Книга: Зельеварение на Руси
Назад: Введение. «…Он узнаёт наследье родовое»
Дальше: Глава 2. Нелюдь и нечисть… И где она обитает
Глава 1. Ведьмы, колдуны и знахари
Ведьмы тогда и сейчас
Между нашей цивилизацией и миром традиционной деревни есть радикальное различие в отношении к магии. Горожане, живущие в атмосфере материализма и позитивизма, по магии скучают. Они называют прекрасную вещь «волшебной» и верят в чудо, а те из них, кто настроен мистически, интересуются историями о встречах с волшебными существами, пытаются призвать духов с помощью ритуалов и сами хотят обладать сверхъестественными способностями; если же они убеждены, что обладают таковыми, то смело рассказывают об этом. Говоря кратко, в городе магии нет (ну или почти нет) — и горожанам очень хочется, чтобы она была.
В традиционной деревне все строго наоборот.
В бушующем море эмоций, в котором живет крестьянин, каждое чувство персонифицируется как некая магическая сила или существо. Магией пронизано абсолютно все. Эти магические проявления хаотичны и непостижимы (например, град побивает посевы, несмотря на все обряды), поэтому крестьянин прежде всего стремится максимально отгородить себя от сверхъестественных сил, а поскольку это для него невозможно, то хотя бы свести контакт с ними к минимуму и предельно его упорядочить.
Там, где горожанин призывает духов, крестьянин ставит обереги от них. Там, где горожанин мечтает обрести мистические силы, крестьянин сам творит магию (далее нас ждут три главы об этом), но не считает ею свои обыденные ритуальные действия. Крестьянин чрезвычайно боится тех, чья магия превосходит его собственную. И это подводит нас к главному отличию цивилизации от традиции: горожанка с гордостью сообщает, что она практикующая ведьма, заводит соответствующий аккаунт в соцсетях и не прячет его от посторонних; в деревне же слово «ведьма» — это самое страшное ругательство, причем оно означает не только и не столько занятие магией, сколько любые недостатки характера.
В отношении к ведьмам и колдунам воплощался весь ужас перед иррациональностью бедствий, преследовавших крестьян.
Тоскующий по волшебству город сочинил идиллический миф о том, что ведьмы — это хранительницы языческой мудрости, что в древности их уважали и почитали, а в мрачное Средневековье инквизиция сжигала их на кострах.
Эзотерики дополнили это утверждением, что «ведьма» означает «ведающая мать». Подобные представления полностью ошибочны. Преследования за колдовство были известны за тысячелетия до инквизиции, еще в Древнем Риме и даже в Вавилоне; особых «тайных братств», хранящих языческую мудрость, не существовало ни в Европе, ни на Руси после прихода татаро-монгольской орды; ведьмы — это составная часть культуры народного христианства, впитавшего в себя многочисленные языческие верования. Что касается «мрачного Средневековья», то этот термин возник в эпоху Романтизма, причем собственно в Средние века процессов против ведьм вообще не было, они начались в конце эпохи Возрождения, а пик их пришелся на Новое время (при этом многие из сожженных за колдовство были мужчинами).
Народная культура гораздо страшнее, чем нам хотелось бы думать. На страницах книги мы встретим различные формы обряда «палить ведьму». К счастью, в таких обрядах ведьм уничтожали не физически, а символически, и все же невероятная стойкость этих ритуалов, доживших и до современности, говорит о той ненависти, которую испытывали крестьяне к носителям магии.
Костры инквизиции. Картина Николая Ломтева.
Национальный музей Варшавы
Слово «ведьма» означает «ведающая», «знающая». Почему слово «знающая» стало ругательством? Потому что крестьянин боится знаний ничуть не меньше, чем магии: любые новые знания рушат его цельный мир, уничтожают его психологические защиты. Кроме того, ведение традиционного хозяйства подразумевает максимально слаженные действия коллектива, а человек, который знает больше других, выбивается тем самым из социума и, вольно или невольно, угрожает самой основе крестьянской деятельности, то есть несет угрозу выживанию. Страх перед знающими людьми перекочевал и в городскую культуру, адресованную широким массам: достаточно вспомнить фильмы типа «Иронии судьбы» или «Москва слезам не верит», где чем образованнее герой, тем он отрицательнее.
Однако в народном понимании ведьма — не просто «знающая», но и «знающаяся», то есть общающаяся с нечистой силой. Это важный признак фольклорных представлений о ведьме, и этим (по крайней мере, теоретически) ведьма отличается от знахарки (обратим внимание на то, что оба эти термина образованы от корней со значением «знать», но отличаются сферой употребления как в народной культуре, так и в современной).
Знахари и знахарки действуют за счет собственных магических сил, а также благодаря знанию трав. Как мы увидим далее, базовыми навыками знахарства обладал каждый крестьянин и тем более крестьянка, к «специалисту» обращались только в особо трудных случаях. Как это согласуется с неприятием знающих людей? Мы увидим, что четкой границы между ведьмами и знахарками не было, знахарок могли бояться, их могли называть ведьмами, продолжая, впрочем, пользоваться их услугами. Так, автор этой книги лично общалась с восьмидесятилетней деревенской «ведьмой», которая, по сути, была знахаркой-шептухой, лечившей нашептыванием заговоров над водой. Соседи приходили к ней с просьбой наговорить воду, причем нисколько не смущаясь присутствия фольклориста.
Колдун в народном понимании — это не просто мужской эквивалент ведьмы. Его образ более мифологизирован: в подчинении у колдуна находятся несколько или даже много бесов и сам он состоит в иерархии — может быть главным над ведьмами и при этом подчиняться более могущественному колдуну.
Как нет четких границ между ведьмой и знахаркой, так же перетекают друг в друга представления о колдуне и знахаре.
Теперь подробнее рассмотрим эти образы и те растения, которые были с ними связаны.
Ведьмы и нечисть
Образ ведьмы зачастую настолько сильно мифологизирован, что она предстает как сверхъестественное существо. Так, в русских диалектах ведьму могли именовать «бесихой», то есть, по сути, женским эквивалентом беса; аналогично у западных славян термин «богиха», обычно означающий демоницу, вредящую беременным, роженицам, детям, мог относиться и к колдунье (и даже к знахарке). В рассказах о лиходейском колдовстве ведьм важное место занимал ветер, который вообще воспринимался как проявление нечистой силы, — ведьмы пускали по ветру заклятия. Особенно это касалось вихря и вьюги, которые всеми славянами воспринимались как свадьба черта — с чертовкой или с ведьмой. Это поверье нашло отражение в стихотворении Пушкина «Бесы», где вьюга называется свадьбой ведьмы. (Как мы увидим далее, Пушкин был хорошо знаком с народной культурой, в том числе и с колдовской традицией.)
Еще одна черта, общая для ведьм и нечисти, — нечеловеческие ноги. У бесов они просто звериные, а у ведьм, колдунов и даже знахарей — сильно волосатые, или кривые, или непомерно толстые либо тонкие; главное, что не такие, как у нормальных людей. Во всех мифологиях мира встречается идея, что нечисть обладает необычными ногами и передвигается нечеловеческим способом. В частности, умеет летать.
Шабаш ведьм. Фрагмент картины Класа Якобса ван дер Хека. 1636 г.
Рейксмузеум, Амстердам
До XIX века дожили представления о том, что ведьмы, как и колдуны, слетаются на шабаши на лысых (то есть безлесных) горах. Сам термин «лысый» связан с мифологической маркированностью волос, и если сейчас мы представляем себе чародея как человека с исключительно длинными волосами и бородой, то в народной культуре, наоборот, самый страшный колдун был лыс. Этим и объясняется такое, казалось бы, неподходящее место для тайных собраний. Общеизвестен образ ведьмы, летящей на метле или на помеле (специальном венике для обметания печи), при этом в народных представлениях ведьма могла лететь и на березовой ветке. Подобные «лохматые» предметы — не что иное, как воплощение мотива волосатости, связанного с магией. Береза же была частью культа русалок, так что образ ведьмы, летящей на березовой ветке, — это попытка наделить ее их чертами (о том, какие русалки умели летать и как они это делали, мы расскажем в ).
Итак, ведьма летела на метле или березовой ветке на лысую гору, чтобы там вместе с другими ведьмами и колдунами набраться колдовского умения у нечистой силы. В европейской мифологии такие шабаши происходили в Вальпургиеву ночь, с 30 апреля на 1 мая, и здесь прослеживаются отголоски древних кельтских ритуалов на Бельтайн. Как мы увидим, события, которые в Европе приходились на время Бельтайна, у восточных славян были смещены на Ивана Купалу: так, украинцы и белорусы полагали, что шабаш происходит перед этим праздником (вспомним повесть Гоголя «Вечер накануне Ивана Купала», где герой встречает и черта, и ведьму). В русской традиции дата иная — 1 сентября по старому стилю (14 сентября по новому), день допетровского Нового года.
Важная деталь: магическая сила, которую нечисть передает ведьмам и колдунам, — это не совокупность знаний, а некое качество, которое можно получить (вероятно, со временем оно ослабевает, отчего и надо каждый год летать на шабаш), но можно и отнять. Для этого необходимо ударить ведьму березовой метлой. Может показаться странным, что один и тот же предмет выступает как атрибут нечисти и как средство защиты от нее, но такова особенность мифологического мировосприятия: если нечто вызывает сильные эмоции, то эмоции эти зачастую оказываются противоположными; важна сила стресса, а не направленность чувств. На страницах этой книги мы неоднократно увидим, что растения, связанные с нечистой силой, оказываются оберегами от нее же.
В очень редких случаях считалось, что ведьмой можно не стать, а родиться, но для этого существовал ряд условий, близких к невыполнимым: например, и сама ведьма, и ее мать должны были появиться на свет вне брака (что почти нереально в традиционном обществе), или такое дитя должно было «родиться в рубашке» (то есть в неразорвавшемся околоплодном пузыре, что встречается примерно один раз на миллион родов), причем «рубашка» должна быть черной (это уже мифология, так как плодный пузырь белого цвета). Такое нагромождение маловероятных, практически невозможных факторов — не логическая концепция, не генетическая теория, а концентрация и визуализация страхов в обществе, где фактически отсутствует медицина. Чтобы понять, откуда берутся такие поверья, представьте себе мать, у которой ребенок заходится плачем, и свое бессилие перед его страданиями она персонифицирует в образе ведьмы, наславшей недуг. Для матери болезнь ребенка — это нечто неправильное, и источник этой беды будет для нее дважды и трижды неправильным. В таком ракурсе эти поверья окажутся вполне логичными.
Оборотничество и распознавание ведьм
Другое поверье о ведьмах и колдунах — их способность к оборотничеству. Если крестьянин во время некой негативной ситуации видел кошку, собаку, жабу, бабочку, ворону, утку, то он объявлял беду происками ведьмы, которая обернулась животным. Такое животное непременно пытались убить или хотя бы ранить — это должно было разрушить злые чары. И снова вспоминается Гоголь и его «Майская ночь, или Утопленница», где мачеха-ведьма оборачивается кошкой, которую ранит падчерица, и наутро у мачехи оказывается перевязана рука. Гоголь здесь исключительно точно воспроизводит народную традицию.
Однако образ ведьмы, вредящей человеку злыми чарами, относится скорее к литературе, чем к фольклору. С точки зрения крестьянина, основное зло от ведьмы — это то, что она отбирает молоко у коров. Разумеется, если я забочусь о своей корове, а у нее мало молока, то кто виноват? Ведьма! Так что перечисленные выше животные будут, скорее всего, связаны с историей о том, как у коровы пропало молоко и как его удалось вернуть, поразив ведьму в ее нечеловеческом обличье. И если в литературе зооморфной ипостасью ведьмы, вероятно, будет кошка, то в фольклоре — жаба: ее проще встретить в хлеву.
Существует множество версий, какими чарами ведьма отбирала молоко. Например, считалось, что в купальскую ночь она, обнажившись, собирала с полей росу фартуком или рубашкой, приговаривая: «Беру ужиток, но не весь», а дома выжимала ткань и давала выпить жидкость своей корове; или же она доила березу (о связи образов ведьмы и березы мы уже говорили). В любом случае это приводило к тому, что у каких-то коров молоко пропадало, а у ведьминой коровы — прибавлялось. Строго говоря, если у моей коровы пропало молоко, меня не интересует, какие именно чары применила ведьма, мне важно, во-первых, вернуть молоко, то есть распознать ведьму и навредить ей, а во-вторых, не допустить такой беды в будущем.
Оберегом от ведьм для коров считалась все та же береза: ее ветки втыкали над дверьми хлева на весенний Юрьев день (23 апреля / 6 мая) или на Ивана Купалу (24 июня / 7 июля); при первом выгоне трижды стегали корову березовым прутом, надевали ей на рога березовый венок. Другим магическим средством был барвинок — вечнозеленое стелющееся по земле растение, чьи переплетенные стебли наделялись колдовской силой — как вредоносной, так и отвращающей. Если корова была испорчена магией, то ее молоко следовало процедить через венок из барвинка; барвинок могли добавлять в корм, чтобы уберечь скот от ведьм. Интересно, что как колдовское средство барвинок был опасен не для скота, а для людей: если ведьма польет дорогу отваром из него, то человек, пройдя там, начнет «сохнуть», а через какое-то время умрет. К образу перепутавшихся стеблей барвинка мы еще не раз вернемся.
Однако самым надежным средством против ведьм были «зубастые» растения (все колючее) и предметы (борона). Почему от колдовства могли защитить именно колючки? Потому что их острые шипы являются персонификацией боли, причем и той боли, что человек испытывает сам, и той, что хочет причинить ведьме-похитительнице. В дальнейшем мы поговорим о самом разнообразном магическом использовании колючих растений, а сейчас обратим внимание лишь на одно поверье: если у коровы пропало молоко, то немногое, что удалось выдоить, выливали на боярышник, приговаривая: «Боярышничек, ты мой брат по Богу, верни мне сыр, молоко и сливки, а негодное отдай той, что наслала». Боярышник выступает здесь в роли чудодейственного помощника благодаря своим длинным острым шипам, но нам этот пример интересен с психологической точки зрения. Действия крестьянки кажутся абсурдными: она и так получила очень мало молока, но и то немногое не использует в хозяйстве, а выливает на куст. Почему же такие действия совершались настолько регулярно, что для них даже выработали устойчивую словесную формулу? Потому что здесь человек настолько находится во власти переживаний о нехватке необходимого, что, захваченный эмоциями, способен только воспроизводить эту недостачу.
Вернемся к зубастым предметам. Борона, подобно березе, считалась и магическим средством ведьмы, и оберегом против нее. Белорусы верили, что ведьма может доить борону, как доят корову, и от этого молоко чужих коров переходило ее скотине. Существовало и другое поверье: ведьма крадет кусок чужой бороны, кладет его в огонь и кипятит на нем молоко своей коровы, благодаря чему молоко чужих коров опять-таки переходит к ней. Такие поверья объясняют обычай непременно сжигать старую борону. При этом, чтобы ведьма не могла проникнуть в хлев, в нем хранили борону: подпирали ею вход снаружи, вешали ее на ворота, втыкали зуб бороны в столб ворот. Ту же магическую роль мог играть и боярышник: так, славяне Центральной Европы в Вальпургиеву ночь непременно втыкали ветки боярышника… в навоз в хлеву.
Еще раз подчеркнем, что в народной традиции ведьма — это не конкретная злая женщина, а персонификация постигшей кого-либо беды. Этим фольклор разительно отличается от литературы, где ведьма — персонаж, о котором сразу все известно. Ведьма в чаще леса (ее русский эквивалент — Баба-яга) — это образ, пришедший из древних обрядов и сохранившийся в сказках, но она, в отличие от деревенской ведьмы, не отбирает молоко у коров, не летает на шабаши, не знается с нечистью (потому что сама и есть нежить: она давно умерла и захоронена в лесной чаще), она опасна только для тех, кто забредет к ней. А деревенская ведьма выглядит как совершенно обычная женщина (если ее ноги и излишне волосаты, то она их тщательно прячет), ничем себя не выдает… только вот корова совсем доиться перестала.
И поэтому крестьянину так важно было распознать ведьму.
Для этого он использовал все ту же борону. Крестьянин сидел в хлеву за бороной и ждал, когда же ведьма придет доить его корову; как только появлялась жаба или другое животное, его следовало немедленно убить: это и была ведьма-оборотень. Такую борону часто делали из березы (оберег от ведьм) или из осины (универсальный оберег от нечисти); наибольшими магическими качествами наделяли борону, которую вытесывали ежедневно в течение целого года.
И все-таки сидеть в хлеву под бороной, даже самой чудодейной, крестьянину, как правило, было некогда. Поверья конкретизировались: так, увидеть ведьму можно было только в купальскую ночь, причем даже в том случае, если она пока не причинила никакого вреда. Если в утро после Купалы посмотреть сквозь борону на выходящее стадо, то можно увидеть ведьм, которые хотят украсть молоко. В украинском Полесье на Купалу бороновали дорогу: если женщина вдруг остановится на ней, то она ведьма; если там остановится скотина, то ведьма — ее хозяйка. Поверья о взгляде через борону — частный случай представлений о том, что нечисть можно увидеть только через какой-то магический предмет, отверстие между миром живых и мертвых. Например, через доску от старого гроба с глазком от сучка. Вряд ли крестьяне регулярно использовали столь могущественный магический предмет, скорее перед нами поверье о том, что, «если у тебя будет такая доска, ты всех ведьм увидишь».
Распознать ведьму можно было и на Юрия Вешнего: если женщина выйдет к стаду босой или в развязанной обуви, то она и есть ведьма. Это уже знакомые нам представления о «неправильных» ногах нечисти.
Но основным временем борьбы с ведьмами был день Ивана Купалы. В этом и заключался идущий еще из индоевропейской древности смысл праздника: уничтожение всего старого, отжившего, нечистого (как в прямом, так и в переносном смысле). В купальских кострах сгорали старые вещи, все ветви-обереги прошлого года, все некогда значимое, что отжило свой срок. Аналогичной была символика уже упомянутого кельтского праздника Бельтайн, но в более мягком климате Европы он приходился на май. Современному городу очень не хватает ритуала освобождения от старых вещей, которые хранить незачем, но выкинуть не поднимается рука.
Иллюстрация к сказке «Снегурочка». 1916 г.
Снегурочка: русская сказка. — Москва: Изд. Т-ва И. Д. Сытина, 1916
Итак, купальский костер уничтожал нечисть, и поэтому считалось, что он сам по себе причиняет ведьме невыносимые страдания и она выходит к костру, чтобы их прекратить. В украинском Полесье ведьмой признавали женщину, которая не могла перепрыгнуть через огонь (вспомним и русскую сказку о Снегурочке, растаявшей в нем). Иногда эти поверья облекались в более сложные ритуалы: одного костра было недостаточно, на нем надо было кипятить цедилку (сито для процеживания молока), причем непременно украденную (стандартное условие для магии), желательно у вдовы; вместе с цедилкой могли кипятить осиновые колышки или иглы. И если какая-нибудь женщина выходила к такому костру, то ее немедленно объявляли ведьмой, похищающей молоко. У несчастной не было ни единого шанса доказать свою невиновность…
Обряд «палить ведьму»
Поспешим успокоить: речь пойдет не о физической, а о символической расправе. На Купалу уничтожали изображение ведьмы (соломенное чучело), либо предметы, символизирующие ее (деревце, ветки, пучки зелени на шесте, лошадиный череп на палке), либо животных, которых считали обернувшейся ведьмой (прежде всего жаб, но могли быть и другие). Чаще всего «ведьму» уничтожали именно в купальском костре, но известны и другие варианты: чучело бросали в воду, били, разрывали на части… Это напоминает другие ритуалы избавления от мифологических персонажей: сожжение Масленицы и изгнание русалок. Причем если Масленица и Купала сильно разнесены по календарю, то изгнание русалок могло либо совпадать с Купалой, либо находиться достаточно близко к нему по времени (о чем см. в ). Сожжение ведьмы и изгнание русалок — это, по сути, единый комплекс июньско-июльских обрядов освобождения от существ, которые наполовину люди, наполовину нечисть.
На Купалу ведьм могли не только уничтожать, но и пугать — криками, выстрелами, грохотом.
При этом Купала был не единственным праздником, когда палили ведьму. В Карпатах верили, что нечисть сильна накануне дня святого Андрея (30 ноября / 13 декабря), и особенно это относилось к ведьмам, отбирающим молоко. И там, и в Центральной Европе жгли на горах особые андреевские костры, веря, что они защитят скот, то есть уничтожат колдовскую силу ведьм. У болгар подобный ритуал был приурочен к зимнему солнцестоянию; считалось, что в эту ночь ведьма доит луну, отбирая тем самым молоко у чужих коров, поэтому болгары, чтобы уничтожить колдунью, ловили мух и сжигали их в пламени свечи или в очаге.
Ночь на Ивана Купалу. Картина Ивана Соколова. 1856 г.
Нижнетагильский художественный музей изобразительных искусств
В современной культуре (неоязыческой, эзотерической и условно-народной) ведьма — это девушка в венке из цветов, пляшущая у купальского костра, часто — организатор этого ритуала. Как мы видим, городская традиция развернулась на сто восемьдесят градусов по отношению к деревенской. И в этом нет ничего дурного (каждая культура порождает те ритуалы, которые ей необходимы), пока эти насквозь современные обряды не называют древней мудростью.
Девушка в купальском венке. Картина Фирса Журавлева. 1890-е гг.
Wikimedia Commons
Народ же отмечал Купалу страшно: это был не только праздник разгульной эротики (вплоть до разрешенного инцеста между родными братом и сестрой, если он был женат, а она замужем), но и праздник ненависти. Во введении мы говорили о том, что традиционное общество — это выстроенная система эмоций, и вот мы сталкиваемся с тем, что и ненависть в нем регламентирована. Причем купальские бесчинства имеют и психотерапевтическую природу: человек сбрасывает свою агрессию в игровой обстановке, а жертвой становится соломенное чучело или — в крайнем случае — сожженная жаба.
Залом, колдун и колтун
Потеря молока коровой — не единственная беда, которая персонифицируется в образе ведьмы. Не меньшей напастью была и утрата «спора» — то есть зерна из колоса. Зловредные действия ведьмы называли «зажин» и «залом», разница между ними состояла в том, что при зажине ведьма якобы особым образом срезала колосья, а при заломе — перекручивала их, оставляя на поле. И если отбирание молока — это специфически женское занятие, то зажин, по поверьям, могли совершать как ведьмы, так и колдуны.
Залом ржи. Картина Василия Максимова. 1903 г.
Wikimedia Commons
Существует несколько версий зажина: выстричь узкую дорожку в чужом поле (символ потери половины урожая), или срезать три колоса (три как знак множества), или срезать по колосу с четырех углов поля (углы как символ всего пространства). Считалось, что ведьма делает это в купальскую ночь, причем в Центральной России верили, что прежде она переворачивает все иконы у себя в доме и даже ходит по полю вверх ногами (метафора злодеяния как переворачивания порядка вещей).
На Русском Севере зафиксирован уникальный обряд посвящения в ведьмы: посвящаемая, пятясь, заходила в ржаное поле и не глядя срывала левой рукой колосок. Если он оказывался с двойным колосом, это означало, что ее магическая сила будет вдвое больше, чем у наставницы. Этот обряд явно возник под влиянием зажина, но здесь похищается не урожай, а магическая сила.
Любопытно, что оберегом от зажина мог быть… зажин. Это нормально для мифологии, ведь она основана на ситуациях, вызывающих стресс, а стресс может выражаться как в положительных, так и в отрицательных чувствах, важна лишь их сила. (Так, Купала — это и время разгула ведьм, и время борьбы с ними.) Зажин как оберег — болгарский ритуал на зимнее солнцестояние, который совершали сами хозяева, чтобы помешать забрать плодородие поля.
Если зажин — вредоносная магия узкой направленности, то залом мог приводить к самым разнообразным бедам. Колосья, cкрученные в жгут или особым образом, грозили потерей урожая, падежом скота, болезнями (особенно ломотой рук и ног, а также колтуном) и даже смертью хозяина поля. Судя по детальным объяснениям, как нужно обезвреживать залом, к этой вредоносной магии регулярно прибегали не мифические ведьмы, доящие луну, а крестьяне-соседи.
Почему же перекрученные стебли (как и спутанные в колтун волосы) стали символом страшных бед?
Народная культура жестко противопоставляет «прямое» и «кривое» как хорошее и дурное: Кривда как антипод Правды, «кривая дорожка» как преступный образ жизни и т. д. Кривизна, помимо прочего, символизирует болезни: одноглазого человека называют кривым, от боли кривятся, сильная боль скрючивает. Народная культура очень сильно боится контакта с недугами, это риск перехода чужой неудачи на тебя (именно поэтому болезнь традиционно скрывают, даже в современном городе многие не осмеливаются признаться в своих проблемах). По этой причине русские крестьяне, даже обезвредив залом, старались продать зерно с такого поля на сторону, а не есть его самим.
Итак, кривизна — это нарушение правильного порядка вещей, прорыв хаоса, грозящий самыми страшными бедами. И поэтому колтун (сбившиеся в узел волосы) считался внешним выражением проклятий, бед и болезней.
Нейтрализация и залома, и колтуна требовала изощренных магических действий. Как правило, их совершал знахарь, иногда — «хороший» колдун, иногда — священник и никогда сам человек (он считался магически испорченным). К залому ни в коем случае нельзя было прикасаться голой рукой — его вредоносная сила могла уязвить, поэтому его или сжигали на щепках самого могучего дерева-оберега — осины (как вариант: огораживали осиновыми колышками и поджигали, бросив на него солому), или же выдирали расщепленной осиновой палкой. Священник вырывал залом, обернув руку епитрахилью и читая специальную молитву, после чего сжигал его.
В народном понимании колдун — это тот, кто насылает колтуны (точнее, проклятия, выражающиеся в появлении колтунов). Несмотря на созвучие слов, они не родственны: «колтун» — это «колеблющийся» (качающийся узел волос), «колдун» же близок к индоевропейским словам со значением «сильный шум» и означает «громко призывающий» (духов). От того же корня произошло слово «колядовать», то есть громко петь ритуальные песни, призывая одарить поющих. О колдунах принято говорить как о наследниках волхвов — языческих жрецов, но это вряд ли верно с лингвистической точки зрения: слово «волхв» происходит от древнерусского термина со значением «невнятно бормотать» (возможно, шептать заговоры), а о громком голосе колдуна свидетельствуют данные как этимологии, так и этнографии: колдун приказывает ведьмам, змеям, чертям.
Приход колдуна на деревенскую свадьбу. Картина Василия Максимова. 1875 г.
Федеральное государственное бюджетное учреждение «Государственная Третьяковская галерея»
Принципиальное отличие колдуна от ведьмы заключается в его большей легальности: если ведьм можно было только «обнаружить», то колдуна нередко знали как реального человека, а то и специально приглашали на свадьбу, поскольку опасались, что какой-нибудь неизвестный колдун захочет навредить молодым, и тогда приглашенный должен был нейтрализовать соперника. Идея борьбы между колдунами отражена в фольклоре достаточно широко: порчу, насланную одним колдуном, снимает другой. Как уже упоминалось, колдун повелевает ведьмами; по украинским поверьям, он даже может ограничивать их вредоносность. На юге России и в Белоруссии верили, что шабаши колдунов и ведьм в вечер перед Купалой происходят на засохшем дубе или вязе (запомним этот образ, он нам понадобится в ).
И все же задача «распознать колдуна» оставалась актуальной. Снова крестьянин ждал помощи от осины: на Страстной неделе топили ею печь — пришедший в это время человек и был колдуном. Другое дерево, защищающее от нечисти, — рябина: во время пасхальной службы следовало держать ветку в руках, чтобы увидеть колдуна, стоящего спиной к алтарю.
Смерть колдуна и ведьмы
В фольклоре смерть колдуна и ведьмы описывается как тяжелая и мучительная. Они не могли умереть, пока не передадут свои знания другим. Колдун, кроме того, оставался в живых, пока, как верили в Закарпатье, не спадет срок его заклятий (например, если он превратил человека в волка на семь лет) или пока, как верили на Русском Севере, не передаст своих помощников-чертей другому колдуну (если у колдуна нет преемника, он переселяет чертей на палку или посох — кто возьмет его в руку, на того черти и перейдут).
В поверьях о колдунах и ведьмах сохранились следы древнерусских обычаев выносить покойников не через дверь, чтобы они не смогли вернуться в дом и погубить своих родных. (Так, согласно «Повести временных лет», поступил с телом князя Владимира его сын Святополк Окаянный.) Это трансформировалось в обычай разбирать крышу дома, где умирал чародей. В случае с соломенной крышей сделать это было довольно просто, в случае с деревянной ограничивались тем, что выламывали одну или несколько досок, поднимали конек.
Другое ритуальное действие — вбивание кола. Такой обычай можно трактовать и как поражение нечисти, мучающей умирающего, и как создание отверстия, через которое выходит душа. Этот ритуал проводили самыми разными способами: втыкали в порог иголки, просверливали дыры в потолке, вынимали половицы, вбивали в крышу зуб от бороны. Агонизирующей ведьме могли принести вырванную с корнями осинку (далее мы познакомимся с обычаем переносить болезнь на дерево, здесь же этот оберег должен был устранить бесов — персонификацию агонии).
Во время агонии и особенно во время похорон колдуна или ведьмы иногда сыпали мак или лен. Мы часто будем встречаться с этим видом оберега. Крестьяне объясняли этот обычай тем, что семена отвлекали бесов: те пытались пересчитать их и не могли терзать умирающего. В случае с агонией это выглядит логично, однако мак или лен иногда сыпали и в гроб, и на могилу. Как мы увидим дальше, этот оберег защищал и от других мифологических персонажей.
В основе этого обычая — универсальный миф о том, что возникновение мира из изначального хаоса связано с появлением отмеренности, счета (например, появляются светила, по которым исчисляют дни). Потусторонний мир — мир неисчислимый, поэтому если заставить любое сверхъестественное существо считать, то это как минимум его ослабит, а как максимум — уничтожит (легенды такого рода есть у самых разных народов). Как бы много ни было насыпано маковых зернышек, их число конечно, и нежить либо не справится со счетом (то есть будет занята), либо сосчитает все до последнего, отчего сгинет.
Ведун. Рисунок Николая Рериха. Из журнала «Всемирная иллюстрация». 1897 г.
Всемирная иллюстрация. — 1897.— № 1504
Крестьяне верили, что ведьмы и особенно колдуны и после смерти не успокаиваются, могут «бродить», то есть становиться вампирами. Именно поэтому и сыпали им в гробы мак или лен.
Другой магический способ упокоить колдуна — схоронить его босым. На обычных людей надевали новые лапти, а в гроб клали вторую пару, чтобы помочь им отправиться в страну мертвых. Неправильного же человека и хоронили неправильно, это помогало нейтрализовать зло. Как мы видим, в мифологии, как и в алгебре, минус на минус дает плюс; мы будем часто встречаться с подобным. Чтобы мертвец не «ходил», с его ногами надо было совершить любые неправильные действия: связать их побегами ежевики (это еще и магия колючих растений, знакомство с которой ждет нас дальше), подрезать пятки или сухожилия, в исключительных случаях — отрубить умершему голову и положить ее между его ног. О таких классических оберегах, как осиновые ветки в гробу, или осиновая доска на гробе, или осиновый кол, забитый в могилу, и говорить нечего.
Почему у славян не было шаманов?
Мы могли бы завершить наш абрис представлений о ведьмах и колдунах, если бы не необходимость оспорить распространившееся в последнее время мнение, будто бы у славян был шаманизм. Обычные аргументы сторонников этой концепции таковы: у шамана есть духи-помощники, у колдуна — бесы, которые ему подчиняются, следовательно, колдун — славянский шаман. Это рассуждение на уровне знаменитой цитаты из Ионеску: «Все кошки смертны. Сократ смертен. Следовательно, Сократ — кошка».
К сожалению, огромный вред нанесла книга Мирчи Элиаде «Шаманизм. Архаические техники экстаза», в которой шаманизм приписан практически всем народам. Эта книга, рассчитанная на широкий круг читателей, вызвала критику ученых, но увы — их работы адресованы специалистам и остаются неизвестны тем, кто поверил Элиаде.
Итак, в чем сходство и в чем разница между шаманами и колдунами (ведьмами)?
Выход души из тела. Дух шамана выходит из тела во время камлания, дух колдуна может выйти из тела при оборотничестве. Однако на этом сходство заканчивается. Дух шамана — «двойник», то есть без него шаман не просто способен ходить и говорить, а именно в этом состоянии он и камлает, то есть исполняет многочасовую пантомиму под аккомпанемент бубна, рассказывая о странствиях своего двойника. Что делает ведьма, когда ее душа странствует в виде животного? Она лежит в беспамятстве. Более того, есть поверья, что если ведьму перевернуть так, чтобы ноги оказались на месте головы, то она потеряет колдовскую силу, потому что ее дух не найдет пути назад.
Область странствий духа. Дух шамана странствует по иным мирам, которых великое множество, причем в некоторых мифологиях есть не только верхние и нижние, но и миры, расположенные не вертикально, а на уровне среднего (человеческого) и не локализованные вообще. Каждый из этих миров может быть разделен на уровни (девять слоев небес и т. п.), каждый населен сонмом благосклонных или враждебных духов.
Дух колдуна странствует в человеческом мире, находясь, как правило, в материальном теле животного, реже в предмете или в вихре.
Цель странствий духа. Чаще всего причина камлания шамана — болезнь человека, которая объясняется тем, что его дух-двойник вышел из тела и попался некоему монстру. Шаман должен отыскать пропавшего и вернуть его обратно в человека.
Цель странствий духа колдуна — причинение вреда селянину.
Духи-помощники. Для шамана духи — это его свита в магическом путешествии, они имеют облик животных, шаман призывает их перед камланием. Колдуна же сопровождают бесы, они находятся при нем всегда, причем пребывают в мире людей.
Получение магического дара. И у колдунов, и у шаманов дар передается от предка. И снова на этом сходство заканчивается. Шаман получает дар от того, кто умер давно или очень давно, колдун получает дар от умирающего в момент его предсмертной агонии.
Обстоятельства смерти. Смерть как колдуна, так и шамана иногда сопровождается ветром, вплоть до урагана.
Посмертная судьба. И колдун, и шаман после смерти не успокаиваются. Колдун может стать вампиром, пьющим жизненные силы из живых. Шаман после смерти остается духом в среднем, человеческом мире, он ждет, пока среди его потомков подрастет преемник, которого умерший станет мучить, требуя, чтобы тот стал шаманом. В случае отказа последствия для потенциального наследника могут быть трагичными, в случае согласия — он становится шаманом, а предок — главным из его духов-помощников. Как видим, в обоих случаях неупокоенный дух терзает живого человека, но этим сходство и ограничивается.
Итак, сходства между шаманом и колдуном явно не больше, чем между Сократом и кошкой. Все действия колдунов и ведьм — «посюсторонние», никаких иных миров в их магической практике нет, а душа, покидая тело, переходит в другой материальный объект.
Интересные детали добавляет изучение темы знахарства. Знахарь, как и шаман, прежде всего лечит, причем лечит посредством магии — заговоров. Как мы увидим в главе , в славянских заговорах регулярно описываются потусторонние миры, они могут иметь черты сходства как с Верхним, благим, так и с Нижним, ужасным миром шаманизма. Знахарь, в отличие от шамана, не впадает в экстатическое состояние и, в отличие даже от колдуна, не имеет духов-помощников. Там, где шаман каждый раз совершает новое, уникальное мистическое путешествие, о котором рассказывает в ходе многочасового камлания, знахарь произносит наизусть фиксированный выученный текст длиной в несколько строк.
Шаманы. Иллюстрация из книги Густава-Федора Паули «Этнографическое описание народов России». 1862 г.
Pauly Theodore, de. Description ethnographique des peoples de la Russie. Par T. de Pauly. Publie a I’occasion du jubile millenaire deI’Empire de Russie. Saint-Petersbourg, 1862
Так что вопрос о шаманизме у славян следует считать закрытым (и хочется вогнать в него осиновый кол, чтобы он больше не поднимался).
Знахари: между магией и медициной
В отличие от однозначно зловредной ведьмы и преимущественно зловредного колдуна, знахарь — это тот, кто лечит. Его функция — фактически исправление вреда, причиненного ведьмами и колдунами, ведь болезни людей и скота воспринимались как результат сглаза, злых чар, проклятия и т. п. Помимо лечения, в задачи знахаря входила защита от колдовства, отгон градовых туч, предсказание судьбы. Для этого он использовал силу слова (заговоры) и силу воды и магических растений (как мы увидим, иногда это была реальная медицинская помощь, иногда — чистое суеверие). У знахарей нет духов-помощников, их искусство передается обычным человеческим способом, отчего в народном сознании знахарь нередко был близок к кузнецу, мельнику, музыканту и другим представителям деревенских профессий (все они магические, с точки зрения крестьянина).
Знахарей называли шептунами (шептухами), потому что они произносили заговоры шепотом, или зелейниками, потому что использовали травы, но чаще просто говорили «бабка» или «дед» (вспомним современное выражение «к бабке не ходи», где имеется в виду гадалка, помощь которой не нужна). На Смоленщине был даже глагол «дедить» в значении «колдовать». Кроме того, могли говорить «ведун» и «ведунья».
Это противопоставление колдунов и знахарей отлично выглядит на бумаге, но в реальной жизни все было гораздо сложнее, поскольку ведьма, как мы уже знаем, — это не род занятий, а совокупность страхов и подозрений односельчан. Знахарей могли обвинять в злом колдовстве, поскольку народу свойственно винить во всех болезнях врачей — взять хотя бы древнерусские судебные документы против зелейников, осуждаемых за лечение как за колдовство, или убийство докторов во время холерных бунтов в царской России, или недавнюю ярость по отношению к врачам во время потрясшей мир эпидемии.
Знахарь. Картина Григория Мясоедова. 1860 г.
Саратовский государственный художественный музей имени А. Н. Радищева
И все-таки знахари и ведьмы могли четко противопоставляться: так, на юге России верили, что в день Афанасия Зимнего знахари изгоняют ведьм. Обезвреживание заломов — это одна из важнейших функций знахаря. И если ведьму иногда называли змеей (вспомним и о превращении в жабу), то знахарь — тот, кто лечит от змеиного укуса, а во время Петровского поста совершает обряд запирания змей: объезжает поле верхом на помеле, приговаривая: «Запрещаю всякому гаду выходить во ино поле».
Получение знахарского дара
Представления о том, что знахарем можно родиться, встречаются крайне редко. Например, уверяли, что знахарем мог стать седьмой сын в семье, где все дети — мальчики. Или младенец, родившийся с зубами либо в ночь на понедельник. Однако подобное упоминается буквально в единичных этнографических записях; общеславянское представление о передаче знахарского дара — иное.
Считалось, что заговоры потеряют силу, если перейдут от младшего к старшему. Большинство знахарок обучали своих внучек. В некоторых регионах знахарство передавалось только «по прямой крови»: если не было внучки, то внуку, либо от матери к дочери, в других же местностях свекровь могла обучить сноху. У южных славян существовала целая система посвятительных ритуалов: заговоры передавались девочкам, которые затем должны были их трижды повторить, закрепив магию с помощью вербы: либо девочка залезала на вербу после захода солнца и произносила заговор там, либо же знахарка ставила ее в таз с водой, давала ей вербу в руки и заставляла ее повторять слова за собой. Кроме того, девочка должна была еще и «завенчаться» с заговорами, то есть произнести их во время венчания в церкви, либо трижды проговорить их на трех мостах (магическая область, граница миров), а потом во время церковной службы. Однако применять заговоры она могла только после смерти своей наставницы.
Знахари и травы
Относительно народной медицины есть две противоположные точки зрения: «все это шарлатанство» и «сила в травах, а не в таблетках». Истина, безусловно, находится посередине, причем некоторые, на первый взгляд, шарлатанские действия знахарей на самом деле оказываются эффективными с точки зрения медицины. Однако, к сожалению, примеры обратного многочисленны.
У знахаря. Гадание на воде о пропавшей лошади в Тамбовской губернии. Открытка с картины И. М. Львова. 1912 г.
Wikimedia Commons
«Целебная сила трав» зачастую понималась магически, то есть знахарю достаточно было держать в руке колоски, или ветку вишни, или стебель базилика, чтобы быть убежденным, что растение поможет. От колотья в боку рекомендовалось пить отвар колючих растений (каких? любых!). Лихорадку следовало лечить синими цветами, а желтуху — желтыми, их можно было использовать для умывания или пить в виде отвара (проблема в том, что лютик и его сородичи ядовиты в свежем виде, но, будучи высушенными, теряют опасные свойства, действительно становясь лекарственными). Чтобы избавиться от желтухи, рекомендовалось глядеть на морковь (опять же по сходству цвета). Подобные примеры мы встретим дальше.
С другой стороны, может показаться совершенно абсурдным способ лечения посредством… битья розгами. При современном развитии медицины так и есть, но в условиях отсутствия врачебной помощи порка (или даже угроза порки) вызывала мощный стресс, то есть всплеск гормонов, который давал больному шанс победить болезнь. Еще пример: когда ребенок болел, его купали в воде с хлебом. Кажется, что перед нами обычный оберег (в народной культуре хлеб выступает как благая сила, поглощающая все злое), однако это средство может оказывать и какой-то медицинский эффект, поскольку хлеб печется на дрожжевой закваске, а дрожжи могут обладать противомикробным и пробиотическим действием.
Знахарка. Картина Фирса Журавлева. Вторая половина XIX в.
Государственное бюджетное учреждение культуры Калужской области «Калужский музей изобразительных искусств»
Каким образом знахарь узнавал силу целебных трав? Современный человек, привыкший учиться, предположит, что зелейник получал знания от наставника. Отчасти да, и все же в традиционном обществе гораздо важнее был фактор развитой интуиции, которая не опирается на логику, а через эмоциональные всплески обращается непосредственно к мощи подсознания и генетической памяти, практически перекрытой у горожан.
И все же на одного фармацевта-самоучку среди знахарей приходилось девять магов. Наилучшим средством от лихорадки считалось следующее: в Васильев день (31 декабря) знахарки брали золу из семи печей, растворяли ее в воде, а затем обмывали этой водой дверные притолоки в домах. Это называлось «смывание лихорадок» — дом на весь год считался защищенным от них. Если же человек все-таки подхватывал лихорадку (вероятно, из-за происков ведьм), то лечить ее надо было под осиной, ведь это дерево вечно дрожит. С детской болезнью «испуг» боролись так: больного вели в поле, знахарка очерчивала на земле его тень, срезала дерн, переворачивала дерн землей вверх и говорила: «Когда пласт вернется как был, тогда и испуг вернется!» Распространено было лечение на мосту или под мостом, где с больного смывали болезнь, трижды окатывая его водой (о магии моста как границы потустороннего мира мы уже упоминали).
Лечение проходило более эффективно, если цвет волос знахаря совпадал с цветом волос больного. Лечение всегда было адресным (о привлекательности этого подхода мы говорили во введении); южные славяне верили, что если бы знахарь дал одинаковое лекарство двум больным, то одному оно помогло бы, а другому — нет.
Поскольку магическое слово считалось не менее, а то и более важным, чем травы, знахарское лечение было окружено рядом вербальных запретов. Категорически запрещалось благодарить знахаря и прощаться с ним по окончании ритуала — нормальные человеческие выражения прощания и благодарности превратили бы волшебные слова в обычные и уничтожили бы всю силу лечения. Если человек шел за лекарством (травами или заговоренной водой) не для себя, то на обратном пути он не должен был открывать рта, чтобы магия заклятья не вылетела из него. Возвращаясь от знахаря, ни в коем случае нельзя было оборачиваться (стандартный запрет при общении с иномирными силами, вспомним миф об Орфее).
Смерть знахаря
Знахарю, как и другим представителям мира магии, необходимо было передать свои знания, иначе смерть его могла быть мучительной (заметим, что в этом представлении психологии больше, чем мистики, — так, смерть ученого, не имеющего преемников, действительно ужасна). Большинство знахарей находили себе учеников, в противном случае знания перед смертью сплавляли по реке. О необъяснимом стуке в избе говорили, что это дух ведьмы или знахарки, которые не смогли передать свою силу.
Странник. Картина Василия Перова. 1870 г.
Федеральное государственное бюджетное учреждение «Государственная Третьяковская галерея»
Специфических представлений о посмертной судьбе знахаря не было, имело значение только то, отождествляли ли знахаря с колдуном. Если да, то на похоронах гроб так же обсыпали маком, а труп калечили (к перечисленному ранее добавим обычай загонять шипы боярышника под ногти умершему, чтобы нейтрализовать его магическую силу и не позволить ему стать бродячим покойником). Тела знахарей, которых считали колдунами, нередко связывали перед погребением. Поскольку невежественным людям присущ страх перед знаниями, что, в свою очередь, порождает ненависть, то можно не сомневаться: чем больше реальной пользы приносил знахарь, тем выше были шансы, что его будут хоронить как колдуна.
Нищие
Существовала еще одна категория чародеев: нищие и странники. Уже из-за своего маргинального положения они воспринимались как представители потустороннего мира, поэтому от них ждали магических действий. Нищего или странника пускали жить в дом и кормили, но за это он заговаривал зубную боль, болезни глаз, бесплодие. Такие люди считались способными снять порчу с человека и скотины. Была у них еще одна весьма специфическая магическая обязанность: они помогали вдовцам и вдовам, если к тем являлась нечисть в виде умерших супругов. Легко понять, почему в этой ситуации требовалась помощь странника и не годился деревенский знахарь: о такой деликатной проблеме не следовало говорить односельчанам, чтобы избежать сплетен. Велика вероятность, что, когда человек выговаривался гостю, тоска по умершему действительно переставала его терзать. Это хороший пример того, что работающая, эффективная магия в большинстве случаев — спонтанная психотерапия.
Когда мы произносим слово «зельеварение», перед нами возникает образ профессора Снейпа (Снегга) из «Гарри Поттера». Несмотря на то что этот персонаж был изначально представлен весьма отталкивающим, он сразу же приобрел поклонников, число которых от книги к книге (и от фильма к фильму) только росло. Почему?
Первая причина — любовь современной культуры ко всему «неправильному». Мрачный, нелюдимый, некрасивый герой должен быть непривлекателен — и парадоксальным образом он привлекает именно этим! Так проявляется глобальная настроенность современной культуры на антитрадиционность, на радикальную переоценку ценностей, что, в свою очередь, является и следствием, и причиной стремительного развития современных технологий, когда вековой опыт оказывается обузой.
Внешний вид Снейпа соответствует каноническим представлениям о колдуне: нездоровый цвет кожи, крючковатый нос, сальные волосы, темные пустые глаза. Интереснее другое: на протяжении первой книги герои абсолютно во всем винят Снейпа — нередко без малейших на то оснований. Роулинг с идеальной точностью воспроизводит фольклорное отношение к ведьмам и колдунам как к источнику бед. Фактически перед нами резюме того, о чем написано в этой главе: если произошла необъяснимая неприятность — виноват тот, кто варит зелья. Твердая опора автора на фольклор оказывается ловушкой для читателей. В этом вторая причина интереса к Снейпу: не все читатели оказались столь доверчивы.
Третья причина уже изложена во введении: современная любовь горожанина к природе и желание поиграть в зельеварение (хотя бы на уровне составления травяных чаев) не позволяют воспринимать образ зельевара как негативный. А культура мрачных черных ведьм среди адептов викки и нью-эйджа стала питательной средой для любви к такому герою.
Из книги в книгу Роулинг делает Снейпа не то чтобы более положительным, но более человечным (впрочем, и сама сказка постепенно превращается в роман в духе магического реализма), то есть трансформация литературного персонажа буквально повторяет процесс развития культуры — от безликих социальных функций фольклорного сюжета к многогранному и индивидуальному образу литературы.
