Глава 2. Нелюдь и нечисть… И где она обитает

Мы уже убедились в том, что представления о ведьмах в деревне и в городе сильно различаются. Ничуть не меньше различаются и представления о сверхъестественных существах и духах.

Что такое домовой для современного горожанина? Фигурка, изображающая волосатого старичка или лохматого мальчика (домовенка Кузю из мультика), который держит или яркий камушек, или веник, наметающий деньги, или просто пачку купюр. Зачем покупают такую фигурку? Чтобы в доме был достаток. Иными словами, домовой — это дух, обеспечивающий благополучие, причем прежде всего материальное (хотя встречаются изображения с пожеланием тепла, любви, уюта, радости, лада в семье).

Что такое домовой для традиционной культуры? Грохот за печкой, который нельзя объяснить рационально, спутанная за ночь грива лошади, тяжелый сон хозяйки («домовой давил»), любое происшествие в доме. Крестьянина мало волнует, как выглядит домовой, ему нужны ответы на вопросы, почему вдруг вытекло молоко из крынки и можно ли задобрить «дедушку», чтобы этого не случалось в дальнейшем.

Аналогично леший для горожанина — это сказочный персонаж, про которого, правда, сказок почему-то нет, а если и есть, то литературные, вроде «Снегурочки» Островского. Этакий человеко-пень. Еще в начале ХХ века возникла отличная идея женить его на Бабе-яге! И правда, он живет в лесу, она живет в лесу, оба одинокие…

Что такое леший для крестьянина? Это прежде всего риск заблудиться в лесу и погибнуть или — в самом лучшем случае — вернуться с пустыми руками (напомним, что крестьянина лес кормил, грибы были основной пищей не только в многочисленные посты, но и при неурожае). Заблудиться и сгинуть в лесу мог не только человек, но и корова (далее мы познакомимся с ритуалами, которые должны были отвести эту беду). Леший — это внезапно потерянный путь, ужас от надвигающейся темноты, страх и отчаянье… Как этот ужас мог бы жениться на Бабе-яге? А сама она, заметим, древняя ведунья, похороненная в чаще в гробу-домике на курьих, то есть окуренных дымом, деревянных столбах; тот самый дух умершего шамана, который не покидает мир людей, а поджидает своего преемника. Этот образ относится еще к охотничьей эпохе, а потому сохранился в сказках, но не в верованиях крестьянина-земледельца.

^{Леший и Баба Яга. Картина Николая Сергеева. 1910 г.}

^{Государственное бюджетное учреждение культуры Ставропольского края «Мемориальный музей-усадьба художника Н. А. Ярошенко»}

С русалкой для горожанина все ясно: это женщина с рыбьим хвостом. Правда, увидев на улице девушку с длинными распущенными (особенно светлыми) волосами, он безотчетно скажет: «Русалка какая!», но это не считается. Горожанин с детства знает, что пушкинское «русалка на ветвях сидит» подразумевает рыбо-деву, и не задается вопросами, как русалка со своим рыбьим хвостом смогла залезть на дерево и зачем она это сделала. Она же волшебная, какие тут могут быть вопросы!

Для крестьянина русалки — это надежда на весенние и летние дожди, риск получить солнечный удар, работая в поле, страх за жизнь маленьких детей и опасность купания в реке — вдруг затянет в омут! И при всем многообразии обликов русалок — от дитенка в грязной рубашке без пояса и красавицы в венке до голой безобразной старухи с грудями, перекинутыми за спину, — рыбо-девы в их числе нет. Она не русалка вовсе.

То, что городская культура так далеко ушла от традиционной, закономерно. Сменяются формы быта, грибы из замены мяса становятся лакомством, уходят в прошлое чудовищная детская смертность и изнурительный труд в поле, но остаются имена мифологических персонажей. Их начинают встраивать в современные формы культуры.

Однако мы будем говорить о традиционных.

Чтобы понять, на чем основывается мифологическое представление, надо искать ту эмоцию, которую оно персонифицирует (и помнить, что в современном городе эта эмоция, скорее всего, утрачена). Домовой — это «дед», «хозяин», «большак», «набольший», то есть это не дух-покровитель, которым полезно обзавестись, не воплощение достатка, не персонификация справедливости типа «к стараниям прибавится богатство, а к лени беда». Нет, домовой — это нечто большее, это связь со своим родом, со всеми предками, которых помнишь, и с теми, о ком и не знаешь, это глобальное ощущение защищенности, которое человеку памятно по чувствам к собственным дедушке и бабушке.

В этом принципиальное отличие отношения людей к домовому от отношения ко всей остальной нелюди (и тем паче — к нежити). Домового не избегали, а если он разгневался и в хозяйстве начались проблемы, то его пытались унять, но ни в коем случае не изгнать, поскольку дом без домового был обречен на неудачи и трагедии. С домовыми, как и с любыми сверхъестественными существами, был связан ряд запретов, однако, с точки зрения современного человека, они вполне понятны даже для самых решительных материалистов. На первом месте идет запрет на брань в доме, особенно на непристойную — это крайне сердит домового. С точки зрения психологии этот запрет абсолютно рационален, поскольку любая брань фиксирует сознание человека на проблеме, а не на ее решении, и чем больше человек бранится, тем глубже увязает в проблеме, то есть, говоря языком крестьянина, испытывает на себе гнев домового. Домового также могло рассердить то, что женщина вышла из дому с распущенными волосами, — этот запрет берег крестьянку от скандала размахом на несколько деревень: как мы уже говорили, в народной культуре волосы, особенно женские, считаются вместилищем магической силы, поэтому недопустимо показаться «простоволосой», то есть с волосами, не заплетенными в косу (у девушки) или в косы, убранные под головной убор (у женщины). Такую крестьянку немедленно ославили бы ведьмой, и это навсегда убило бы ее репутацию. Простоволосыми представляются русалки и сестры-лихорадки, страшные демоницы (о них далее). Другие запреты более мифологичны: так, нельзя стоять на мусорной куче (для крестьянина это вопрос не гигиены, а противопоставления человеческого и инфернального), нельзя что-то класть на любимое место домового, нельзя работать ночью (время темных сил).

^{Женские головные уборы. Иллюстрация из книги Густава-Федора Паули «Этнографическое описание народов России».}

^{Pauly Theodore, de. Description ethnographique des peoples de la Russie. Par T. de Pauly. Publie a I’occasion du jubile millenaire deI’Empire de Russie. Saint-Petersbourg, 1862}

Широко распространены, в том числе благодаря сувенирам, представления о домовом как о волосатом длиннобородом старике, живущем за печью. Его волосатость — это уже знакомое нам качество сверхъестественных существ, именно из-за него домового соотносят с веником. Лохматый веник достаточно часто представляется местом обитания домового, причем не только в избе, но и в современных квартирах (автор лично беседовала с жительницами весьма комфортабельных домов, убежденных, что сантехника, компьютеры и прочие современные механизмы выходят из строя потому, что в доме отсутствует обычный веник и домовому негде жить; по их словам, после покупки веника техника работала исправно). Обиталище домового — любой лохматый предмет, это может быть сосновая или еловая ветка, подвешенная во дворе, пряди нечесаного льна, оставленные для него на чердаке или в подполе. Относительно же внешности домового заметим, что основное народное представление о нем — невидимый, а известные по этнографическим описаниям «старик» или «на одно лицо с хозяином дома» — это скорее ответы на вопросы фольклористов. Так что сувениры, изображающие домового в виде веничка, пожалуй, более мифологически точны, чем фигурки милого старичка.

Мотив лохматости и волосатости в образе домового — это проявление его связи со скотиной. Широко распространено поверье, что скотина домовому должна быть «в масть», и тогда она будет сыта, здорова и плодовита. Из-за важности цвета волос домового возникло поверье, что он на одно лицо с хозяином дома. Болезни и смерть скотины — свидетельство недовольства «деда». В некоторых случаях необходимо было увидеть домового, для этого человек проводил ночь в хлеву, спрятавшись за бороной (уже известный нам способ распознавания нечистой силы); а поскольку верили, что домовой может принять обличье кошки, зайца, собаки, то шанс на успех был. (Сходство с ритуалом обнаружения ведьмы — классический пример амбивалентности в мифологии.)

^{Домовой. Рисунок Ивана Билибина. 1934 г.}

^{Mythologie generale. Paris: Larousse, 1934}

Поскольку домовой — это персонификация связи с историей своего рода, то при переезде в новый дом его непременно забирали с собой. Предметы, в которых «переезжал» домовой, могли быть разными. Чаще всего это был горшок с углями из старой печи, что однозначно связывает домового с культом предков (у самых разных народов было распространено почитание предков у очага), сюда же относится переезд в помеле (веничке для обметания печи). Поскольку веник — символ домового, то неудивительно, что в нем его тоже перевозили. Домовой мог переезжать в деже с тестом или просто в куске хлеба — это говорит о его связи с культом мертвых, поскольку, по народным верованиям, покойные предки весьма активно участвовали в процессе выпечки хлеба. И совершенно шокирующим может показаться нам переезд домового в куске навоза из старого хлева, но следует помнить, что навоз — это удобрение, в некоторых ритуалах он символизирует скотину, так что таким образом показывали, что «дедушко» не разлучается со своей скотинушкой.

Домовой достаточно мало связан с магией растений, хотя мы и упомянули уже ветку хвойного дерева во дворе, в которой он может жить. В день Юрия Вешнего, когда скотину выгоняли на пастбища, и осенью, когда ее возвращали домой, к домовому обращались с просьбами заботиться о животных. Эти действия сопровождались ритуалами, где активно использовались растения. Любопытно, что домовому иногда приписывается сезонность: зимой он живет в доме, а летом или в хлеву (поверья Русского Севера), или даже на пастбищах, чтобы надежнее приглядывать за скотиной (украинские верования).

Как ни странно, в народной культуре это совершенно разные, в чем-то противоположные мифологические персонажи. Лес — это составная часть мифологического хронотопа, то есть единства пространства и времени. А для любой мифологизированной культуры, хоть традиционной, хоть современной, пространство и время качественно неоднородны. Поскольку мифология — это выстроенная система эмоций, которые не могут быть только положительными, то персонификация негативных эмоций совершенно необходима и в этом смысле полезна.

Лес — это образ «того света», но не в угрожающих формах христианского ада, а в спокойном восприятии человека древности, когда о смерти говорили «отойти», что подразумевало буквальную пространственную близость мира мертвых. Это мировоззрение основывалось на крайне высокой ранней смертности, в возрасте тридцати-сорока лет, что было нормой в охотничью эпоху. Избушка Бабы-яги, расположенная не в чаще, а на краю леса, — отголосок той древней культуры. Захоронения в чаще и демонизация чащи — явления более поздние. А от охотничьей древности остались ритуалы лесного погребения, дожившие до начала ХХ века, — правда, хоронили уже не человека, а «русалку» и других мифологических персонажей, которых в обряде изображали чучела.

^{Леший. Рисунок Н. Брута для обложки одноименного журнала. 1906 г.}

^{Леший. — 1906.— № 1}

Именно поэтому в лесу проходили праздники, имевшие языческое происхождение, прежде всего Купала. Во время праздников крестьяне буквально уходили на тот свет, а затем возвращались в мир живых. Современному горожанину такое спокойное отношение к смерти чуждо, и потому мы впадаем в одну из двух крайностей: или воспринимаем лес на руссоистский лад с его понятием, что «природа добрая» (отчего лес в нашем сознании лишается не только мифологических, но и вполне реальных опасностей), или же превращаем его в обиталище чудищ (вспомним Запретный лес в книгах о Гарри Поттере и Темнолесье в «Хоббите» Толкина — в обоих случаях лес населен гигантскими пауками, которые довольно удачно персонифицируют страх горожанина перед чащей, а еще тот факт, что обычный горожанин в лесу заметит только насекомых и им подобных существ).

Итак, для крестьянина лес — это законная и правильная иномирная часть реальности, связанная со смертью. Это касалось не только пространства, но и времени, причем наибольшее значение имел весенний период, когда лес одевается листвой. В южных местностях считалось очень важным, чтобы лес зазеленел к Юрию Вешнему (6 мая), иначе год будет неурожайным. У всех славян, от севера до юга, крайне дурной приметой было, если кукушка первый раз куковала «на голый лес» — это предвещало неурожай, голод и падеж скота. Природная примета мифологизировалась, и любой громкий голос, прозвучавший до появления лесной листвы, стал считаться магической причиной неурожая: в это время нельзя было петь и вообще следовало избегать громких звуков. Подобные запреты сходны с запретами, связанными с покойниками в доме, что снова возвращает нас к образу леса как мира мертвых.

Другой весенний запрет построен на буквальном восприятии метафоры «голый лес»: у гуцулов женщинам запрещалось прясть во дворе, пока на деревьях не появится листва, иначе лес проклянет: «пусть будут одеты, как я теперь». Заметим, что запрет этот вполне практичен и рационален: в это время еще слишком холодно, чтобы неподвижно сидеть на улице.

Суммируем: лес как мифологический персонаж — это сила смертельная, но неагрессивная, карающая только в исключительных случаях при явном нарушении запретов. Лес с его сезонными ритмами — это воплощение Закона, поэтому пастухи и охотники регулярно заключали с лесом договор, который затем тщательно соблюдали.

Не будет преувеличением сказать, что леший… противоположность лесу.

Если лес воплощает в себе глобальный порядок, то леший действует индивидуально и хаотично: он запутывает людей, причем беспричинно, может спонтанно принимать любой облик, от животного и птицы до человека, в том числе родственника и женщины. Леший — ходячая неправильность: в человеческом облике его одежда запахнута на левую сторону; и это же является средством борьбы с ним: если человек заблудился, он должен надеть всю одежду наизнанку и даже поменять обувь местами, тогда дорога найдется. Эффективность этого магического действия подтверждают многие грибники, и психологи не возражают, поскольку такие заведомо неправильные действия заставляют посмотреть вокруг свежим взглядом и принять решение, отличающееся от предшествующих, неверных. Неудивительно, что место обитания лешего — «неправильные» деревья: вывороченные с корнем, дуплистые.

Русские крестьяне верили, что леший уходит спать на зиму в день Ерофея (17 октября), причем его уход — стихийное бедствие: он напускает страшный ветер, который валит с корнем вековые деревья, разгоняя таким образом зверей по норам. В этом поверье гораздо больше наблюдений за природой, чем мифологии. Двадцатые числа октября — действительно время ураганных ветров, причем они фиксируются от Ирландии через Москву и до Алтая, куда долетают примерно за сутки. Это время главного события кельтского календаря — Самайна, начала зимы. Ирландцы и виккане отмечают его 1 ноября, в древности он, вероятно, считался по новолунию конца октября — начала ноября. Почему это время считалось началом зимы? Потому что перед нами календарь не земледельца. Скотоводам-кельтам необходимо было вернуть до Самайна овец с дальних пастбищ; русский леший, как мы видим, загоняет домой диких зверей. Лютые ледяные ветра конца октября прекрасно известны тем горожанам, кто выращивает растения в открытом грунте: что не будет убрано или укутано заранее, то погибнет. Масштабный образ кельтского Самайна с его Дикой охотой или эльфийскими кавалькадами подходит здесь больше, чем леший, с шумом уходящий спать.

Будучи воплощением всего неправильного, леший притягивает к себе подобное. Широко были распространены поверья, что дети, проклятые матерью либо некрещеные, попадали к нему. Та же участь могла постигнуть и скотину, на которую накричал хозяин, — она попадала во власть лешего, бродила по лесу, но ее не замечал ни один человек, даже если находился рядом. Однако, поскольку леший не связан с идеей справедливости, то он мог «закрыть» и ту корову, которую никто не проклинал. Наконец, существовало аналогичное поверье и про молодых девушек, которых обругала мать: леший забирал их и делал своими женами (сказка «Маша и медведь» — это очень сильно адаптированная версия истории про брак девушки с лесным хозяином). Вернуть человека или животное, оказавшихся во власти лешего, мог только знахарь с помощью специальных ритуалов.

Существуют поверья о том, что у лешего есть жена — лешиха или лешачиха; ее волосы распущены, как и у любой нечисти, в них вплетены зеленые ветки. Свадьба лешего сопровождается бурей, выворачивающей деревья с корнями, когда молодые проносятся по лесной дороге (поэтому на лесных дорогах опасно спать). Из языческих времен идет поверье, что громовержец может ударить молнией туда, где леший празднует свадьбу, отчего все ее участники превратятся в росомах (предания Русского Севера, где этот крайне опасный зверь водится до сих пор).

^{Девочка, заблудившаяся в лесу. Лоскутное панно по рисунку Марии Якунчиковой. 1899 г.}

^{Wikimedia Commons}

Проявления лешего — это ветер, гудящий в кронах деревьев (откуда и поверье, что он может быть огромного роста), а также свист, хохот и любые громкие звуки в лесу, особенно по ночам. Далее в мифологическом сознании срабатывал принцип подобия: считалось, что такие же звуки от человека будут лешему или по душе, или вызовут его ярость, но непременно будут, говоря научным языком, мифологически маркированы. Многочисленные былички (жанр фольклора, повествующий о встрече с нечистой силой) рассказывают о том, что случилось с теми, кто свистел или шумел в лесу, — такие люди не только блуждали по чаще и терпели неудачи на охоте, но и сталкивались с карой лешего в деревне — например, когда тот выбивал стекла в их доме.

Итак, неправильное поведение гарантирует неудачу при общении с лешим, но правильное не гарантирует ничего. Именно поэтому лесного хозяина пытались задобрить, поднося ему разнообразное угощение.

Как и в случае с колдунами и знахарями, в конкретных верованиях образы леса и лешего могли смешиваться, то есть, говоря научным языком, в книге обрисовывается семантическое ядро, а живая культура может как быть близкой к нему, так и отдаляться от него. И все же представления о лесе как о воплощении порядка, а о лешем как об иррациональном и стихийном демоне существуют даже у современных туристов и неформалов, выезжающих в лес на ролевые игры и т. п. Одно и то же действие, обращенное к лесу и к лешему, может иметь противоположную символику: так, современный обычай «первый хлеб, первое мясо и первый алкоголь — в костер» существует, по словам тех, кто его придерживается, не для того, чтобы задобрить лес, не потому, что в противном случае он накажет, а из уважения и в знак благодарности. Как ни далеки современные ролевые игры от мира традиционного крестьянина, мы видим в них устойчивость представлений о лесе.

В отдельных случаях верили, что леших несколько, они могут играть между собой в азартные игры, так что исчезновение или, наоборот, резкий прирост дичи объясняли тем, что леший проигрался или выиграл. В исключительных случаях говорилось об иерархии леших и о лесном царе. Встреча с ним нас ждет на страницах этой книги.

Традиционная культура в своих представлениях о загробной судьбе радикально отличается не только от современной, но и от христианской культуры. Для крестьянина нет ада и рая, и, даже если ему веками внушать эти понятия, он все равно будет говорить об умершем «отошел», станет ждать от него помощи в разных хозяйственных делах, а приходя на кладбище, поздоровается с предками как с теми, кто живет непосредственно рядом с ним.

В народной культуре отсутствуют понятия «грешный» и «праведный», загробная судьба человека определяется исключительно обстоятельствами его смерти. Смерть в пожилом возрасте оценивается как хорошая — человек станет «покойным». И если выражение «умереть хорошей смертью» для кого-то кажется странным, то выражение «умереть дурной смертью» — вполне понятно даже сегодня. Какая же смерть считалась неправильной?

^{Панночка и Хома Брут. Иллюстрация Михаила Микешина к повести Николая Гоголя «Вий». 1870-е гг.}

^{Wikimedia Commons}

Прежде всего это смерть человека в расцвете лет — от несчастного случая, от злого умысла, от болезни. Исключительно плохая смерть — утопление; сложный случай был с убитыми молнией: иногда они считались праведниками, которых бог забрал, иногда — страшными грешниками. Хуже всего, конечно, было самоубийство — про самоубийцу говорили, что его земля не примет, поэтому тело могли отнести далеко в лес и там забросать ветками (оттуда термин «заложные»).

Такое отношение к смерти строится на народном представлении, что всякому человеку отпущено некое количество жизненных сил, и если он умрет, не изжив их, то, значит, он «умер до срока», не успокоится и станет ходячим мертвецом, вампиром, будет «бродить» и тянуть жизненные силы из близких людей. Неважно, насколько добрым или злым человек был при жизни: раз он умер раньше времени — значит, стал монстром, и при его погребении надо применять те же средства, что и при погребении колдунов (мы еще поговорим об этом, потому что тема обширна, так как в условиях отсутствия медицины бытовал страх, что умерший потянет за собой живых).

Кстати, заметим, что представления о лимите жизненных сил касалось не только продолжительности жизни, но и количества испытанных эмоций, прежде всего горя и радости. Так, невеста до свадьбы должна была плакать, веря, что тем самым избавит себя от слез в новой семье (вспомним выражение «она уже выплакала все свои слезы» в современном языке); точно так же чрезмерная радость считалась опасной.

Не менее опасным считалось и превышение лимитов сил. О стариках, живущих слишком долго, говорили, что они «чужой век заедают», то есть они подобны тем самым неупокоенным мертвецам, тянущим жизненные силы из родни, — но долгожитель делает это при жизни.

^{Могила самоубийцы. Картина Вильгельма Котарбинского. 1900 г.}

^{Национальный музей Варшавы}

Иным было отношение к ранней смерти. Абсолютное большинство детей не доживали до взрослого возраста, примерно четверо из пяти умирали, больше всего смертей приходилось на младенчество. К этому вопросу мы вернемся, когда будем говорить о русалках. Сейчас же отметим, что чем младше был умерший ребенок, тем более естественной, менее магически опасной считалась его смерть. Неудивительно, что смерть женихов и невест воспринимали наиболее мифологизированно — во-первых, они уже в том возрасте, когда риск умереть минимален, во-вторых, время просватанья — довольно короткий период, и если беда приходится на него, то, уж конечно, виноваты ведьмы, нечисть или другие магические причины. Именно поэтому умершие до брака ассоциируются у нас прежде всего с духами девушек-невест, которые остаются неупокоенными, несмотря на все магические ухищрения, и несут смерть всем, кто был с ними связан при жизни. Самой известной такой легендой назовем сюжет балета Адана «Жизель» со сравнительно хорошим финалом (Жизель не губит своего возлюбленного и даже спасает ему жизнь) — следствие обработки фольклора в соответствии со вкусами городской публики. Пример неупокоенного духа ребенка, который устрашает, но реальной опасности не несет, — это, конечно, Плакса Миртл из «Гарри Поттера». Интересно, что в той же книге есть еще один образ, несомненно вдохновленный представлениями об умерших детях, которые не смогли обрести покой, однако Роулинг очень серьезно отходит от его народной трактовки. С ним мы столкнемся совсем скоро.

Прежде мы еще раз вернемся к покойным. Они не угрожали живым, от них не надо было защищаться, поэтому на страницах этой книги они нам больше не встретятся. Однако это не значит, что с ними не было связано никаких поверий. Наоборот, считалось, что умерший крестьянин получает год на посмертный «отдых» (последние поминки проходили через год после дня смерти). Все это время он сохранял некую индивидуальность, а затем становился одним из множества «дедов», помощников и защитников. Так, известное выражение «чур меня!» является призывом к предкам (чурам) с просьбой о защите, а глагол «чураться», обозначающий «опасаться, избегать», изначально имел смысл «призывать предков в случае опасности». Огромную роль покойники, почтительно именуемые «душеньками», играли на всех этапах приготовления хлеба. Об этом мы подробно говорили в предыдущей книге «Славянские мифы: от Велеса и Мокоши до птицы Сирин и Ивана Купалы».

Современный горожанин знает славянскую русалку в основном по пушкинскому «русалка на ветвях сидит» и представляет ее женщиной с рыбьим хвостом, какой увидел ее когда-то в детской книжке. Зачем рыбо-деве сидеть на дереве? Как она туда забралась? Этими вопросами мы не задаемся, поскольку воспринятое в детстве редко подвергается сомнению. В конце концов, русалка — волшебное существо, пусть себе сидит на ветвях.

Проблема в том, что словом «русалка» обозначают трех совершенно разных мифологических персонажей, один из которых имеет рыбий хвост, а другой может сидеть на деревьях. Начнем с рыбо-девы — с ней разобраться проще всего.

^{Изображение рыбо-девы в европейском манускрипте XIII в.}

^{BL Sloane 3544, f. 28v. Британская библиотека}

В народной культуре рыбо-деву называют фараонкой по крестьянскому восприятию библейской книги «Исход», где рассказывается о том, как «народ фараонов» поглотило море. Слово «фараонов» воспринималось на слух как существительное во множественном числе. Образ рыбо-девы встречается в резьбе мастеров Русского Севера и некоторых центральных областей. Русский Север — это допетровский морской путь в Европу, в которой наши мореходы в числе прочего могли видеть изображения мелюзин, то есть водных духов, имевших вид женщин с одним… или двумя рыбьими хвостами. Такими рыбо-девами, названными фараонками, мореходы украшали свои избы. Этот образ не связан ни с какими поверьями, обрядами и прочим, он чисто изобразительный.

Почему же фараонка стала русалкой? Потому что два других вида русалок, собственно славянские, были связаны с водой. И когда в XIX веке начали развиваться фольклористика и иллюстрированное книгопечатание, то народная русалка (девушка в неподпоясанной одежде с распущенными волосами, в лучшем случае украшенная венком) проиграла по зрелищности заморской мелюзине-фараонке.

Откуда же взялось слово «русалка»? Удивительно, но оно имеет латинские корни и произошло от названия римского праздника — Розалии, поднесение роз умершим; праздник приходился на начало лета, и уже в христианские времена это название стали применять к празднику Троицы. В древнерусских текстах XI–XII веков, когда еще вовсю существовали многие языческие обычаи, священники негодовали, что их паства по-прежнему «скачет в русалиях». И такие обряды, с неистовыми танцами, зачастую доводящими участников до экстатического состояния, сохранились до начала ХХ века, особенно у южных славян. Впрочем, у восточных славян проводы русалки тоже могли проходить буйно, особенно когда в роли русалки была девушка, украшенная зеленью: в финале обряда с нее срывали зеленые ветки и кидали их в воду, после чего все бросались врассыпную, а девушка пыталась кого-нибудь догнать… И если ей удавалось, то это считалось очень, очень дурной приметой.

У восточных славян русалок провожали на Русальной неделе, которую в разных областях отмечали после Троицы, или перед Иваном Купалой, или после Купалы, то есть в июне или в начале июля, и это был девичий праздник. Однако у южных славян дружины русальцев состояли из мужчин; они обходили деревни на Рождество, ни с кем не здоровались, не разговаривали даже между собой, а своими неистовыми песнями и плясками (иногда и с оружием) изгоняли болезни из односельчан. По окончании ритуала русальцы шли на церковное очищение.

Кого же изображали русалки обоего пола? Тех, кому подносили розы древние римляне. Речь идет об умерших до брака, от младенцев до женихов и невест. Они не изжили свой век, поэтому могли стать неупокоенными мертвецами, и их необходимо было отправить в страну мертвых. Посмотрим на неистовые «скакания в русалиях» с точки зрения психологии. Как уже говорилось, в среднем один ребенок из пяти доживал до взрослого возраста, а это значит, что у каждого мальчика и девочки, юноши и девушки были умершие друзья, братья, сестры. Они испытывали страх смерти, понимая, что могут стать следующими. Однако защитой от этого страха выступали радость и смех (у некоторых народов похороны — очень веселый праздник); дети и подростки провожали умерших сверстников со всем неистовством, на которое способна юность… А поскольку все это вызывает мощный гормональный всплеск, то такие обряды могли стать защитой от болезней по вполне медицинским причинам.

Если «русалка» изначально — реальная девушка, участница русалий, то как же называли тех, кого провожали на русалиях? Поучения против язычества донесли до нас это слово в древнерусском варианте, а из книг Гоголя мы с детства знаем его украинский вариант. Это слово «навьи», которое трансформировалось в «навки», а оттуда — в «мавки».

Слово «навьи» означало тех самых неупокоенных мертвецов, почивших до срока, о которых было сказано ранее. Так, в «Повести о Петре и Февронии» героиня говорит о своем брате-бортнике, что он ушел «в нави смотреть», то есть он, лазая по деревьям в поисках меда, может стать неупокоенным мертвецом, если сорвется. К сожалению, слово «навь» было воспринято неоязычниками как название мира мертвых, и триада «Явь — Правь — Навь» является сегодня отчетливым маркером их сочинений. Отчасти так проще ориентироваться в информации: если в тексте встречается такая формула, значит, эта «древняя мудрость» написана в наши дни. Однако вернемся к фольклорным знаниям.

Стараниями Гоголя мы представляем себе мавок как красивых девушек в белых рубашках и венках. Это очень поэтично, такой образ полностью удовлетворяет вкусам городской публики хоть времен Гоголя, хоть современности… и имеет мало общего с фольклором. В самом деле, если мавки-навки — это те, кто умер до брака, то логично ожидать, что прежде всего это будут не взрослые девушки (кстати, и юноши!) и даже не дети, а младенцы. И действительно, в украинском фольклоре мавка выглядит как маленький ребенок, одетый в грязную неподпоясанную рубашонку; если человек его увидит, то должен дать ему имя (Иван да Марья) и перекрестить его, отчего мавка исчезнет, то есть уйдет в страну мертвых.

Поклонники «Гарри Поттера» уже наверняка узнали этот образ, представленный в романах в виде домовых эльфов. Мы не знаем, отчего Джоан Роулинг так вольно обошлась с фольклорным мотивом (в конце концов, это право писателя), но заметим, что судьба Добби, страдающего в мире людей и освобожденного в финале романа, до какой-то степени соотносится с судьбой несчастного мавки-ребенка, который избавляется от блужданий в мире живых и уходит в вечный покой.

^{Малороссийская невеста в венке. Рисунок Федора Солнцева.}

^{Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки}

Почему русалка-мавка непременно представляется нам в венке? Это отголосок обычая посмертной свадьбы: поскольку девушка так и не вступила в брак, ее следовало или выдать замуж символически (про эти обычаи речь пойдет далее), или хотя бы похоронить в наряде невесты, важнейшим атрибутом которого был венок. И поскольку образ юной и прекрасной девушки, умершей до свадьбы, гораздо более поэтичен, нежели образ мертвого младенца, то в фольклоре он обрастал трагическими сюжетами, где в финале героиня топилась (как и у Гоголя мавка — утопленница). Утопленники любого пола и возраста были особой категорией неупокоенных мертвецов, и в фольклоре именно образ мавки-утопленницы стал затмевать более универсальные представления.

Итак, на Русальной неделе, приходившейся, вероятно, на летнее солнцестояние, молодежь сначала веселилась со своими мертвыми юными друзьями и родственниками, а в конце праздника бешеной пляской отправляла их в страну мертвых. Те уходили туда навсегда (случайные встречи с мавкой-ребенком — это досадное исключение), а на следующий год выжившие провожали уже новых умерших… Из русалок-навьев в мир живых не возвращался никто.

Существовали и совершенно другие русалки. Так, если младенец, оставленный жницей в борозде, не орал на все поле, а, напротив, улыбался и агукал, то не было сомнений, что приходила русалка, покормила его грудью, и улыбался ребенок именно этой волшебной нянюшке. Время жатвы — август-сентябрь, а значит, Русальная неделя осталась далеко позади. Очевидно, это была не та русалка, которую изгоняли.

О груди русалок, которых можно встретить на хлебном поле, стоит сказать отдельно. Такую русалку именуют полудницей, поскольку увидеть ее можно в полдень и она способна зашибить человека, то есть, по сути, является персонификацией теплового или солнечного удара. Полудниц описывают как обнаженных женщин, которые бегают по полям, придавая силу колосу, причем груди их настолько огромны, что закинуты за спину. Этот колоритный образ требует двух научных примечаний. Во-первых, демоницы с грудями, закинутыми за спину, встречаются практически по всей Евразии — от мифов Крайнего Севера и степей до сказки итальянского драматурга Карло Гоцци. Особенно прекрасны они в кавказском эпосе, потому что там грудь обыграна сюжетно: герой вбегает в пещеру, видит великаншу с грудями за спиной, приникает к одной из них, выпивает пару капель молока, отчего становится демонице молочным сыном, и вот она уже не может его съесть, а должна его защищать. Во-вторых, в образе существа, называемого русалкой, также есть акцент на груди: имеются в виду поверья о русалках — покровительницах растений, о которых бабушки предостерегали внуков весной: «Не ходи в огород, русалка зашибет тебя своей железной титькой». Перед нами совершенно новый образ русалки: она имеет особенную грудь, взаимодействует с детьми (может покормить, а может и убить) и, самое главное, благотворно влияет на рост и силу растений. Иными словами, русалка с необыкновенной грудью — это дух плодородия.

^{Жатва. Картина Александра Маковского. 1896 г.}

^{Национальный музей Варшавы}

Мифология амбивалентна, то есть мифологический образ может отличаться от человеческого в любую сторону, как в лучшую, так и в худшую. Соответственно, русалка может быть как косматой старухой с отвислыми грудями, так и красавицей, и тогда ее грудь будет интересовать не младенцев, а мужчин. Мы подошли к мифам о любви русалки и смертного. У восточных славян такие сюжеты представлены мало, лишь встречаются упоминания, что юношам следует избегать длинноволосых красавиц на берегу, потому что они зазовут «на ветвях колыхаться», а потом юноша зачахнет от тоски. У южных славян эта тема проработана лучше, таких духов называли вилы, самовилы, самодивы, они могли иметь обличье девы-лебедя. Существует широчайший круг сюжетов о любви к деве-лебедю, и в народной культуре все они трагичны. Кстати, балканские вилы (самовилы) в русском переводе «Гарри Поттера» превратились в «вейл», хотя в английском оригинале написаны правильно (veela); они предстают как прекрасными и соблазнительными девами, так и отвратительными полуптицами (правда, Роулинг снабдила их чешуйчатыми крыльями вместо лебяжьих).

^{Царевна-лебедь. Иллюстрация В. Н. Курдюмова на титульном листе «Сказки о Царе Салтане». 1913 г.}

^{Сказка о царе Салтане / Рисунки В. Н. Курдюмова. — Москва: Изд. И. Д. Сытина, 1913}

Слово «вилы» известно и по древнерусским поучениям против язычества XI–XII веков, причем там их называют сиринами. Это дает нам представление об облике дево-птиц: они подобны древнегреческим сиренам, имеющим женские голову и грудь и птичье тело.

Когда говорят о том, что русалки прилетают на первые цветы, то, конечно, имеют в виду вил-сиринов. Когда в обрядах, обращенных к русалкам, пытаются вызвать дождь, столь необходимый посевам, речь идет о них же. Как мы уже сказали, эти русалки так или иначе взаимодействуют с детьми, что подводит нас к крайне любопытной теме о детях русалок.

Если человек находил в лесу оставленного младенца, то он считал его ребенком русалки. И если он забирал его в свою семью, то не сомневался, что русалка будет ему признательна за заботу о своем дитяти, станет приходить к ребенку и кормить его грудью, отчего приемыш вырастет более сильным и здоровым, чем собственные дети приемных родителей. Сколько в таких поверьях мифологии? Немного. Как мы уже говорили, до взрослого возраста доживал в среднем один ребенок из пяти, но в реальности это означало, что были семьи, где дети умирали, и были те, в которых выживало большинство. Сильная женщина способна родить двадцать и более раз, а о многодетной семье русский народ говорил «семеро по лавкам скачут». Что же делать, если снова родился крепкий и здоровый ребенок? Об этом мы уже говорили во введении, правда на примере животных. Выход один — не кормить его, чтобы не лишать куска более сильных и взрослых детей. В такой ситуации отец мог отнести ребенка в лес, давая ему шанс выжить. Кто бы забрал такого младенца в свою семью? Тот, у кого детей нет или мало. С высокой вероятностью подкидыш действительно окажется более крепким, чем родные дети. Так что поверье о детях русалки — это мифологическое описание совершенно реальных социальных и биологических механизмов.

^{Птица Сирин. Лубок.}

^{Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки. 1881}

Чтобы не заканчивать эту главу на мрачной ноте, стоит рассказать историю, случившуюся с автором книги двадцать лет назад на озере Селигер. Двое охотников, будучи довольно далеко от деревни, вдруг увидели на берегу девушку с длинными русыми волосами, в белой юбке до земли и зеленой кофте. Один другому сказал: «Смотри, русалка!», второй с ним согласился — и оба поспешили скрыться в лесу, не рискнув приблизиться к незнакомке (которая сейчас и пишет этот текст). Так двое мужчин испугались одинокой девушки. Учитывая то, чем, согласно фольклору, опасны такие встречи на берегу, этих охотников легко понять.