаты пели: «Не доросла, кудрявая рябинушка». В некоторых случаях трагический аспект отступал — отсюда обычай купать ребенка в отваре рябины, чтобы он вырос красивым, а также обычай… сажать рябину у дома, чтобы девушки в нем росли стройными.
Так сажать или не сажать рябину? Дурной или благой это символ? Перед нами яркий пример амбивалентности мифологического мышления. Такое же неоднозначное отношение вызывали «рябинные ночи» (в некоторых местностях название мутировало в «воробьиные») — ночь с зарницами, иногда с молниями и раскатами грома, но без дождя. Автору доводилось наблюдать их на Русском Севере, где это зрелище необыкновенно красиво: голубые, сиреневые, желтоватые всполохи окрашивают дальние облака, нередко в полной тишине. Неудивительно, что о таких ночах говорили противоположное: и что это «свадьба русалок» (или просто разгул нечисти), и что это молнии бьют ведьм и нечистую силу.
Запрет рубить рябину также носит амбивалентный характер. Причина его то ли в почтении, то ли в страхе. Говорили, что у того, кто просто замахнется топором на рябину, отнимется рука или нога; в Белоруссии такому человеку вообще сулили смерть кого-то из близких; существовало поверье, что у того, кто станет топить печь рябиновыми дровами, разведутся блохи и тараканы.
Далее нас ждут представления о рябине как об обереге и дереве лешего, которого так и называли — рябинник. Здесь же упомянем лишь легенду о том, что лешачиха попыталась соблазнить лесоруба, приняв облик его молодой жены, а тот ударил ее веткой рябины, отчего демоница превратилась в собаку.
Цветок купальской ночи
Кто из нас не слышал легенды про папоротник! Про чудесный жар-цвет, распускающийся в купальскую ночь. Кстати, пока мы недалеко ушли от рябины, заметим: украинцы верили, что папоротник цветет именно в рябинную ночь, независимо от дня и даже месяца, когда она случится; в этом поверье чудесный небесный огонь отражается в еще более чудесном огне земном.
Однако, прежде чем излагать легенды про цветущий папоротник, попытаемся разобраться в их источнике. Ведь это рассказы не про далекие страны, где никто не бывал, так что пусть там хоть люди с песьими головами живут — не проверишь. Это рассказы про свой лес, куда как раз в купальскую ночь все и ходят! Там жгут костры, «палят ведьму», там царит любовный разгул… В этом и заключается ответ на вопрос, откуда же взялась уверенность, что где-то в чаще огненным цветом горит папоротник. Перед нами снова объективация эмоций. Любовь, вожделение — жгущее чувство, в языке (и в мифологии) оно передается через метафоры огня («зажглась в сердце», «разгорелась», «угасла»), купальский костер — физическое воплощение этой метафоры, и жар-цвет папоротника выступает как квинтэссенция страсти. Так что в него все верят, хотя его никто не видел.
Рассказ о человеке, добывшем папоротник, в общем виде выглядит так: некто уходит в лес, например отыскать пропавших коней, на его глазах распускается папоротник, цветок случайно попадает ему в обувь, отчего человек обретает магические знания, начинает понимать язык животных, находит пропавшие вещи, однако на обратном пути ему встречаются черти или барин и обманом отнимают цветок, отчего исчезают и знания.
Этот незамысловатый сюжет обнаруживает потрясающее сходство с одним из древнейших мифов человечества — вавилонской поэмой о Гильгамеше (XVII век до н. э.). Гильгамеш, потеряв своего побратима Энкиду, сильно страдает и решает найти бессмертие. После долгих странствий он добирается до Ут-Напиштима, единственного человека, пережившего потоп, и рассказывает ему о своей цели. Ут-Напиштим сомневается в способности Гильгамеша получить бессмертие и дает ему несколько испытаний, которые тот с треском проваливает. Все же Ут-Напиштим сообщает ему, что бессмертие скрыто в чудесном цветке, растущем на дне моря. Гильгамеш спускается за ним, а затем отправляется с добычей в мир людей. Однако по дороге, пока он купается, змея похищает цветок.
В поисках цветущего папоротника в купальскую ночь. Картина Витольда Прушковского. 1875 г.
Национальный музей Варшавы
Сходство этих двух сюжетов потрясает. В мировой культуре не так много сказаний о безвозвратно утраченной добыче и уж совсем мало историй, в которых герой недостоин сокровища, доставшегося ему. И если простоватый крестьянин в этой роли выглядит органично, то великий герой Гильгамеш смотрится трагично и неожиданно (поэма о Гильгамеше — авторское произведение, многие мифы в ней переработаны).
Конечно, такое сходство нуждается в объяснении. Влияние вавилонского текста на славянский фольклор абсолютно исключено: между вавилонской культурой и формированием славянского этноса — более двух тысяч лет. Культур-посредников между ними не было. А это значит, что причины сходства надо искать не в миграции народов и сюжетов, а в психологии.
Есть качества, о которых человечество мечтает: всеведение, понимание языка животных, бессмертие. Почему они воплощаются в цветке? Потому что символическое отождествление человека с растением — норма для традиционной культуры, а цветок — это максимальная персонификация эмоций. Страстную мечту действительно уместно представить в этом образе. Однако она недостижима для людей, поэтому герой, обретя цветок, должен его утратить, из чего закономерно вытекает, что герой слаб и недостоин сокровища. Так сходные художественные задачи порождают идентичные сюжеты без малейшего взаимовлияния.
Вернемся в славянские леса.
Есть и другой вариант этой легенды. В ней человек специально отправляется в лес за папоротником, и, поскольку знает об опасности, он вооружен отличным средством против нечисти — корзиной из осиновых прутьев, которую плел каждый день на протяжении года (ежедневная работа часто встречается в магических ритуалах). Сквозь корзину, как и сквозь борону, он может видеть нечисть, оставаясь для нее неуязвимым. К полуночи собирается нечистая сила, хочет напасть на него, но осиновые прутья защищают. Когда расцветает папоротник, человек разрезает себе ладонь и вкладывает цветок в ранку. Когда ранка зарастет, он сможет прикосновением руки открыть любой замок.
Так жар-цвет превращается в другое магическое растение — разрыв-траву. Говорят, что она цветет только в купальскую ночь, и длится это всего несколько минут (человек едва успевает прочесть три молитвы). По другим поверьям, обнаружить разрыв-траву можно только одним способом: когда косишь — потому что коса переломится о нее.
Связь папоротника с огнем и преисподней закономерно порождает еще один образ: золота, клада (золото в мифологии не только зачастую взаимозаменяемо с огнем, но и выступает атрибутом потустороннего мира). Когда найдешь цветок папоротника, то увидишь все клады под землей, — уверяют украинские и белорусские предания. В центральной Европе славяне верили, что если в купальскую ночь вырвать папоротник с корнем, то можно найти золотой перстень.
Удивительно то упорство, с которым сельчане излагают фольклористам правила поиска жар-цвета. Прежде всего его следовало искать, не произнося ни слова. Молчание — способ общения с мертвыми (мы его знаем как ритуальную «минуту молчания», но произошел он от взаимодействия с погибшими насильственной смертью — чтобы неупокоенные духи съели кого-то другого, а не нас). Крестьяне, приглашая к себе покойных на ритуал или для помощи в работе (например, при выпечке хлеба), строго соблюдали тишину. Молчание при поиске цветка папоротника — это сопричастность миру мертвых (в самом деле, с кем еще можно говорить в таких обстоятельствах?). Второе требование — это снять пояс. Пояс — важнейшая часть костюма, символизирующая статус в мире людей. Без пояса ходили только маленькие дети и совсем дряхлые старики; те и другие еще и уже не вполне принадлежат миру живых (вспомним выражение «распоясаться» о дурном поведении, нарушении социальных норм). Итак, чтобы обрести цветок папоротника, следовало, по сути, символически перестать быть живым человеком. И это вполне логично, поскольку папоротник мыслился обиталищем нечисти (так, русалки, спустившись с небес на подснежники, потом переселяются на папоротник, причем им не приходится далеко идти: галантусы и папоротник могут расти на одном и том же лесном пригорке, и, когда первоцветы увядают, побеги папоротника уже заметно возвышаются над ними). Связь папоротника и нечисти порождает представление о том, что цветок горит синим огнем (синий — устойчивый цвет мира смерти в мифологии).
В Полесье считали, что цветущий папоротник можно увидеть, только будучи полностью обнаженным. Это отражает максимальную степень нечеловечности или эротического разгула купальской ночи. В любом случае перед нами единый комплекс: летняя жара, ведущая к гормональному сексуальному возбуждению, зашкаливающие эмоции ритуала, объективация происходящего в образе жар-цвета, который полыхает где-то в чаще, и то, что надо освободиться от всего человеческого, чтобы его увидеть. По сути, цель ритуала именно в максимальной потере человеческого облика, то есть в мощном выбросе гормонов, который происходит у всех одновременно; это даст сильный приток жизненных сил, но и позволит потом человеку вернуться к будничной крестьянской жизни, где абсолютно все подчинено жесточайшим правилам.
Неудивительно, что папоротник оказался символически соотнесен и с небесным огнем — молнией. Мы уже упоминали поверье о том, что он цветет в рябинную ночь; в Полесье говорили, что он распускается в страшную грозу. Сюда же относятся поверья, что если срезать папоротник, то пойдет дождь.
Другие легенды о папоротнике связаны с невидимостью. Крестьяне знали, что он размножается спорами, и в Центральной Европе, где споры отдельных видов папоротника созревают к Иванову дню, ходили в лес именно за ними. У восточных славян эти представления были перенесены на цветок, а в уже известной нам истории о крестьянине, которому цвет папоротника попал в обувь, тот получил не всеведение, а невидимость.
«Святой папоротник» или «цветок дьявола»? Не только мифический цветок папоротника был магическим, но и реальные листья наделялись волшебной силой. Его считали средством против ведьм, подвешивали в хлеву как оберег для скота, а в легендах добавляли цветку весьма интересную функцию: с его помощью можно было исправить вред, причиненный ведьмами. Поскольку достать цвет папоротника удавалось, мягко говоря, нечасто, то функцию оберега от нечисти брал на себя корень растения — его носили с собой.
В поисках цветка папоротника могли быть задействованы христианские атрибуты. Так, с собой следовало взять сретенскую свечу, а магический круг, защищающий от нечисти, надо было чертить ножом, которым разрезали пасху (кулич), наилучшими же магическими артефактами считались… пояс священника или евангелие, причем краденое (о магии краденых предметов поговорим позже). К поискам следовало подготовить себя постом и молитвой.
Однако поскольку яркий мифологический объект вызывал у людей мощные и, соответственно, противоречивые эмоции, то неудивительно, что гуцулы говорили: «Все травы от Бога и только папоротник от черта». Считалось, что при появлении жар-цвета следует очертить пальцем круг и сказать: «Бес в круг, а Бог из круга», иначе цветок не дастся в руки. В самых разных областях его называли «колдуний цвет». Уже известная нам легенда про цветок, вросший под кожу, рассказывает о колдунах. Связь папоротника с колдовством нашла отражение и в языке: один из видов этого растения именуется «колтун».
Папоротник может быть и атрибутом нечисти. И если в Центральной Европе в его зарослях живут русалки, то на Русском Севере рассказывают о хозяине моря, который появляется перед рыбаками в венке из морского папоротника.
Неудивительно, что жар-цвет следует искать там, где не слышно петушиного крика, — петух отпугивает нечисть. А если удастся добыть папоротников цвет, то все, что ни сделаешь с его помощью, будет к худу.
Лубок с изображением поющего петуха.
Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки
В каком-то смысле верны и те, и другие поверья. «Святой папоротник», изгоняющий все лихо, — это эмоциональный и гормональный всплеск, придающий невиданные силы и вдохновение, а «все к худу» — это закономерное чувство бессилия и опустошенности после него.
От гороха до винограда
Оставим позади лес с его мистическими папоротниками и вступим на территорию растений с благой символикой. И начнем мы с гороха — символа изобилия. Горошины запекали в ритуальном хлебе: кому они достанутся — тот будет счастлив; во время праздников хозяин сыпал горох на стол, называя его золотом, и все хватали его, ловя тем самым удачу; курицу в Сочельник кормили горохом, чтобы принесла столько яиц, сколько горошин склюет. Подобных примеров множество, они известны по всему славянскому миру.
Другой смысл гороха связан с браком. Эвфемизм беременности — «покушала горошку», «наелась бобов» (в некоторых местностях так говорили о забеременевшей вне брака). На венчание невеста брала с собой столько горошин, сколько детей хотела, или же молодых осыпали горохом и затем считали детей по горошинам, застрявшим в одежде невесты. Брачным ложем могла служить гороховая солома. На Псковщине молодых после венчания стегали гороховыми плетями. В Центральной Европе, когда делали жатвенные венки, девушке предназначался венок из трав, а молодке — из гороха.
Однако, как мы знаем, всякий яркий символ во время сильного стресса мог трактоваться и противоположным образом. Так что горошины фигурировали и в тех случаях, когда девушка не хотела беременеть. В сербских ритуалах невеста брала с собой тайком на венчание столько горошин, сколько лет хотела быть бездетной, по прошествии этого срока она должна была посеять их, вырастить и съесть, чтобы забеременеть. Радикальным средством контрацепции считались два-три зажаренных боба, которые держали в руке при венчании.
Чрезвычайно широко были распространены сказания о гороховом или бобовом стебле, выросшем до небес, по которому герой добирается до страны изобилия, откуда приносит золотые предметы или просто монеты. Так мы снова возвращаемся к метафоре «горох — золото». Образ «гороха с небес» нашел интересное воплощение на западе славянского мира, где во время рождественской службы в церкви его сыпали с хоров на прихожан, что символизировало счастье. Горох связан с Верхним миром, и в ритуале движение не обязательно должно идти сверху вниз, можно и наоборот: в Карпатах на Рождество сельчане подкидывали вареный горох к потолку, и если горошин налипало много, то это сулило богатый урожай. Вряд ли современный горожанин захотел бы повторить такое гадание…
Горох и его дикорастущие родственники. Страница из ботанического атласа 1916 г.
Монтеверде Н. А. Ботанический атлас. — Петроград: А. Ф. Девриен, 1916
Обычай раскидывать вареный горох по избе на Рождество был связан не только с гадательной практикой. Так угощали покойных. Его могли бросать по углам (ведь покойные приходят оберегать потомков и помогать им), за печь (печь, а до того очаг — самый известный канал связи с миром мертвых), его могли раздавать нищим на кладбище (нищий воспринимался как представитель потустороннего мира).
Горохом угощали не только мертвых, но и зверей. Проходило угощение также на Рождество: хозяин кидал вареный горох по углам сеней, приговаривая: «Волк, волк, приходи есть горох, чтобы ты в этом году больше не приходил». В других случаях ритуал проводили для медведя.
Угощение горохом связано с белорусским праздником Комоедица, известным всего по одной записи и, увы, обросшим множеством неоязыческих домыслов и фантазий. Этот праздник представлял собой ритуальное кормление медведя, в том числе и комами из гороха, после чего все члены семьи как бы ложились спать, но не спали, а медленно перекатывались с боку на бок, изображая тем самым пробуждение медведя. Праздник был приурочен к Благовещению и отмечался 6 апреля. Увы, сейчас интернет переполнен информацией о том, что Комоедица — якобы языческое название Масленицы, а поговорка «первый блин комом» раньше звучала как «первый блин комАм», где «ком» — древнее название медведя. Абсурдность этих утверждений очевидна. Разумеется, ни в одном древнерусском тексте медведя не называли «комом». Народная культура жестко различала блюда из зерен и из молотой муки, потому перепутать комы из гороха с масленичными блинами мог только современный горожанин. В описании Комоедица предстает семейным праздником, который никоим образом не мог проводиться вне дома, ведь он был посвящен медведю в берлоге! В отличие от Масленицы, символическая составляющая которой как раз и есть выход, освобождение жизненных сил из зимнего заточения. В праздновании Масленицы участвовало все село, Комоедица же была семейным делом. Как видим, Масленица и Комоедица различаются абсолютно во всем, и отождествить их мог только тот, кто совершенно не знает народной культуры.
Медведь с козою прохлаждаются. Лубок.
Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки
Почему пробуждение медведя имело такое значение? Этот зверь чрезвычайно опасен, опаснее волка: волк охотится на крупных копытных и без веской причины на человека не нападает; медведь же всеяден, встреча с ним может быть внезапной, а единственный удар лапы — смертельным. Именно поэтому крестьянину было необходимо магически заручиться его благосклонностью.
Завершая разговор о гороховых комах, нельзя не упомянуть, что в современной белорусской кухне комы — это шар-запеканка из картофеля, внутри которого находится мясо. Но вернемся к гороху.
Итак, горох — это связь (в буквальном смысле) с потусторонним миром, угощение предкам, символическое подношение самым опасным животным. Неудивительно, что он символизирует нечисть и нежить. Это относится как к растению в целом, так и к его зернам. Горох — любимая пища водяного (напомним, что подносить хлеб водяному запрещено). Гороховое поле считалось местом обитания русалок, кикимор, Бабы-яги или ее украинского аналога — железной бабы. Горох не следовало есть натощак, иначе можно было кого-то сглазить. О ведьмах говорили, что они способны высиживать в лесу горошины — и тем самым призывать град. Еще одно поверье связано с легендой о превращении свадебного поезда в волков — считалось, что это мог сделать колдун, если найдет стручок с двенадцатью зернами.
Известное выражение «шут гороховый» или «чучело гороховое» довольно мрачно по своему происхождению: оно или означало Смерть-Маржану (польский аналог русской Масленицы), или же отсылало к рождественскому ряжению в гороховую солому, что изначально символизировало мертвецов и нечисть, ходящих по земле во время зимнего солнцестояния.
Святки в деревне. Гравюра Мечислава Далькевича из журнала «Всемирная иллюстрация». 1881 г.
Всемирная иллюстрация. — Т. 25. — Санкт-Петербург: Изд. Германа Гоппе, 1881
Мрачная символика гороха находит отражение и в уподоблении горошин слезам. В разных легендах горох называют слезами Адама или Богородицы: когда Адам, изгнанный из рая, пахал землю, он плакал; либо то плакала Богородица от жалости к людям, когда Бог наказал их голодом. Общеславянским является поверье, что увидеть горох во сне — к слезам. Эта же тема отражается в украинских свадебных песнях, где невеста во сне видит горох и оплакивает свою девичью волюшку.
Еще более почитаемой лозой является виноград. У восточных славян это растение встречается редко, зато в культуре оно распространено исключительно широко: до Архангельска и Мурманска в любой деревне (и почти в любой избе) можно было найти полотенце с вышитым виноградом. В этом смысле он уступает только розе, тоже южной и считающейся еще более благим растением. Популярность винограда в народном искусстве определялась прежде всего его исключительной художественной выразительностью (его изображение легко было вышивать крестом) и поддерживалась христианской символикой. Виноград называли святым растением, и считалось, что под ним человек может спрятаться от черта, вампира, волколака. Таким образом, в поверьях виноград, как и горох, предстает символом верха, он тоже оказывается мифической лестницей между небом и землей: в народном православии Центральной Европы человек спасся от потопа, забравшись по виноградной лозе на небо. На территории Украины получила распространение средиземноморская аллегория степеней опьянения (храбрость льва, кривляния обезьяны и скотство свиньи) в виде легенды о Ное, который посадил первую лозу и полил ее кровью этих животных. Так что виноград так или иначе ассоциируется с преодолением потопа. Использование вина при причастии объясняют легендой о том, что Бог порезал палец, кровь капнула на землю и из нее выросла лоза (снова мотив вертикали и объединения неба и земли).
С виноградом также связаны поверья, знакомые нам по разделу о горохе. Это рождественское угощение для мертвых, которое могли относить на могилы и раздавать нищим. При сборе винограда самую красивую гроздь не срезали, а украшали цветами и лентами, называли ее «богу брада» и так и оставляли. Мы знаем аналогичный русский обычай, связанный с последними хлебными колосьями и сохранивший языческое имя бога Велеса: «Велесу на бородку».
Как мы видим, по своей символике виноград в чем-то схож с горохом (лозой), а в чем-то — с хлебом (священным растением как в народной культуре, так и в христианстве). Еще один обряд роднит его с плодовыми деревьями — это ритуальное битье. Виноград уникален тем, что мог быть и веткой, которой бьют, и объектом битья. О ритуальном битье мы уже говорили в : оно вызывает сильнейший стресс, способный ускорить излечение. Разумеется, польза таких процедур весьма относительна, но при полном отсутствии медицинской помощи это лучше, чем ничего. Виноградными лозами могли бить наудачу (мы бы назвали это общестимулирующим воздействием на организм, что-то вроде физиотерапии с использование электрического тока. Вера в целительную силу битья была такой, что ее переносили на животных и даже на растения. Скотину били виноградной лозой для здоровья и плодовитости, а в день Избиения младенцев (28 декабря) можжевельником стегали в том числе и растущий виноград, чтобы было больше ягод. Конечно, ни на скотину, ни на лозу такая порка не могла повлиять, но не стоит считать ее абсолютно бессмысленной, в ней есть важная психологическая составляющая: ведь действия, направленные на то, чтобы чего-то прибавилось, подразумевают, что сейчас этого мало, то есть человек, желая лучшего, готовит себя и к худшему, а стресс от ритуала придает дополнительных сил.
Можжевельник. Страница из ботанического атласа Flora Rossica. 1788 г.
Pallas P. Flora rossica seu Stirpium imperii rossici per Europam et Asiam indigenarum descriptiones et icones, 1788
Еще раз подчеркнем, что мы не предлагаем использовать подобные методы, а лишь объясняем механизмы, которые позволяли нашим предкам выживать. Мощный стресс поначалу придает сил, а позже приводит к опустошенности и бессилию, поэтому чрезмерное буйство ритуалов, помогая преодолевать одни проблемы, порождало другие. Как говорил Парацельс, «все — яд и все — лекарство, разница в дозе».
Удар виноградной лозой мог также быть знаком брачного интереса, причем ударить мог как юноша, так и девушка. Это подводит нас к обширной области брачно-эротической символики винограда.
В этом контексте он имеет однозначную фаллическую символику. Если женщина была бездетна, она варила лозу и мылась отваром. Если мужчина страдал от импотенции, ему следовало распутать в винограднике несколько лоз. Когда в купальский костер бросали лозу, то перепрыгнувшую через нее девушку ожидало скорое замужество. Ягоды винограда, подобно гороху, несли символику зачатия: так, невесту во время венчания могли осыпать сушеным виноградом, чтобы у нее было много детей. Впрочем, лоза выступала и женским символом: в сербских свадебных песнях она представала образом новобрачной, которая ищет опору в супруге.
Эта символика добралась и до тех мест, где виноград не растет. Мы снова возвращаемся на Русский Север. В свадебных песнях виноград (то есть лоза) — символ жениха, ягода — невесты. В рождественской обрядности возник целый комплекс колядок-виноградий, названных так по припеву «Виноградье, красно-зелено мое!». Такие песни исполнялись также на посиделках, причем в них могли вставлять имена потенциальных жениха и невесты; это называлось «припевать невест виноградьем». Таким образом, брачная символика винограда дошла от жарких Балкан до русских снегов.
Колючие растения
Пришло время познакомиться с символикой разнообразных колючих растений. Часть из них — хвойные, часть — лиственные, но с иглами, а некоторые вообще — травы (правда, высотой до трех метров). Их объединяет одно: они отгоняют нежить и нечисть, служат могучими оберегами. Колючая ветка за дверной притолокой была привычным предметом в крестьянской избе.
Хвойный лес. Иллюстрация из альманаха «Живописная Россия». 1881 г.
Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. — Т. 1. — Санкт-Петербург: Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа, 1881
Начнем с елки. Может показаться странным, что это дерево стоит так высоко в списке, выше винограда и гороха, ведь елка неплодна, а из-за сумрачной хвои про нее говорят «в дубовом лесу молиться, в березовом веселиться, в еловом удавиться». Эти негативные представления действительно существуют (и дошли до современного города), но в народной культуре елочка была одной из форм обрядового деревца (о котором горожанин знает мало или ничего) и основной формой свадебного деревца (о существовании которого горожанин и не подозревает). Сразу оговоримся, что о новогодней елке речи не пойдет, поскольку ель как рождественское дерево — это не просто позднее заимствование из Германии, но, что важнее, заимствование сугубо городское (во всем известной песне мужичок срубил елочку для городских детишек); новогодней она стала только в советское время и уже потом в этом качестве минимально проникла в деревню.
В народных представлениях деревья делились на мужские и женские, причем исключительно по грамматическому роду слова. Ель — устойчивый женский символ, особенно на Русском Севере. В этом контексте любопытный казус произошел с сосной, поскольку ей тоже следовало быть женским символом, но сосна в лесу — прямая, без веток — никак не ассоциируется с женской фигурой (у южных славян это слово мужского рода, что сразу снимает проблему); ель же идеально воплощает женский образ. На Русском Севере огромная могучая ель воспринималась как хозяйка леса, то есть божество, заслуживающее почитания. У лешего в облике получеловека-полудерева были еловые ветки (образ мохнатости, характерный для нелюди, плюс отождествление еловой лапы с рукой — собственно слова «лапа» и «лапник» являются наилучшим объяснением этого). Однако чаще ель считали не воплощением нечисти, а местом ее обитания; именно этим объясняется уже упомянутое поверье, что домовой может жить в еловой ветке во дворе.
Из-за того, что нечисть якобы обитает под елью, возник запрет, абсурдный с практической точки зрения: под елью нельзя прятаться во время грозы. Любой, кого буря заставала в лесу, знает, что именно под ней и надо пережидать непогоду: сквозь ее иглы, густо покрывающие ветви, не пробьется обычный дождь, а ливень если и промочит, то несильно. Почему же запрет приходит в такое очевидное противоречие со здравым смыслом и жизненным опытом? Причина именно в символической связи ели с нечистой силой. С языческих времен у славян бытовал миф о том, что громовержец Перун бьет молниями существ, связанных с миром смерти, которые пытаются укрыться от него под камнем, под деревом, но удар настигает их. (Увы, реконструировавшие этот миф В. В. Иванов и В. Н. Топоров считали, что так Перун бьет Велеса, бога преисподней, что неверно: ни в одной мифологии громовержец не пускает молнии в другого бога, его жертвы — это всегда чудовища или другие зловредные существа.) Миф о громовержце, повергающем нежить, которая скрывается под елью, был так силен, что благополучно перешел в народное православие, где Перуна сменил христианский Бог. Страх, что молния ударит в ель, основан скорее на мифе, чем на реальной высоте деревьев (хотя ель бывает немного выше березы, но это скорее зависит от конкретных деревьев — обе они могут достигать тридцати метров, а в исключительных случаях и того больше). Этим же мифом и страхом перед молнией мотивирован запрет сажать ель у дома и использовать ее для строительства. Другое объяснение того же запрета — отсутствие у ели плодов: она передаст свое бесплодие скоту, посевам, а в доме ничего не будет водиться. В первую очередь это касалось дома с новобрачными. Запрет выглядит довольно алогично, особенно с учетом того, что березу, действительно неплодовое дерево, сажали около дома (при этом варенье из еловых шишек довольно известно, да и отвар хвои весьма полезен). Видимо, все запреты, связанные с елью, возникли из-за ее мрачного облика.
Облик ели сделал ее деревом мертвых. Однако эти слова не всегда подразумевают горечь утраты. Как мы знаем, общение с покойными было привычным делом для крестьянина, а блины (поминальная пища) — атрибутом веселого праздника Масленицы. Из современного масленичного ритуала практически ушло катание со снежных гор, а между тем это было одной из основных праздничных забав как в деревне, так и в городе еще в XIX веке. Напомним, что идеальным местом для масленичного веселья считалась покрытая льдом река, так что и кататься можно было с крутого склона. При чем здесь ель? Маленькие елочки стояли по всей длине накатанной горки. Мы бы сейчас сочли такое убранство неуместно новогодним — видимо, потому и исчезли масленичные елки, что их вытеснили рождественские.
Елочки вдоль катальной горы. Рисунок из книги Гейслера «Живописное изображение нравов русских и татарских». 1803 г.
Гейслер К., Хемпель Ф. Живописное описание обычаев, нравов и развлечений русских, татар, монголов и других народов Российской Империи. — Лейпциг, 1803
Поскольку ель — дерево, связанное с Нижним миром, преисподней, миром мертвых, то нас не должно удивлять, что она не просто активно использовалась в погребальной обрядности, но и… сама могла быть местом захоронения. Именно так поступали определенные группы старообрядцев-беспоповцев: они подкапывали в лесу корни большой ели, немного выворачивали ее из земли, клали под корни тело умершего, а затем возвращали ель на прежнее место. Такой способ захоронения встречался редко, зато практически повсеместно был распространен обычай устилать еловым лапником дорогу похоронной процессии — он дожил до XXI века, хотя сейчас встречается редко (автор видела подобное в Суздале). На Русском Севере лапником устилали пол в избе, где был умерший, а также крыльцо и лестницу; после выноса гроба лапник сжигали. Еще один обычай, успешно интегрированный в городскую культуру и даже в современный мир пластика, — еловые венки на могилах. Свежую могилу непременно обкладывали лапником. Эти обычаи связаны с представлением о том, что мертвец обязательно захочет вернуться домой (подчеркнем, что речь идет о человеке, умершем своей смертью, а не о том, кто обречен пополнить ряды неупокоенных мертвецов), поэтому, во-первых, он не должен найти дорогу (лапник, по которому несли гроб, собрали и уничтожили), а во-вторых, колючие иглы должны помешать его возвращению. Способность хвои удерживать покойных от «хождения» перенесли и на древесину: гроб нередко изготавливают из еловых досок.
Ель — одно из немногих деревьев, которое могли специально сажать на кладбищах. Это делалось в том случае, если кто-то умирал молодым, до вступления в брак. Елочку наряжали цветами или лентами, превращая тем самым похороны в символическую свадьбу, а дерево из похоронного — в свадебное. Так мы подходим к теме «смерть — свадьба», огромной, многоплановой.
Отождествление свадьбы с похоронами происходило прежде всего в самом свадебном обряде, поскольку невеста оплакивала свою волю (и страх перед новой судьбой). Персонификацией девичества становилось свадебное деревце — небольшая елочка, украшенная цветами, иногда — яблоками. Ее наряжали непосредственно перед свадьбой, несли впереди свадебной процессии, за нее подруги невесты требовали выкуп, а на пиру ее полностью или частично раздирали (что символизировало дефлорацию), забирая ветки с собой на удачу. Свадебное деревце сжигали сразу или позже, в ходе ритуалов плодородия.
Ель приобретает черты свадебного символа (возможно, из-за метафоры «смерть — свадьба», но, возможно, и из-за внешнего сходства с женщиной в сарафане). Она фигурирует в ритуале еще на этапе сватовства: дать ответ девушка должна была иносказательно, ей задавали вопрос: «Ель или сосна?» (вариант — «Береза или дуб?»), ответ «ель» либо «береза» означал согласие. В поговорке «Венчали вокруг ели, а черти пели» ель фигурирует и как свадебное дерево, и как дерево нечисти. Запрет сажать ель возле дома в некоторых случаях объяснялся тем, что из-за этого девушки останутся вековухами (то есть старыми девами), — логика его понятна: ель символизирует девушку, и так как она не может сдвинуться с места, то и девушка тоже не покинет дом. На Русском Севере этот запрет объясняли иначе: «мужики из дома выведутся», то есть ель, будучи воплощением женского начала, вытеснит мужское.
Сосна по символике очень близка к ели, за исключением одного аспекта: она сильно связана с христианством. Это священное дерево. Существовали легенды, что около старых могучих сосен являются чудотворные иконы; в легендах о граде Китеже и озере Светлояр обязательно присутствуют приметные сосны. В некоторых местностях Центральной России поклон священным соснам входил в обряды церковных праздников (в том числе и в Троицу, хотя обычно там фигурирует береза). Распространены были поверья о том, что рядом с кельей или могилой местночтимого святого непременно вырастает сосна, которую нельзя рубить не только живой, но даже и после того, как она засохнет, а упавшие ветки следует втыкать в землю; если же буря повалит дерево, то из него делали придорожные кресты, предметы церковного обихода, амулеты.
Иван Билибин. Эскиз декорации к опере «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии».
Wikimedia Commons
На Русском Севере почитали многочисленные культовые места, где росли исполинские сосны, лежали крупные валуны и бил родник. Туда ходили за исцелением, причем, например, считалось, что крест из священной сосны избавляет от зубной боли, если откусить от него кусочек, — отчего он был буквально изгрызен; в других местах грызли непосредственно почитаемую сосну. Большинство легенд об ушедших под землю церквях, что стояли около приметных сосен, также существовали на Русском Севере, в том числе и в старообрядческой среде; упоминание о звоне, доносящемся из-под земли около этих сосен, можно объяснить исключительно насыщенным сосновым ароматом, который легко приводит к звону в ушах, повышению давления и тому подобному, что крестьянин, разумеется, объяснял воздействием сверхъестественных сил.
Культ священных сосен был старше христианства, и черты язычества ясно просматриваются в ритуалах «дорожного дерева»: отправляясь в путь, крестьянин делал подношения такой сосне (клал монеты, повязывал ткань), а по возвращении благодарил ее и молился. Смешением языческих и христианских поверий является использование сосновых ветвей как оберега от грома: в основе этого обычая лежит вера в то, что демоны не могут спрятаться под священным деревом и, следовательно, громовержец не станет бить в него молнией. В народном православии это верование трансформировалось в обычай на Пасху втыкать ветки сосны вокруг церкви, после чего их водружали на крышу дома.
Широко распространены поверья о том, что если рубить священную или просто особенную сосну, то из ствола потечет кровь. Такие сосны упоминаются в балладах (песнях трагического содержания) — о гонимых влюбленных, которых убил жестокий отец, о загубленных царских детях и т. д. Особенно популярны были такие сказания у южных славян, поскольку в их языках сосна именуется «бор», то есть и по облику дерева, и по грамматическому роду названия идеально подходит для мужского персонажа.
Еще один круг символики, где сосна не имеет ничего общего с елью, это колодка, символ осуждаемого безбрачия. Во введении мы говорили о том, что традиционная культура жестко требует от всех соблюдения социальных норм, в частности — вступления в брак. Строго говоря, понятие «личная жизнь» у крестьянина отсутствует, поскольку регламентировано практически все: время и обстоятельства ухаживания, поведение в период до свадьбы, секс или его отсутствие в брачную ночь, супружеский секс (как обязательный, так и запретный), оргии и свальный грех, в определенных ситуациях — имитация секса стариками. Сложно сказать, насколько символика сосны определяется очевидными фаллическими ассоциациями, — хотя этот вывод напрашивается, вряд ли он верен, поскольку в обряде «колодка» холостые парни должны были волочь по деревне бревно, привязанное к ним. Прямой сосновый ствол отлично подходил для этой задачи. Колодка была масленичным ритуалом: с одной стороны, на Масленицу чествовали всех новобрачных, с другой — порицали холостых.
Сосна как символ отсутствия пары фигурирует и в традиции посиделок, когда девушки собирались вместе, а парни приходили к ним веселиться: тот, кого ни разу не приглашали в игры, говорил о себе: «Сосну волоку».
Любопытно, что в Центральной Европе, если в течение года в селе не было ни одной свадьбы, устраивали шуточный брак — либо парня с елью, либо девушки с сосной. Мотив брака с сосной приводит нас к уже известному образу свадебного деревца — это могла быть не только ель, но и сосна. На Русском Севере нередко встречались хвойные свадебные букеты (особенно зимой!), сосна с ее более выразительной хвоей имела очевидное преимущество перед елью.
Так же, как и ель, сосна — дерево нечисти, лешего. Широко известное выражение «блуждать в трех соснах» относится именно к этому кругу поверий. Чтобы попросить лешего выпустить тебя из лесу (или обратиться с другой просьбой), следовало сесть на сосновый пень. У жителей южной России и Украины огромные сосны — место сборища ведьм. Речь не о по-корабельному прямых соснах северных лесов, а о соснах, растущих на просторе, с раскидистыми ветвями и искривленными стволами, на которых вполне комфортно может разместиться нечисть, слетевшаяся со всей округи.
Наконец, сосна, как и ель, — это дерево смерти. Из ее древесины делали гроб, хвою использовали при похоронах — здесь почти нечего добавить к уже сказанному о елке, кроме одного обычая. Сосновую ветку использовали в качестве мерки для покойного — по ней делали гроб. В этом обычае слились представления о сосне как о символе человека и символе смерти.
Сосны на кладбище. Рисунок Леона Вычулковского. 1916 г.
Национальный музей Варшавы
В целом же сосна считается счастливым деревом, что неудивительно — золотистая кора, бодрящий дух и светлые сосновые боры делают ее заслуженно любимой крестьянами.
Еще одно «святое дерево», растение, почитаемое как доброе и счастливое, — это можжевельник, он же верес. В Восточной Европе его сравнительно мало, поэтому он не занимал отдельного места в мифологии. В Западной Европе, напротив, он был известен прежде всего как вход в потусторонний мир, царство фей и эльфов, где время течет иначе, так что годы там могут обернуться днями в мире живых и наоборот. На Руси можжевельник перенял ряд символических качеств сосны (в меньшей степени елки, хотя его иногда называли можжеёлкой) — прежде всего языческую по своей сути святость: к можжевельнику могли обращаться с просьбами, ожидая благосклонного ответа именно от самого растения. Просьбы в основном касались здоровья, разрешения семейных ссор, в некоторых случаях — богатства.
Можжевельник считался могучим оберегом, его ветки держали в доме, чтобы он защищал от болезней (поверья Центральной России), ограждал скотину и людей от диких зверей, защищал от нечисти. Вера в обережные свойства можжевельника возникла не случайно: он выделяет значительно больше целебных фитонцидов, чем другие хвойные и тем более лиственные породы. Это яркий пример того, как мифология интуитивно нащупывает научные факты. Таким образом, идти к можжевеловому кусту с просьбой о здоровье — вполне разумная идея, если просишь за себя. Ставить «вересиночку» (ветки можжевельника) в доме тоже полезно, особенно пока он свежий. К сожалению, его часто использовали для окуривания, особенно при эпидемиях, что убивало его исключительные целебные свойства — причем именно тогда, когда он мог помочь! Эти примеры хорошо показывают, что, даже когда народная культура правильно определяет лечебные свойства растений, способы их применения могут оказаться ложными.
Можжевельник сжигали и в магических целях: им топили печь после похорон, чтобы покойник не вернулся; согласно украинскому поверью, только можжевеловый огонь был способен сжечь упыря. На Русском Севере можжевельник использовали для отпугивания нечистой силы; это роднит его с крапивой и чертополохом, о которых речь пойдет далее. Вообще можжевельник — не то куст, не то дерево — занимал промежуточное положение между хвойными и колючими растениями, принимая магические свойства и тех и других. Причем не только положительные, но и негативные: поскольку он «можжеёлка», то заросли можжевельника считались местом сборища ведьм или самодив, под ним опасно было спать, да и просто сидеть. Как и елку, его не следовало сажать у дома. С учетом целебных качеств можжевельника эта народная традиция выглядит особенно печально.
Нас ждет растение, чьи магические свойства прописаны в его общеизвестном названии: чертополох, то есть пугающий чертей (вспомним «переполох» с тем же корнем). Его нередко путают с другим растением, называемым репейником, если речь идет о колючих соцветиях, или лопухом, если важны его большие широкие листья. Именно по листьям проще всего отличить чертополох от репейника: у чертополоха они длинные, со множеством зубцов-отростков с каждой стороны. Однако если с точки зрения ботаники эти растения различны, то в магической практике они совершенно одинаковы. Более того, к ним примыкают и кустарники, которые точно никто не спутает с лопухом: шиповник, боярышник и терновник.
Главное их качество в народной магии — способность отгонять нечистую силу, что прямо выражено как в общеизвестном слове «чертополох», так и в его диалектном названии шишобар, то есть «борющийся с чертями» («шиш» — народное название черта).
Крестьяне верили, что черта и даже самого дьявола можно прогнать веткой боярышника и, более того, их даже можно убить ножом с рукоятью из ствола этого дерева. В Центральной Европе куклу Смерть (аналог Масленицы) по окончании ритуала вешали на куст шиповника — считалось, что это убережет от лихорадок.
Чрезвычайно интересен обычай, распространенный в белорусском Полесье и части Украины: на Купалу складывали кучу из колючих растений (чаще всего из репейника, иногда из крапивы) — и прыгали через нее, не поджигая. Считалось, что это убережет от нечисти так же, как и собственно костер. Нельзя не заметить, что в наше время, с его очень строгими противопожарными правилами, этот малоизвестный обычай имеет шанс получить новое рождение. По опыту автора, он пользуется огромным успехом у людей, далеких от язычества, но любящих народную культуру.
С другой стороны, как и в случае с осиной, растение, считающееся оберегом от нечисти, также воспринималось и ее обиталищем. Про все колючие растения говорили, что их посадил дьявол, чтобы люди цеплялись за них, ругались и тем самым грешили. Русская загадка о шиповнике упоминала его «дьявольские когти». Южные славяне верили, что в его кустах живут самодивы. То же говорили и про боярышник, называя его «деревом дьявола» и «чертовой яблоней». В случае с боярышником это определялось не только его колючестью, но и тем, что его древесина плохо горит.
Однако вернемся к благим качествам растений.
В мы уже упоминали, что боярышник препятствует посмертным бесчинствам колдунов и других неупокоенных мертвецов. А поскольку даже умерший правильной, хорошей смертью мог потянуть за собой живых, то следовало «замкнуть» дом, для чего под порогом вбивали колышек из боярышника. Южным славянам помогал шиповник, его использовали в качестве мерки для умершего, которой затем измеряли длину могилы, — и это гарантировало, что покойный не вернется. Особенно это было важно, когда умирали одномесячники, то есть люди, родившиеся в один месяц (тем более в одну неделю или в один день): вероятность, что умерший поведет за собой живого, считалась такой большой, что мерку снимали уже не с мертвого, а с живого — и хоронили ее с одномесячником (широко распространенное представление о замене человека деревом). Для этого ритуала использовали или шиповник, или ежевику — ее длинный колючий побег.
Шиповник. Страница из ботанического атласа Flora Rossica. 1788 г.
Pallas P. Flora rossica seu Stirpium imperii rossici per Europam et Asiam indigenarum descriptiones et icones, 1788
На территории Западной Украины известны общеевропейские представления о подменышах. Считается, что нечистая сила всячески хочет заполучить себе здорового человеческого младенца и, как только мать допустит какую-то ритуальную ошибку, подменяет его. Признаки подменыша — ребенок не говорит или не ходит, у него огромный живот и тонкие руки и ноги (то есть рахит), он непрерывно плачет… Словом, любой серьезно больной ребенок объявлялся подменышем. В легендах сообщается о способах, которыми можно заставить подменыша признаться в том, что он нечисть (например, делать что-то заведомо неправильное — и младенец вдруг скажет: «Сто лет живу, а такого не видел», после чего, разоблаченный, исчезнет). Легенды о подменышах всегда заканчиваются счастливо, то есть родителям удается вернуть своего ребенка, так что хочется верить, что те способы изгнания, о которых сейчас пойдет речь, относятся к фольклору, а не к реальному обращению с тяжело больными детьми. Впрочем, поверья утверждают, что подменыш, если его не изгнать, умрет до семи лет. С учетом того что подменышами считали больных детей, эти поверья кажутся вполне реалистичными.
Итак, если ребенок имел признаки подменыша, его следовало вынести на перекресток (место контакта с нечистью), взять девять прутьев боярышника и бить его ими до тех пор, пока на крик не прибежит «лесная баба» с подмененным. Она схватит подменыша со словами: «На тебе твое. Бей свое, а не мое!» — и исчезнет с ним, вернув человеческое дитя людям. Другие легенды рассказывают о том, что надо бить ребенка веткой шиповника или метлой (то есть березовыми ветками) на куче навоза (навоз — устойчивая метафора преисподней в мировой мифологии). Во всех случаях «своего» ребенка после этого возвращали.
К сожалению, известна и другая группа поверий, где подменыша относят в лес и оставляют под кустом шиповника, ожидая, что нечисть его заберет, а настоящего ребенка вернет. Последствия таких магических действий легко представить… Этот обычай, чудовищный с нашей точки зрения, был гуманным в обществе без медицины: он берег силы родителей для того, чтобы они вырастили здоровых детей.
Колючие растения наделяли еще одним магическим свойством. Поскольку все они способны не только причинять боль, но и просто цепляться, их активно использовали в любовной магии. На Юрьев день девушки вплетали в венки цветущий боярышник или терновник, чтобы «зацепить» суженого. Ударить девушку веткой репейника или просто кидаться колючками — все это имело откровенный сексуальный подтекст. Свадебное деревце могло быть не только украшенной елочкой, но и репейником.
Дьявол подменяет ребенка. Картина Мартино ди Бартоломео. Начало XV в.
Wikimedia Commons
Среди всех колючих растений особое место занимает роза. И если с точки зрения ботаники ее распространение ограничено южными и отчасти центральными регионами славянского мира, то в культуре и мифологии оно не знает преград, доходя до русского Заполярья. Утварь, украшенная розочками, розы в вышивке — на фартуках, полотенцах, занавесках, коврах (появившихся под влиянием города); венки из бумажных роз на иконах и так далее — все это можно было встретить почти в каждой избе. Символика розы тесно связана с христианством: «Господь меня сажает, Господь поливает» — говорили про нее. Южные славяне называли розу «сестрицей по Богу»; в представлениях о райском саде непременно фигурируют розы. Рассказывают о том, что роза стала благословенна после того, как Богородица повесила на нее сушиться пеленки младенца Христа. Другая легенда более динамична: дьявол убегал от Бога, но наткнулся на куст розы и запутался в нем, тогда он проклял розу, отчего на ней выросли шипы; Бог же в благодарность наделил ее прекрасными цветами. На этом фоне неудивительно, что розу считали способной не просто отгонять нечисть (как все колючие растения), но и обращать оборотней в людей и уличать ведьм.
В символике розы просматриваются и дохристианские представления, классическое уподобление растения человеку: алые розы выросли из крови невинно загубленной девушки (менее трагичный вариант: после того, как девушка укололась, белые цветы стали красными).
Алконост с розовой ветвью. Лубок.
Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки
Как и другие колючие растения, роза несла в себе и эротическую символику, отчего ее активно использовали (и используют) в свадебной обрядности. В Центральной и Южной Европе розы непременно вплетали в свадебный венок, или же его плели на розовом пруте; розами украшали свадебные атрибуты. Наряду с живыми цветами на свадьбе можно было увидеть и розы из теста — ими украшали каравай.
Благая сила розы мыслилась настолько мощной, что под ее куст ставили целебные отвары, чтобы увеличить их лечебную силу. Задержим наше внимание на этом ритуале. Как мы уже видели (и еще увидим), народная медицина далеко не всегда несла реальную врачебную пользу, и на одного настоящего травника приходился десяток тех, кто лечил колотье в боку отваром колючих растений. В глубине души крестьянин подозревал, что зелья не помогут, и выражал свое смятение — через эти действия. Иными словами, если мы совершаем ритуал, чтобы увеличить целебную силу снадобья, значит, мы точно знаем, что ее недостаточно. (Аналогично современные ритуалы привлечения удачи или денег, которыми пестрят страницы интернета, по сути представляют собой психологическую фиксацию на отсутствии желаемого, а не на его получении.) В этом смысле обычай ставить зелье под розовый куст оказывается полезен, но совершенно не так, как ожидается: он как бы является психологической подготовкой к неудаче, и, когда зелье не поможет, крестьянину будет легче это пережить.
Светлые растения
Мощнейшим оберегом является полынь — «божье деревце» у самых разных народов. Ее название на латыни (Artemísia) несет в себе имя богини Артемиды, в славянской традиции оно связано с громовержцем и этимологически родственно русскому слову «пылать». Крестьяне верили, что молния не ударит в дом, где висит полынь; при этом, чтобы вызвать грозу, следовало бросить полынь в воду. Если, услышав первый гром, воткнуть полынь (или крапиву) в волосы, то можно было стать неуязвимым для магии.
Почитание полыни — это составная часть мифа о том, что громовержец (сначала языческий, затем — христианский Бог) бьет нечисть, которая пытается от него спрятаться. Неудивительно, что растение громовержца — надежный оберег от нечистой силы и прежде всего от русалок (мавок, самодив), особенно опасных в период от Троицы до Купалы. В это время недостаточно просто носить с собой полынь — следует скатать из ее листьев три шарика и проглотить их, тогда русалки тебя не увидят.
Целебные свойства полыни были широко известны, поэтому и возникло ее русское название «нехворощь». Почитание полыни в значительной степени обусловлено ее мощным запахом — бодрящим и придающим сил.
Встречаются упоминания, что ее использовали ведьмы для вредоносной магии, но эти случаи единичны среди множества поверий об обережных свойствах «святого деревца».
В фольклорных текстах — песнях, пословицах — акцент делается на горьком вкусе полыни, отчего она приобретает негативную символику: «Не я полынь-траву садила, сама окаянная уродилась»; «Чужая жена лебедушка, а своя — полынь горькая». Известны сюжеты про то, как свекровь отравила сноху полынью или же как девушка увяла от горя, словно полынь. Слова «горе» и «горький» этимологически родственны, так что метафоры в этих сюжетах совершенно неудивительны.
Береза — дерево светлое и в прямом, и в переносном смысле. Ее благие качества ярче всего проявлены в обычае сажать березы возле дома. Еще раз подчеркнем, что в этнографическом описании важно все многообразие поверий, как позитивных, так и негативных, но в реальной культовой практике критична частотность — и в этом ракурсе негативные качества березы оказываются в явном меньшинстве.
Про березу у дома говорили, что она защищает от молнии, и эту трактовку, вероятно, следует считать не мифологической, а хозяйственной: дерево высотой до сорока метров способно принять на себя удар молнии и тем самым защитить избу. Такие вполне прагматичные соображения экстраполируют защитные качества высокого дерева на любые его части — так что крестьяне втыкали ветки березы на чердаке, полагая, что это защитит избу.
Почему еще березу сажали перед домом? Благодаря белой коре она воспринималась как светлое и радостное дерево (этимологически ее название означает «светлеющая, белеющая»), в народе ее называли счастливой, приносящей благополучие семье, отпугивающей зло. Однако возможна и более мифологичная трактовка.
Как мы увидим дальше, в славянской обрядности береза — это исключительно женское дерево: ее наряжали в девушку, а девушку — в нее. Троицкая березка, украшенная лентами, — это одно из многочисленных проявлений универсального мифа о Богине-матери, которая может иметь обличие дерева. Тема эта обширна, древнейшие изображения Богини-матери как почитаемого реального дерева насчитывают пять тысяч лет, и конкретные формы этого мифа известны как минимум по всей Евразии (а также в древнем Египте). Удалось также реконструировать миф о полотняном мосте: Богиня находится наверху, путь до нее пролегает по полотняному мосту, смертный мужчина стремится к ней, но гибнет. Разнообразные формы этого мифа мы разбирали в книге «Славянские мифы: от Велеса и Мокоши до птицы Сирин и Ивана Купалы». В фольклоре восточных славян мотив гибели смертного на мосту не отражен (это есть у южных славян и за пределами славянского фольклора), но образ Богини в виде дерева нам важнее сюжета, а белый цвет березы позволяет соотносить ее с образом белого полотняного моста. Почитание березы — сугубо женское дело. Нижегородские священники с негодованием писали о женах и девицах, которые шли к березе с подношением пирогов, каши и яичницы, поклонялись ей и пели песни. Иными словами, гибель героя в мифе символизирует недопущение мужчин к обряду.
Троицкая березка. Лубок.
Wikimedia Commons
Образ русских женщин, которые водят хоровод вокруг березы, почитая ее как богиню, находит потрясающую параллель в искусстве доарийской Индии, в котором нередко встречались изображения деревьев в виде вместилищ женских божеств, причем перед таким деревом может стоять ряд девушек с длинными косами. Между этими культурами нет прямой генетической связи, это именно отражение универсалий, то есть таких мифологических конструкций, которые воплощаются в разных культурах независимо друг от друга.
Троицкую березку украшали лентами или просто одевали в девичий сарафан, ее завивали, то есть закручивали на ней ветки; березку могли срубить и носить по деревне, а затем устанавливали в центре, у церкви, у моста или в хлебном поле, в финале обряда ее уничтожали — бросали в воду, сжигали, раздирали или кидали в ржаное поле. В украинской и белорусской традициях Троицкую березку берегли до Купалы и сжигали в купальском костре.
Как уже было сказано, ее могли наряжать в девушку, а девушку — в березку. Это связано с формой проводов русалок, когда в качестве «русалки» выбирают одну из подруг, обвешивают ее березовыми ветвями, всю неделю величают, а в финале срывают с нее березовые ветви и бросают их в воду, после чего все стремительно разбегаются.
До нас дошло огромное количество языческих амулетов эпохи двоеверия на Руси, но ни одного идола. Знаменитый каменный Збручский идол относится к западнославянской традиции. И есть весьма обоснованная гипотеза, что отсутствие идолов у восточнославянских язычников — следствие не гонений со стороны христианства, а того, что все они создавались к праздникам и уничтожались в конце ритуала. Иными словами, бог или богиня приходили к людям в виде Масленицы, Троицкой березки, Ярилы или Мары на Купалу, мужской фигуры на Николу Зимнего — и затем уходили.
В Центральной Европе на Троицу приносили столько березок, сколько девушек жило в селе, и ставили их перед домами, причем для старших — деревца побольше, для младших — поменьше. Их также ставили к придорожным крестам, фигурам святых и т. д. Считалось, что на эти березки снисходит Дух Святой. Таково было христианское оправдание древнего языческого обычая.
Отдельная часть троицких ритуалов — плетение венков и гадание по ним. Прежде всего надо подчеркнуть, что венок — это именно девичий атрибут (с соответствующими эротическими коннотациями), юноши же носили цветок или зелень на шапке (и здесь эротическая символика тоже вполне просматривается). Широко распространенный в искусстве образ пастушка в венке из цветов и трав (например, Лель в «Снегурочке» Островского) — это продукт городской, а не народной культуры. По окончании праздника венки также уничтожали: их пускали по воде или забрасывали на дерево. То и другое было гаданием: венок, зацепившийся за ветки с первого раза, предвещал скорое замужество, утонувший венок символизировал безбрачие или смерть, другие результаты трактовали по-разному. Так образ венка подводит нас к двум следующим темам — к свадебной и похоронной символике березы.
Береза. Страница из ботанического атласа Flora Rossica. 1788 г.
Pallas P. Flora rossica seu Stirpium imperii rossici per Europam et Asiam indigenarum descriptiones et icones, 1788
Эти две темы не так уж далеки друг от друга, поскольку в свадебном обряде березка связана с ритуальным мытьем невесты в бане, а баня, как мы знаем, имеет отчетливую символику мира смерти, равно как и все предсвадебные ритуалы — это оплакивание невесты, которая умирает как девушка, чтобы родиться как женщина: она оплакивает свою девичью волю, подруги оплакивают расставание с ней. Использование березы в ритуале абсолютно закономерно, поскольку это дерево Богини-матери, которая является воплощением жизни и смерти в их двуединстве.
Баня. Лубок.
Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки
Особенно детально этот ритуал был проработан на Русском Севере: березовые ветки втыкали во все щели в стенах и потолке бани, вдоль дорожки от бани к избе стояли украшенные березовые веники, водруженные для этой цели на шесты; баню желательно было топить березовыми дровами.
Чтобы оценить мрачность такой обстановки, надо знать эвфемизм «в березки собирается» — так говорили об умирающем человеке. Археологам хорошо известен древний славянский обычай выстилания могил берестой — и в этом контексте берестяные личины, которые в отдельных местностях надевали на Троицу ряженые, выглядят как уподобление мертвецам. Крестьяне центральных областей России считали, что на Троицких березках обитают души умерших, так что Троица — один из праздников общения с покойными. Березы могли специально сажать на могилах.
В многочисленных балладах береза вырастает из тела невинно загубленной девушки, а в истории свекрови, сгубившей невестку и сына, из их тел вырастают береза и дуб (об этой паре деревьев мы еще поговорим). Считалось, что под одиноко растущей березой (особенно искривленной, сросшейся и т. п.) покоится загубленная девушка, и если порезать кору, то вместо сока потечет кровь.
Эти сюжеты подводят нас к представлениям о березе как о дереве русалок. Плакучие березы с ветвями до земли, особенно растущие в поле, считались местом их сборищ, и если человек оказывался там ночью, то русалки могли затанцевать его до смерти. (Сразу вспоминается либретто балета «Жизель».) Во время Русальной недели на березы, растущие у дома, вешали рубахи и другую одежду для русалок.
Береза нередко фигурирует в рассказах о ведьмах, причем символика ее бывает как положительной, так и отрицательной. Про ведьм говорили, что они летают на березовых ветках и могут надоить с березы молоко. В рассказах о встрече человека с чертом лукавый дарил ему белых коней, которые в итоге обращались в кривые березы, и хлеб, который оказывался березовой корой. И наоборот: существовало поверье, что если ударить ведьму березовой метлой, то она лишится колдовской силы.
Как мы увидим далее, благая и негативная символика березы во многом определяется формой ее ствола: прямые (особенно кудрявые) — счастливые деревья, плакучие более опасны, а кривые, с недостатками — обиталище демонов.
Этот рассказ о символике березы завершим поверьем о том, что наросты на ее стволе возникают от «бабьих проклёнов», то есть от женских ругательств.
Плодовые деревья
Плодовые деревья мифологизированы совершенно иначе. Они являются не столько персонажами мифологии, сколько объектами ритуалов: они не защищают, а сами нуждаются в защите. При этом такие деревья постоянно уподобляют человеку (по способности порождать), и единственный круг продуцирующей магии, в котором они задействованы, — это деторождение и свадьба. Из всех плодовых деревьев наиболее ярко в поверьях представлена яблоня. Под нее закапывали плаценту новорожденного, чтобы у матери потом были другие дети. С той же целью под плодовыми деревьями хоронили мертворожденных младенцев и тех, кто умер некрещеным. Ту же символику имел известный всем славянам обычай выливать под любое плодовое дерево воду, в которой купали новорожденного. В отдельных случаях дерево при этом получало имя ребенка. Иногда его сажали специально, чтобы новорожденный рос, подобно дереву, причем такое наделение жизненной силой мыслилось взаимным: деревце-побратим должно было стать исключительно плодоносным.
Это переносит нас в обширную область представлений об отождествлении человека с деревом. Они разнообразны, но в случае с плодовыми деревьями особенно сильны. Гибель яблони, груши и так далее предвещала смерть хозяина или хозяйки сада, а если дерево носило человеческое имя — то смерть этого человека. Далее мы будем говорить об обычае переносить болезни на дерево — сейчас же отметим, что с этой целью никогда не использовали плодовое дерево и, более того, подобные действия с ним считались черным колдовством: одна из форм вредоносной магии заключалась в том, чтобы вылить под него воду, в которой мыли больного или покойника.
Алконост на яблоне. Лубок.
Wikimedia Commons
Отождествление дерева и человека отражалось и в погребальном обряде: в Полесье после смерти домочадца следовало срубить в саду грушу или яблоню. Символика этого действия понятна: если дерево — субститут человека, а после смерти важно, чтобы умерший не вернулся, то его двойника следовало уничтожить. Особо детализирован был обряд в случае смерти юноши или девушки: следовало найти молоденькую яблоню, которая только начала плодоносить, выкопать ее с корнями, посадить на могиле вместо креста (!) и… ждать, пока дерево засохнет. Говорили, что это произойдет, когда душа юноши или девушки достигнет рая. В ритуале переплелось несколько поверий, и отсутствие креста указывает на его очень древнее, языческое происхождение. Во-первых, это представление о том, что каждый человек обязательно должен вступить в брак, если и не при жизни, то после смерти. Во-вторых, поверья о том, что всякому отпущено свое время, умерший молодым — умер до срока и не может уйти в страну мертвых без магической помощи (помощью в данном случае является ритуальное умерщвление дерева как двойника человека). Любопытно, что в этом ритуале яблоня выступает сразу в двух функциях — ипостаси умершего и его посмертного супруга; это не должно нас смущать, поскольку мифология, как мы знаем, не система логических концепций, а буйство переживаний, где один и тот же объект может вызывать самые разные чувства или, говоря научным языком, иметь различные эмоциональные сопричастия. В-третьих, ритуал несет весьма любопытную психотерапевтическую функцию: помощь в горевании. Народная культура жестко запрещает оплакивать умерших слишком долго, уверяя, что от этого они могут вернуться с того света (неизбежно став вампирами), здесь же срок горевания четко обозначен временем жизни яблоньки на могиле. Как только она засохнет — душа в раю, нет больше повода для слез. А садоводы знают, что пересаженное деревце с трудом приживается даже в саду, на хорошей почве, окруженное заботой садовника, так что у яблоньки на кладбище, за которой не ухаживает никто, нет ни единого шанса выжить.
В свадебном обряде яблоня символизирует невесту, и, хотя это не самый яркий из брачных образов, он был распространен от Русского Севера и до Балкан. Однако климат вносил свои коррективы: в Вологодчине яблоня фигурировала в свадебных формулах и песнях, на юге славянского мира — в венках, на свадебном знамени в виде цветущих веток и т. д. Символическое место яблони среди других деревьев видно по свадебному причитанию, где невеста, прощаясь с матерью, говорит, что если на месте их расставания вырастет яблоня, значит, ей хорошо живется замужем, если береза, то средне, если же осина, то ей хуже некуда.
Завершая разговор о плодовых деревьях как о носителях магии, заметим, что они могли мыслиться воплощением жизненных сил как таковых, и еще в древнерусских текстах встречается запрет их рубить, поскольку это может привести к засухе.
Однако в реальной обрядовой практике плодовые деревья были в основном объектом магических действий. Например, их нередко били, если они плохо плодоносили. Битье могло быть самым разнообразным: символическим (вербовой веткой или корзинкой, в которой несли куличи) и реальным (палками, хлыстом, обухом топора — с угрозой срубить). В полевой практике автора встречаются современные поверья о том, что неурожайное дерево следует обругать, а если не поможет, то заломить на нем ветку (заметим, что обрезка в любой форме стимулирует рост). Традиционная культура также придавала огромное значение ритуальному шуму: во время битья дерева следовало громко кричать, звенеть в колокольчики, стрелять по кронам, а при колокольном звоне — бежать в сад и говорить: «Ты, яблоня, дай урожай!» Возможно, современная уверенность в пользе ругани является рудиментом этих обычаев.
Наконец, если не помогало ничего, то супругам следовало совершить половой акт под неплодным деревом (как мы знаем, в народной культуре секс — социально регламентированное занятие, это касается как запрещенного, так и обязательного секса).
Вор на яблоне. Лубок.
Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки
Однако и урожайное дерево нуждалось в постоянной магической защите. На него могли навести порчу, украв первое созревшее яблоко или вылив на него воду, в которой женщина стирала белье после менструации (в этом состоянии она считалась ритуально нечистой). Чтобы избежать порчи, на плодовые деревья вешали чеснок, окуривали сад рождественской соломой, обвязывали деревья красными ленточками; могучим оберегом был череп коня.
О дубе
Царем деревьев по праву считался дуб — дерево, способное расти веками и достигать пятнадцати метров в обхвате. Дуб вместе с липой и уже знакомой нам сосной — это священные деревья, то есть они могли выполнять функции храма, а конкретные исключительные деревья считались святынями сами по себе. Византийский император Константин Багрянородный писал о жертвоприношениях русов под огромным дубом на Днепре: вокруг дуба были воткнуты стрелы (знак громовержца), а в жертву приносили петухов. В 1975 году со дна Днепра подняли дуб, в который были врощены девять кабаньих челюстей (кабан, бьющий своими клыками, также является животным громовержца); в 1910 году в Десне нашли дуб с четырьмя кабаньими челюстями. Немецкие авторы XII века пишут о почитаемых славянами дубах и о том, как эти святыни были срублены. Хотя христианство и боролось с культом священных деревьев, уничтожить его оно не смогло: если в селе не было церкви, то богослужения проходили под дубом, а даже если она и была, то после венчания молодые трижды обходили вокруг дуба (что вызывало закономерный гнев церковников). Впрочем, чаще две религии находили компромисс: рядом с таким деревом (или даже в нем самом!) находилась часовня, стоял крест, так что объект поклонения не вызывал проблем. У южных славян крест мог быть вырезан в самом дереве, по праздникам его заполняли воском. Мы уже писали о том, что на Русском Севере, где нет дубов, почитали сосны. Добавим сюда и знаменитую Пензенскую липу Исколену (три мощных ствола, растущих из одного корня); народная этимология уверяет, что она выросла из колена убитой девушки. Ветки, упавшие со священного дерева, запрещалось трогать, однако в некоторых случаях священник после службы раздавал их как благословение.
В мы познакомимся с поистине потрясающими дубами, а сейчас отметим, что они могли считаться местом обитания негативных мифологических персонажей. На дуб слетались ведьмы, черти, самодивы, под ним обитал исполинский змей. С этими поверьями был связан запрет спать под дубом: считалось, что от этого на теле могут появиться нарывы. В Белоруссии дуб был настолько мифологизирован, что в преданиях рассказывается, как ведьмы слетаются не только на дубы, растущие на лысых горах, но и на лысые горы, находящиеся на дубах. Это подводит нас к образу дуба как мирового древа. Отметим, что в легендах разных народов такое древо обычно дорастает до неба, где, конечно, могут быть свои горы (например, в скандинавской мифологии), но чтобы горы находились непосредственно на дубе — это уникальный миф.
И все же дуб прежде всего — это дерево громовержца. В языческое время им был Перун (известна местность под названием Перунов Дуб), затем его сменил христианский Бог, но на обычаи это повлияло мало, поскольку молния бьет в дерево независимо от того, какому богу оно посвящено. Связь дуба с грозой воспринималась двояко: с одной стороны, запрещалось сжигать его листья — это могло вызвать бурю, с другой — дубовые ветки, заткнутые за окна, должны были служить магическим громоотводом.
Дуб — яркий мужской символ; отчасти это связано с эротической символикой громовержца, отчасти — с исключительной твердостью древесины. Метафорой женщины и мужчины становятся береза и дуб; воду, в которой мыли новорожденного мальчика, выливали непременно на дуб, чтобы мальчик рос крепким. Если плодовое дерево не давало урожая, в него могли вбить дубовый колышек, что несет в себе откровенную сексуальную символику.
Наконец, дуб был и остается символом смерти: общеизвестно выражение «дать дуба». О смерти говорится в загадке: «На горе Горенской стоит дуб Веретенский. Мимо дуба не пройти, не проехать ни царю, ни царице, ни красной девице». С глубокой древности известны погребения внутри дубовых колод; с приходом христианства дуб стал материалом для намогильных крестов, реже — для гробов. В Полесье категорически запрещали сажать его около дома: считалось, что посадивший его человек умрет, когда дуб перерастет его, или же умрет хозяин дома, когда дерево станет такой толщины, что из него можно будет сделать крест.
Дуб мыслился настолько могущественным, что олицетворял собой не только жизненный цикл, но и само время, что отражено в загадке: «Стоит дуб, на дубу двенадцать гнезд, на каждом гнезде по четыре синицы, у каждой синицы по четырнадцать яиц, семь беленьких и семь черненьких» (ответ: год).
Лук и чеснок
И все же дуб, при всем своем величии, не мог сравниться по обережной силе с луком и чесноком. Все поверья о том, что эти растения надо носить с собой для отпугивания нечисти, являются мифологизированным объяснением их реальных антисептических свойств. Разумеется, они защитят не всегда и не от всего, но некоторую дезинфекцию все-таки обеспечат. Это выражено в русской пословице: «Кто ест лук, того Бог избавит от вечных мук».
Из-за резкого вкуса им приписывают негативное происхождение: из зуба Иуды или Ирода. Однако это, во-первых, единственное дурное, что о них говорили, во-вторых, оно тонет во множестве обережных поверий, а в-третьих, сама форма долек чеснока наводит на мысль, что это зуб какого-то монстра. Далее мы рассмотрим ритуал проращивания лука и чеснока через череп змеи, что представляет собой материализацию этой мифологемы; такой ритуал является исключительно благим. Так что мотив «зуба монстра» не несет в себе негатива.
Считалось, что лук и чеснок способны перекрывать путь смерти и даже изменять посмертную участь. Когда в семье кто-то умирал, глава семьи рисовал чесноком кресты на всех стенах дома, чтобы уберечь от той же участи живых. Чтобы покойный не вернулся, в гроб клали луковицу или головку чеснока, иногда его зубчики сажали в углах могилы или выкладывали из них крест.
Лук входил в набор для поминального одаривания нищих: поскольку они считались представителями потустороннего мира, им следовало непременно что-то поднести на похоронах — считалось, что тогда они замолвят словечко за покойного, и ему на том свете будет лучше. Обычно отдавали что-то из вещей умершего, но в съедобные дары могла входить луковица. Квинтэссенцией этих поверий является включение лука в бродячий сюжет о спасении грешника из преисподней. Эта история пришла из Индии и в русском варианте выглядит так: жадные супруги некогда подали луковое перо нищему, после смерти они попадают в озеро кипящей смолы, но сын спасает их, протянув им то самое перо лука. В украинском варианте таким же образом нищий спасает женщину, которая при жизни дала ему маленькую луковку.
Если умерший все же стал упырем, то лук и чеснок защищали от него, причем их функции были разными. По всем известному поверью, чеснок отпугивает нежить, а луковые косы и шелуха, напротив, являются их пищей, не позволяя им тянуть жизненные силы из живых. На этом был основан запрет выкидывать шелуху (и плетенки, с которых срезали все луковицы) туда, где пасется скот, — опасались, что нежить устремится за лакомством и навредит животным.
Зубчик или головка чеснока фигурируют в несчетном множестве обрядов, сопровождавших человека с рождения во всех событиях личной жизни и на многих этапах хозяйственной деятельности. О некоторых из них мы расскажем в следующих главах, а здесь обратим внимание на уникальное использование чеснока в ритуалах — им рисовали линии и кресты. Понятно, что эти действия основаны на его антибактериальных свойствах и являются формой дезинфекции. Так, в Центральной Европе натирали чесноком все двери, чтобы не проникла нечисть, под Рождество; украинцы делали это на Юрия Вешнего; у русских рисование крестов на дверях и воротах не имело календарной привязки. Чесноком могли натереть младенца или намазать ступни детям, считая это защитой от ведьмы. Сеятель натирал им руки, чтобы мыши не ели посев. Любопытны магические действия с хлебной дежой: если хлеб не удавался, дежу нужно было натереть чесноком, поскольку неудача считалась следствием сглаза. Вера в магическую защиту чесночных линий приводила к тому, что их иногда рисовали цельным зубчиком: так, в Белоруссии перед венчанием вокруг голов новобрачных проводили зубчиком чеснока, а затем давали им откусить от него (в этом обряде интересно магическое дублирование церковного ритуала). При ночевке в лесу чесноком могли начертить круг от ночных демонов.
На фоне таких поверий не вызывает удивления то, что женщина, которая отказывалась есть чеснок, считалась ведьмой.
Злаки и другие сыпучие зерна
Мы подходим к наиболее благим растениям, которые объединяет одно: это сыпучие зерна. Перечислим их в порядке возрастания доброй силы: мак, лен, овес, рожь и, наконец, пшеница. Хозяйственные функции мака весьма скромны и меркнут перед магическими, что отличает его от льна и злаков. Все эти растения задействованы в обрядах осыпания.
Фреска со сценой жатвы. Церковь Илии Пророка в Ярославле.
Lemtal Sergei / Shutterstock
Обряд осыпания имеет две функции: наделение благополучием и создание границы от нежити. В первом случае могут использоваться практически все эти растения, но предпочтение отдают зернам, во втором случае сыплют мак и — реже — лен, а использование зерна почти всегда запрещено.
В мы уже говорили о мифологической символике границы из семян: как бы много ни было маковых зерен, но их число конечно, так что в этом обряде исчислимость предметов, присущая миру людей, борется с представителями мира «несметного». Согласно народным верованиям, нежить отвлекается на пересчитывание семян (только в одной головке мака их может быть до сорока тысяч). Иногда к первичному объяснению добавляется вторичное: демоны будут заняты счетом до петухов, которые прогонят их своим пением, или уснут из-за снотворных свойств мака… Все это рационализация, а в основе поверий — магия счета, дезактивирующая нежить. Подобного рода мифы известны и другим народам.
Нас сейчас интересует сущность осыпания как такового. Ведь жизнь крестьянина — это постоянный риск неурожая, а тут немалое количество зерна расходуется на разнообразные обряды. Такова психология: если у человека чего-то мало, его чувства настолько поглощены недостачей, что он отдает и то, что есть (в весьма недавнем прошлом на этом строились финансовые пирамиды). На страницах этой книги мы познакомимся с поистине жуткими обрядами, во время которых отдавали последнее.
Когда мы говорим об осыпании как о способе наделить благополучием, мы тем самым объединяем великое множество обрядов. Прежде всего это символика изобилия во всех календарных ритуалах: сыпали зерно, чтобы получить «столько копен хлеба, сколько зерен на пол упало»; осыпать могли участников обряда, ритуальные предметы, плодовые деревья и почитаемые места (например, родник). А могли и хозяина, вернувшегося с сева. При строительстве осыпали будущие дом и хлев, чтобы в них жилось богато, на свадьбе — жениха и невесту, чтобы у них было много детей и в доме царил достаток. Сюда же относится довольно редкий обычай, когда неженатая молодежь осыпала друг друга овсом: девушки получали столько же ухажеров, сколько и зерен, а парни — силу и резвость. Еще один вид осыпания — очистительное. Зерну приписывалась священная чистота, и потому крестьяне верили, что оно способно превратить обычные вещи в сакральные. Прежде всего это касалось рождественских атрибутов — так, украинцы осыпали зерном сноп, который становился символом грядущего урожая. Другой пример — родильный обряд, во время которого роженица и повитуха осыпали друг друга (роды с ритуальной точки зрения — нечистое событие). Наконец, осыпание могло быть и целительным: больному ребенку зерно якобы придавало жизненных сил.
Как видим, зерна сыпали много и часто.
Теперь рассмотрим каждое из этих растений подробнее.
Мак не только перекрывал пути нежити, но и считался магическим средством для распознавания ведьм. Так, если на Пасху взять его с собой в церковь и во время службы после слов «Христос воскресе!» дотронуться до него и сказать: «А у меня мак есть!», все ведьмы обнаружат себя. Здесь проявляется еще одно представление о маке — о его способности давать сверхзрение, всевидение. В Полесье его звали «ведун» и «видюк», у украинцев — «зыркач», у русских — «слепой», но, как мы знаем, в мифологии тождество противоположностей — одна из основных черт мировосприятия, а слепцам регулярно приписывается провидческий дар (и это вполне оправдано, поскольку слепота может обострять аналитические способности).
Следующий комплекс поверий связан с маком как с магической границей, но не от нежити, а опять-таки от ведьм: если мак-самосейку рассыпать по дороге, где ходит скот, то корова ведьмы не сможет через него переступить, побежит назад, а затем у нее пропадет молоко. А чтобы ведьмы не украли молоко, украинцы просверливали корове рог, сыпали туда мак и забивали отверстие осиновым колышком. Последний пример интересен тем, что в нем нет физически очерчиваемой границы — мак несет в себе магическую функцию преграды, и этого достаточно.
Лен занимает особое место среди этих растений: хотя его семена вполне можно употреблять в пищу (льняная каша очень полезна, ее особенно любят те, кто следит за фигурой), его растят не ради них, а ради стеблей, из которых ткут полотно. Так что лен, с одной стороны, это растение, которое умирает и воскресает, а с другой — оно лишено той живительной символики, которая есть у жита. Так лен крепко связан с символикой мира смерти — и именно поэтому он точно так же, как и мак, оказывается магической границей, запирающей нежить.
В качестве своеобразного посла мира живых в мире мертвых лен по-разному взаимодействует с нежитью, нечистью и нелюдью. Как мы уже сказали, нежить он запирает в мире мертвых, и граница, созданная им, практически непреодолима. Нечисть он изгоняет, точнее — отгоняет, защищая от нее в данный момент. Так, по поверьям белорусов, если человека начинают мучить духи бани (или черти в бане), то ему следует рассказать о «муках» льна — от посева через все этапы обработки волокон до изготовления полотна. (Поскольку «черти в бане» — это мифологизированный образ резкого повышения давления, которое случается в горячем и влажном воздухе, то в такой ситуации концентрация сознания на поэтапном проговаривании некоей логической конструкции реально поможет не потерять сознание, справиться с дурнотой и благополучно помыться. Это прекрасный пример того, как магическая практика оказывается действительно эффективной.) То же изложение «мук» льна является защитой от русалки-полудницы, которая есть персонификация солнечного удара.
И снова мы становимся печальными свидетелями того, как ритуал, способный принести реальную пользу, превращается в чистую мифологию. Итак, если у человека темнеет в глазах, звенит в ушах, то есть происходит то, что он считает воздействием нечисти, и он в ответ принимается рассказывать о «муках» льна, то это поможет ему справиться с приступом. Однако в магической практике таким же способом лечили больного, то есть пытались изгнать болезнь, которую тоже считали демоническим существом: «Я посеял лен, сжал его, намочил его, истрепал его, вытряс кострику, выткал его, выбелил его. И боли рассеялись!» Легко понять, что польза от такого лечения будет зависеть только от эмоционального настроя больного: если ритуал произведет на него впечатление, боль может на какое-то время отступить.
Приготовление почвы для посева льна в Вологодской губернии. Картина Иллариона Прянишникова. 1880-е гг.
Нижнетагильский художественный музей изобразительных искусств
Итак, лен запирает нежить, отгоняет нечисть, а с нелюдью вступает в некий договор. В Белоруссии его считали оберегом от волков (которые в народных верованиях выступали в благой роли — были свитой святого Юрия-Егория и так далее, о чем подробно сказано в «Славянских мифах»). По этой причине любые ткацкие инструменты, взятые взаймы, возвращали с прядью льна — это должно было охранить скотину от волков. Особенно показателен обычай на день святого Николы приносить жертвы волку в церковь (!) — и этими жертвами являются лен и конопля. В данном случае идея установления связи между человеком и волком понимается буквально.
По белорусским же поверьям, лен помогает взаимодействовать с покойными: чтобы их увидеть, надо смотреть через льняной пояс, свернутый в кольцо. Это позволяет еще лучше понять обычай ставить зеркало во время беления льна: «Смотрись, белись и в зеркало глядись». С одной стороны, здесь отражены идеи нарядной одежды, женской красоты, с другой, зеркало — это еще и способ коммуникации с миром мертвых, с которыми у льна тесная связь.
Иллюстрация Ивана Билибина к «Сказке об Иване-царевиче, Жар-птице и о сером волке».
Сказка об Иване-царевиче, Жар-птице и о сером волке / Рисунки И. Я. Билибина. — Санкт-Петербург: Издание Экспедиции заготовления государственных бумаг, 1901
Обратим внимание на магическую равнозначность семян льна (при осыпании), созревшего растения (как жертвы волку) и просто упоминаний льна (при отгоне нечисти). Такова сила этого растения, что физическое ее воплощение оказывается вторичным.
Все эти обряды составляют едва ли десятую часть ритуалов, связанных со льном. В остальных он выступает не как субъект, а как объект магии. И все они имели лишь одну цель: чтобы лен уродился долгим.
Магическая подготовка к новому урожаю льна начиналась еще на святки. Выбирали самую высокую женщину и осыпали ее семенами льна, которые потом собирали и смешивали при севе с остальными. В Центральной Европе ряженые плясали специальные танцы с подскоками — все это должно было сделать лен еще выше. Восточнее эти обряды переходили в масленичные: на Вологодчине, во Владимирской и Московской губерниях катались с гор на донцах от прялок или просто на длинных шестах — «чтобы лен уродился долгим». В Полесье, где существенно теплее, на Масленицу водили хороводы по улицам — чем длиннее хоровод, тем лучше. С той же символической целью русские дети на Пасху бегали из конца в конец деревни. А чуть позже, заслышав пение жаворонка, приговаривали: «Чтоб лен такой был, как жаворонок высоко летает!» Наконец, непосредственно при севе лен пытались разжалобить, показать ему, как он необходим крестьянам, — с этой целью могли сеять обнаженными.
Воплощением счастья и богатства было жито — так называли несмолотый хлеб, то есть рожь и пшеницу (в некоторых областях также овес и ячмень). Именно поэтому на дно сундука для приданого клали колоски ржи или пшеницы, на девичник непременно вносили в избу ржаные снопы, а к венчанию невеста брала с собой один-два колоска. Благая символика жита заключена в самом слове, недаром оно является однокоренным к слову «жизнь».
При всем сходстве символики ржи и пшеницы они различаются. Это связано и с хозяйственными причинами, о которых сказано в поговорке: «Пшеничка по выбору кормит, а матушка-рожь всех дураков сплошь», и с тем, что рожь более неприхотлива: пшеница предпочитает чернозем, а рожь способна расти на песке, на скудной и даже глинистой почве, которую еще и улучшит своими корнями; пшенице нужно тепло, поэтому бесснежный мороз погубит озимые, а рожь способна перенести даже самую суровую зиму. На этом фоне народные поверья про то, что рожь забирает все плохое, выглядят не мистикой, а обобщением трудового опыта. Рожь действительно нейтрализует самые негативные природно-климатические обстоятельства… А поскольку в народном сознании повышенная кислотность почв метафорически преображалась в образы деда-полевика и простоволосой демоницы, то мы закономерно переходим к теме «рожь и мифологические существа».
В , бегающих по ржаному полю. Духов во ржи множество: житная баба и житный дед (у него аж три головы и огненные языки — образ колоритный, но едва ли широко распространенный в фольклоре), ржица или ржаница (злобный дух, создающий заломы); на Русском Севере, в Карелии такого духа называют росомаха и представляют в виде полузверя-полуженщины с длинными черными волосами. Эти существа персонифицируют или проблемы с урожаем, или солнечный удар во время полевых работ. Неудивительно, что самые страшные образы возникли на самом севере (росомаха как метафора неурожая на скудных почвах) и самом юге (украинский житный дед, палящее солнце).
Более благосклонными считаются русалки (то есть те, кого в Древней Руси называли вилы-сирины). Они живут на ржаном поле во время его цветения (с конца мая по начало июля), танцуют или просто бегают по нему (метафора колышущихся всходов). Благодаря танцам русалок рожь «красуется», то есть густо цветет, что потом даст налитые колосья. Русалки оберегали поле от всяких бед.
Поскольку ржаное поле буквально перенаселено нечистью и нелюдью, то неудивительно, что по окончании обрядов на него относили изображения мифологических персонажей. На него, например, кидали Троицкую березку, чучела «русалки» после Русальной недели и чучело «соловушки».
Наконец, по полесским представлениям, именно во время цветения ржи Бог отпускает мертвецов с того света.
Как видим, мифологическая символика ржи очень напоминает символику льна: оба растения сильно связаны с потусторонним миром (и решительно отличаются этим от пшеницы). Неудивительно, что и ритуалы в их честь частично совпадали: танцы, которые должны были обеспечить долготу льна, исполнялись и для ржи.
Противопоставление ржи и пшеницы видно, например, в таком украинском ритуале: на день Юрия Вешнего девушки, мечтающие о скором замужестве, ходили «купаться» в рожь: раздевались донага, катались по всходам и приговаривали: «Жито, жито, не пшеница, я есть перша отданица» («Рожь, рожь, не пшеница, я первой выйду замуж»).
Исключительно для ржи на Смоленщине совершался следующий ритуал: на Юрьев день женщины шли в ржаное поле, пили водку, срывали платки и дергали друг друга за волосы, чтобы рожь уродилась такой же густой и высокой. Нам, привыкшим к тому, что хлеб есть в любом продуктовом магазине в любое время, этот ритуал покажется диким. Однако посмотрим на него без городского снобизма. Это Смоленщина, то есть нечерноземные почвы. Женщин обуревает страх перед неурожаем — и они заглушают его вспышкой буйства, причем совершенно непристойного: они в буквальном смысле простоволосятся, что для традиционной деревни так же недопустимо, как показать волосы на половых органах. Неудивительно, что для столь отчаянного ритуала им нужно хорошо выпить! Ритуал — мир антиобыденного, поэтому самое запретное оказывается дозволенным и непременным. Причем этот ритуал является дважды перевернутой реальностью: и по отношению к повседневным приличиям, и по отношению ко многим обрядам, где девушки у растений просили, чтобы те наделили их косы длиной и густотой. Здесь, как видим, продуцирующая магия направлена в обратную сторону: женщины делятся с рожью силой своих волос.
В чем практический смысл этого ритуала? Как ни дери себя за волосы, вряд ли кислые почвы Смоленщины превратятся в чернозем… И участницы ритуала в глубине души понимают это. Яростным весенним буйством они, по сути, готовят себя к осеннему отчаянью из-за плохого урожая. Непристойное обнажение головы и физическая боль помогут им пережить трагедию, когда она произойдет. Им еще понадобятся душевные силы, чтобы долгие месяцы кормить семью лебедой и сосновой корой, потому что, как говорится в пословице, «не то беда, когда во ржи лебеда, а то две беды, когда ни ржи, ни лебеды».
Наш рассказ о мифологии растений венчает пшеница — «дар божий». С глубочайшей древности пшеничный хлеб почитали как благую силу, способную одолеть любую нечисть; краюха хлеба за пазухой была амулетом, оберегающим от всякого зла. С приходом христианства и обряда причастия эта символика обрела дополнительный смысл. В народном православии существуют легенды о пшенице, выросшей за одну ночь, — по слову святого Петра или Богородицы; последняя версия связана с бегством в Египет, в ней колосья сбивают со следа погоню.
Не только хлеб, но и зерна пшеницы наделялись силой изгонять нечисть. Практически по всему славянскому миру верили, что пшеница бережет от ведьм. По украинской версии, чтобы спастись от козней ведьмы, надо было положить под язык зерно пшеницы, которое прежде использовалось в святочных ритуалах. Особую мощь зерно обретало в церкви: если брать его с собой двенадцать раз, а потом зарядить им ружье, то выстрелом можно уничтожить упыря. Согласно другим поверьям, такое зерно служит оберегом не только от ведьм и упырей, но также от вполне человеческих ножа и пули. Как мы видим, пшеница и выстрел соседствуют во многих фольклорных текстах. Еще одна легенда повествует об охотнике, который двенадцать раз выстрелил в черта зернами пшеницы, отчего обрел исключительную силу.
Пшеница защищала не только от нечисти, но и от сил противоположных — от грозы. В мифах громовержец и его противник — непримиримые враги, и мы уже упоминали поверья про то, как он бьет чертей, русалок и прочих существ, скрывающихся в растениях. С приходом христианства имя языческого громовержца заменили на святого Илью или Бога, но суть осталась прежней. А ритуалы отвода громовой тучи свидетельствуют о том, что хлеб мыслился силой, способной остановить громовержца, — не одолеть, конечно, но удержать, разжалобить, уговорить пожалеть людей. Причем не было разницы, использовался сам хлеб, предметы, связанные с ним, или просто упоминалось зерно, — защитную силу хлеба крестьяне видели в любых его ипостасях. В некоторых случаях считалось достаточным положить кусок хлеба на окно (иногда уточняли, что класть его надо горбушкой к улице), в других — следовало вынести на улицу каравай; в Полесье кидали во двор хлебную лопату (капли дождя обожгутся о нее и гроза перестанет), а в Центральной Европе существовали специальные песни о «муках пшеницы», в которых описывалась вся судьба колоса от созревания и сбора до съедания хлеба, — такие песни должны были убедить бога сжалиться и не пускать грозу бить хлебные поля.
Итак, пшеницу и хлеб наделяли способностью отгонять враждебные силы, но существовала категория сверхъестественных сил, которым хлеб не только не противопоставлялся, но от которых он, напротив, зависел. Это покойные, они же «деды», они же «душеньки» — предки, умершие своей смертью и помогающие живым. Им подносили кутью, то есть блюдо из пшеничных зерен, и блины из молотого зерна, а они помогали своим потомкам, в частности, в выпечке хлеба. Именно поэтому сажать его в печь следовало в полной тишине и желательно было все время, пока он пекся, не произносить ни слова, потому что молчание — это язык мертвых, а именно от покойных зависит, удастся ли хлеб.
