Глава 24
Затмение

– Мы от Рохваргера мало что узнали, Федор Матвеевич, – заметила Катя на следующее утро. – Ну, были там в доме какие-то неурядицы между ними, склоки. Это семейное, житейское. Чисто женское. И я не понимаю, почему эти вещи для вас сейчас так важны. Вот сейчас, в данный момент.

Разговор происходил в кабинете Гущина, он с утра занимался накопившейся текучкой – дела управления уголовного розыска не могли ждать, и он погряз в бумажном море. Подписывал документы, читал и беспрерывно курил, наплевав на все внутренние главковские запреты на этот счет.

Катя явилась к нему сама, как только пришла на работу.

Гущин размашисто подписал какой-то документ. Не ответил. Катя решила зайти с другой стороны.

– Вы сильно похудели. Я не видела, чтобы вы что-то ели с тех пор, как мы обедали в ресторане с вашим приятелем-адвокатом. Вы изводите себя. Смерть Ивана Титова ужасна, трагична. Но она точит вас как червь. И я… я хочу, чтобы вы… ну, хотя бы на время прекратили казнить себя, перестали об этом думать. Федор Матвеевич, я ведь, может, больше вас в его смерти виновата. Но я… я вот такая черствая, черт… Я себе об этом думать просто запрещаю.

Он поднял на нее глаза от документов. Он и правда сильно похудел за эти дни.

– А о чем ты думаешь?

– О вас. Тогда там, в «Аркадии», была такая ситуация. И вы поступили абсолютно правильно в тот момент. И не загнали вы… мы… его как псы! Пусть его мать говорит что хочет, но я ей скажу: тут две правды. Ее против нашей.

– Правда плюс правда равняется смерть.

– Федор Матвеевич, я вас умоляю. Я не знаю, как сказать. А когда вы к краю обрыва подошли, я… Я вас умоляю! Пожалуйста. Ради нашей дружбы.

Она опустила голову низко. Не надо, чтобы он видел сейчас ее лицо, потому что…

Она не услышала шагов, но почувствовала, что он рядом.

– Тихо, тихо. Ну ты что… Ну-ка сядь. Катя…

– Я хочу, чтобы вы опять стали собой.

– Так я и есть я.

– Вы тень. Вы на призрака похожи.

Она робко взглянула на него. Гущин снова был взволнован и не мог это скрыть. Может, все же хоть что-то изменилось в результате этого разговора, сдвинулось там глубоко внутри с мертвой точки… с конечного пункта.

– Даже не выпили ни грамма вчера в этом чертовом баре.

– Сама же меня в прошлый раз отговаривала.

– А, – Катя махнула рукой, – чего вы меня слушаете?

– Но ты же мой друг, – он смотрел на нее серьезно.

Потом он вернулся за свой стол, заваленный бумагами.

– С поисками Лидии Гобзевой пока тупик. Мои сделали запрос в Плехановский, она ведь, по информации из ОРД, вроде как выпускница этого института была. Так она с третьего курса отчислена, это значит, ни через архивы института, ни через однокурсников ее не найти.

– Почему вы не хотите расспросить Эсфирь Кленову о событиях в Истре? – Катя вновь задала свой старый вопрос.

Полковник Гущин забрал сигарету из пепельницы, жадно затянулся и раздавил окурок.

– Ладно, – сказал он. – Хочешь Эсфирь сейчас, будет тебе Эсфирь. Поедем снова в «Светлый путь». К ней, к литсекретарю. Только ты там ни во что не вмешивайся.

Он равнодушно глянул на бумажное море на столе. И забрал ключи от машины. В следующую минуту Катя уже как на крыльях летела за ним по главковскому коридору.

Она и представить не могла, что это будет за разговор.

На «Трехгорке» и на Минском шоссе стояли в пробке. В лес, окружавший «Светлый путь» и «Московский писатель», словно добавили желтизны и багрянца в листву осенней палитры. И снова большие дачи встретили их замогильной тишиной.

В саду Первомайских домработница Светлана собирала облепиху в эмалированный таз с оранжевых кустов, покрытых шипами. Калитка оказалась опять не заперта, и они вошли свободно. И она молча наблюдала, как они идут через лужайку мимо гаража, поднимаются на парадное крыльцо, открывают дверь дома, лишившегося хозяев.

– Эсфирь Яковлевна! – громко окликнула старый дом Катя с порога холла.

Эсфирь в черном платье, в черной шерстяной накидке – в глубоком трауре – появилась на пороге кабинета Клавдии Первомайской.

– Снова вы.

– Убийство двух малолетних детей на Истре. Утопление. Двадцать пятое июля двадцать шесть лет назад, – сказал полковник Гущин. – Виктория и ее подруги – сестра Горгона и сестра Изида. Ангелина Мокшина и Лидия Гобзева. Оккультный Орден Изумруда и Трех. Кровавая оргия в лесу. Уголовное дело, допросы… Виктория в Истринском УВД у следователя. Только не говорите, что вы ничего об этом не знаете или у вас плохая память.

– Я пока не жалуюсь на свою память, полковник.

– Почему вы сразу нам об этом не рассказали?

– Это дело давно похоронено и забыто.

– Убийство двух детей трех и пяти лет?

– Вика к этому никакого отношения не имела.

– А кто имел? Мокшина-Горгона? Лидия Гобзева? Они были там втроем в ту ночь двадцать пятого июля, когда утопили детей.

– Вика никого не топила!

– Откуда вы знаете, Эсфирь Яковлевна? То лето, июль… разве не в то самое время был взломан ящик письменного стола и пистолет – подарок албанского диктатора – готов был выстрелить? В кого целилась Виктория, когда вы сообща отняли у нее пистолет? И что ее подвело к этому – к угрозе убийства… ком?

– Клавдия… она была потрясена всем этим… Действительно, их там в Истре задержали и… их не просто допрашивали. Ангелину даже посадили на несколько дней, а Вике… ей следователь угрожал и… Клавдия была потрясена. Она требовала от дочери объяснений. Она хотела знать правду. Но… Вика тогда вела себя неадекватно. Она принимала наркотики. Очень серьезно и не хотела лечиться. Она угрожала, когда взломала ящик и вытащила пистолет из коробки. Она кричала, что убьет сначала…

– Кого? – голос Гущина звучал глухо.

– Мать, Клавдию. Потому что та ей не верит, задает такие ужасные вопросы. Ругается, проклинает… А потом Вика хотела убить себя.

– А вас, Эсфирь Яковлевна?

Эсфирь молчала.

– Значит, похоронено было дело? – спросил Гущин. – А как его похоронили – такое дело об убийстве двух малолетних детей? Кто помог, кто приказал похоронить?

– Я не знаю

– Неужели? Разве Клавдия Первомайская не обсуждала это с вами, не советовалась, как со своей наперсницей – кому позвонить, кого из старых связей, из влиятельных друзей подключить?

– Она такие дела проворачивала сама и не нуждалась в моих советах, полковник. И не забывайте, какая пора тогда стояла на дворе – от нее все отвернулись, она была социальным изгоем. Половина ее бывших друзей и влиятельных знакомых делали вид, что вообще ее не знают, не отвечали на телефонные звонки. А другая половина делилась в телевизионных шоу и на страницах газет мемуарами о том, как Клавдия «стучала» на всех чекистам.

– Но на кону было будущее ее дочери. Ее судьба, свобода.

– Да, да, сто раз да! И Клавдия металась тогда, она была в отчаянии. Она хотела помочь Вике любым способом. Это же мать, она любила ее без памяти – пусть и грубую, и неблагодарную, и наркоманку! Она любила ее. Она выстрадала ее себе всей жизнью.

– Так это Клавдия Первомайская приложила усилия, чтобы то истринское дело похоронили?

– Его прекратили, полковник, потому что они… они были не виноваты!

– Похоронили, – Гущин не повышал голоса. А вот Эсфирь снова почти кричала ему в лицо. – Так как было дело? Она подключила старые связи? Кого? Или заплатила? Дала взятку? Кому? Кому-то в Истре?

– Она… я точно не знаю… она ездила к авторитету.

– К кому?

– К криминальному авторитету! – выкрикнула Эсфирь зло. – Тогда на дворе стояли девяностые. Тогда дела так решались, вот так, полковник! И не делайте вид, что вы и это забыли. Тогда вор в законе мог больше сделать одним звонком, чем вся эта старая камарилья бывших с наших дач!

– Что за криминальный авторитет?

– Его звали Арнольд. Вроде как он был покровителем этой лавочки – оккультного ордена. Помогал раскрутить фирму, крышевал этот бизнес. Тогда же бандиты все крышевали, черт возьми, даже колдунов и ведьм!

– Он крышевал Мокшину-Горгону?

– Да, но… у него в любовницах состояла не она. А та, другая. Лидка-оторва.

– Лидия Гобзева? Сестра Изида?

– Да, да! Когда Вику и их всех снова вызвали на допросы, а Мокшину забрали, Клавдия перепугалась и нашла контакты этого бандита. И связалась с ним. И он… возможно, это он помог тогда.

– Он помог похоронить дело?

– Он же не желал, чтобы его связи с оккультной фирмой вспыли, тем более в такой ситуации, когда дети погибли. И он не хотел тюрьмы для Лидки-оторвы. Возможно, это он тогда помог Клавдии и им всем.

– Как Клавдия Первомайская с ним расплатилась за дочь?

– Я не знаю. Денег у нас тогда точно не хватило бы. Ее тогда почти не печатали.

– Позже она поддерживала контакты с этим авторитетом?

– Нет. Мы вообще постарались забыть… вычеркнуть это все… этот ужас из нашей жизни. Вика… она одумалась. Она бросила наркотики. И от этой чертовой Горгоны она отстала. Клавдия ей поставила такое условие – или она рвет с этой компанией, с этой ведьмой, или пусть убирается вон. И Вика… она же… куда она пошла бы? Она всю жизнь сидела на горбу у матери, пользовалась всем. Золотая молодежь… они слабые в реальной жизни, они ведь такие паразиты. – Эсфирь на секунду умолкла. – Я ее не осуждаю. Мы ее сами вырастили такой. Но… это же правда. Паразитизм, инфантильность… Те события были сильнейшей эмоциональной встряской для всех нас. И Вика… она вняла тогда голосу разума. Она прекратила общаться с Мокшиной. А потом обстоятельства изменились. Жизнь внесла свои коррективы. Вика встретила будущего отца Анаис. Я говорила вам – он был их соседом по высотке. Сначала случилась свара, скандал, а потом вспыхнул бурный роман, и она быстро забеременела от него. Началась другая жизнь у нас у всех. Родилась Анаис. И весь тот истринский кошмар ушел в прошлое. Мы все, все постарались об этом больше не вспоминать.

– Не вспоминать о двух утопленных детях?

Эсфирь молчала.

– Неужели и вы, Эсфирь Яковлевна, столь черствы сердцем, что… не вспоминали?

– Чего вы от меня добиваетесь, полковник? Я сказала вам все, что знала.

– То, что лежит на поверхности, – Гущин смотрел ей в глаза.

– Я не понимаю.

– Разве вас не вызывали тогда по этому делу?

– Меня?

– Вас. В таких делах, Эсфирь Яковлевна, допрашивают весь круг общения подозреваемых. Всех. Это общее правило работы. Разве следователь не разговаривал с Клавдией Первомайской?

– С ней беседовали, она же мать и… она ездила в Истру. Да.

– А почему вы и это мне не сказали?

– Я забыла.

– А вы ездили в Истру?

– Нет.

– Значит, сотрудник Истринского УВД встречался с вами не там?

– Со мной никто не встречался!

– Неужели? Это невероятно. Я повторяю – в таких делах о детоубийстве допрашивают весь круг. Всех. Только некоторых допрашивают официально на протокол. И протоколы потом фигурируют в деле. А с другими встречаются и беседуют приватно. И обещают, что сведения, которые были оглашены, никогда не попадут на страницы официальных протоколов и не будут оглашаться в суде.

Катя посмотрела на Гущина. Словно молния ударила…

Так вот он о чем…

Четвертый…

Агент в деле…

Некто, обозначенный буквой Z…

Тайный осведомитель.

И он… он уверен, что это она.

– Со мной никто не встречался. И я не давала никаких показаний. Никому.

– Двое утопленных детей. Три года и пять лет. Брат и сестра. Малыши… А она ведь всю жизнь писала для детей свои стишата, учила их, воспитывала… Журнал «Мурзилка», да? «Пионерская правда». Честь, совесть, ум, доброта, «маленький мальчик»… Сказки, сказки… А чуть коснулось ее дочери, сразу кинулась всем затыкать рты, обрывать следствие… Это ведь не писулька по поводу «Канатчиковой дачи» или фильма «Бриллиантовая рука», чтобы туда из КГБ прислали своего дебила-цензора… Это мертвые дети. Есть ведь некий предел, а, Эсфирь Яковлевна?

– Какой предел?

– Преданности. Беззаветной службе. Безграничному оправданию подлости. Есть ведь предел, Эсфирь Яковлевна. Неужели вы, живя в этом доме, не дошли до этого предела?

– Скажите прямо, полковник. Что вы имеете в виду?

– То, что тогда, в июле, вы дошли до своего предела. И сказали самой себе – хватит, Фира. И когда начальник розыска Истры Шерстобитов вышел с вами на негласный контакт, вы… вы тайно дали показания о жизни в этом доме. О Виктории. О том, что вам было известно о ее делах с Орденом Изумруда. И о той ночи.

– Как я могла знать о той ночи?!

– А об остальном-то вы знали?

– Я ничего не знала. Я не давала никаких показаний!

– Есть тайная прелесть в доносе на свою благодетельницу и ее слетевшую с катушек дочурку.

– Да вы что? – смуглое, покрытое пигментными пятнами лицо Эсфири побелело как мел. – Да вы что?! Вы в чем меня обвиняете?

– Разве в этом доме доносы не считались благом? Разве вас с юных лет не уверяла в этом она – ваша хозяйка? Разве это не витало в самом воздухе этого дома и ваших сучьих больших дач?!

– Вон отсюда! – Эсфирь властно указала на дверь.

– А не то что, снова достанете из укромного тайника старую «беретту»? Опять? Они же все мертвы, да? И Клавдия, и ее семейство. И Горгона… и тот олух – сынок опера, который вас тогда завербовал. Это ведь как-то выплыло наружу, да, Фирочка? Ваша роль в том деле. Ваши показания, ваши доносы. Через столько лет. Секрет Полишинеля. И они могли здесь с вами расправиться. За такие дела убивают. Но вы их опередили. Всех.

– Вон! Убирайся вон, мент! – заорала Эсфирь. – Я так и знала! Мало одной тебе смерти. Мало тебе Вани. И Светки нашей, которая как нежить сейчас от горя, что ты ей причинил. Мало тебе этого. Так ты новое придумал. Теперь и меня приплел! Ну точно тот Клавдин из «Крестов» воскрес. Реинкарнация палачей. Тот тоже вот так все сплетал, переплетал. Может, тоже меня в тюрьму бросишь на старости лет? Может, тоже бить меня будешь, как они там, в «Крестах», били?! Выбивали признания, показания?! Сволочь полицейская! Сил уже нет вас терпеть!

– Эсфирь Яковлевна, пусть только попробует вас ударить.

Кто-то произнес это у них за спиной. Катя резко обернулась.

В коридоре прямо за ними стояла Светлана Титова. Держала в руках нож для разделки мяса. Огромный поварской тесак. Словно в фильмах ужасов для маньяков.

Катя сунула руку в карман тренча. Там ничего. Пусто. Но это сейчас роли не играет…

– Уберите нож, – сказала она тихо. – Или я выстрелю в вас.

– Вы ее не тронете!

– Мы ее не тронем. Но если вы замахнетесь ножом, я выстрелю в вас. Положите нож.

Светлана помедлила, а потом швырнула нож на комод, зеркало над ним было завешено черной тканью. Черная кисея соскользнула, и в зеркале отразились все они. Их белые перекошенные лица. Словно зазеркалье поманило их всех…

– Федор Матвеевич, мы уходим, – Катя положила руку на плечо Гущина. – Этот разговор… его надо прекратить. Сейчас же.

Эсфирь прислонилась к дверному косяку. Стиснула рукой левую грудь под черной шалью. Катя боялась спросить, есть ли у нее таблетки. Боялась, что пошлет… И боялась, что это притворство.

Они вышли на улицу. Катя почти толкала Гущина насильно. Та ситуация, в которой они оказались, требовала немедленной разрядки. Да, бегства…

Иначе было бы еще хуже.

Полная тьма.

Гущин не произносил ни слова. Ссадина рдела на его скуле, словно адская метка.

– Ты очумела? – спросил он хрипло уже в машине.

– Да, я очумела, Федор Матвеевич.

– Сказала, что выстрелишь. Ты никогда раньше такого не…

– У нее нож был в руках. И она… вы видели ее взгляд? Она была готова вас убить. Эсфирь лишь повод. Она не за нее заступалась. Она хотела вам мстить за сына.

Гущин завел мотор внедорожника.

Да, это походило на бегство. Но Катя о таких пустяках сейчас не думала. Она думала о другом.

– Это затмение, Федор Матвеевич.

Он не ответил.

– Затмение на вас нашло. На всех нас.

– Ты сама хотела этого разговора.

– Я не такого разговора хотела. Вы стали ее обвинять без доказательств. Вы уверили себя, что она и есть тот агент Z.

– Она и есть, Катя. Они там в этом своем крысином гнезде… они годами это копили, приумножали, пестовали. Этот дом пропитан доносами. Это как проказа. Если живешь с прокаженным – заразишься. Эсфирь заразилась от нее, от Клавдии. Сначала было просто соучастие, не осуждение – помнишь, она сама нам в этом призналась. А затем она захотела играть первую скрипку, когда случай подвернулся.

– Она не призналась бы нам даже в «неосуждении», Федор Матвеевич, будь все так, как вам кажется.

– Она нас презирает. Поэтому не дает себе труда такое скрывать. Думаю, причина крылась в том, что она безумно ревновала Клавдию к дочери. Той доставалось слишком много – знаменитое имя, слава матери, материнская любовь. А Эсфирь… Фирочка всегда была в этом доме в роли служанки. Поэтому, когда начальник истринского розыска ее зацепил, она стала стучать на Вику и ее подруг. Причем там красноречиво, что опер истринский даже заподозрил ее в пристрастности. Отсюда все его сомнения, Катя, все его пометки о том, что информация агента нуждается в тщательной проверке.

– Но вы ее не только в этом обвиняете, вы ее в убийствах обвинили! – воскликнула Катя. – Федор Матвеевич, но это же… Ей восемьдесят лет! Если бы только убийство семьи Первомайских… то можно еще все это как-то рассматривать. В роли версии. Но у нас еще два трупа! Что, это тоже она, по-вашему, Эсфирь?!

– Горгону мог пытать и убить этот капитан-наркоман Шерстобитов. Кленова могла заплатить ему.

– А вы представляете, сколько надо заплатить оборотню в погонах, чтобы он не просто поднял из архива старое дело, но и совершил убийство?! Да где бы старуха взяла такие деньги?

– Она могла пообещать ему, что расплатится из наследства Первомайских. Обмануть.

– Но зачем ей нужно было убивать Мокшину-Горгону? Даже если именно она была тем агентом? Горгона уже никто, горбатая калека, лишенная и влияния, и возможностей как-то отомстить. И то истринское дело не явилось для нее катастрофой, не закончилось тюрьмой. Для нее катастрофой стало увечье, которое спустя много лет причинил ей любовник! Что могло быть такого между нею и Эсфирью, что надо было убивать? Через двадцать шесть лет? И зачем было пытать ее, ломать ей руку? Что такого хотела узнать от нее Эсфирь, чтобы решиться на такое, да еще привлечь к этому наркомана-полицейского? И потом, а с ним кто расправился, тоже она? Самоубийство капитана не вызвало никаких подозрений ни у его коллег, ни у следствия. Вам же его начальник сказал: следы пороха, смазка, выстрел из собственного пистолета. Значит, если это было убийство, то инсценировка проведена виртуозно. И как же такое могла совершить восьмидесятилетняя старуха? Как она завладела табельным пистолетом капитана?

– Она могла его и тут обмануть. Показать «беретту», навешать ему лапши о той истории с подарком Ходжи. Попросить его оружие, чтобы сравнить, что-то уточнить.

– Федор Матвеевич, это вы сейчас сказочник. – Катя покачала головой. – Вы послушайте себя. Это уже не построение версии. Это абсурд. Нагромождение фактов. Вам хочется обвинить именно ее – Эсфирь.

– Да? – Он смотрел на Катю. – Обвинить кроткую невинную Золушку «Светлого пути»?

– Да, она всю жизнь была Золушкой. Приживалкой. А сейчас ей восемьдесят лет. И она вас винит в смерти Титова, в которой вы не виноваты. И вам хочется доказать ей… что она не просто не права. А что она не имеет права вас обвинять, потому что сама – подлая неблагодарная дрянь. Предавшая свою хозяйку и ее дочь. А может, она не писала никаких доносов? Не была агентом Z? Может, она до такой степени исподличалась, что и тогда, в том июле, одобряла все действия Первомайской, когда та пыталась любыми способами прекратить дело о детоубийстве и вытащить дочь?

Гущин смотрел прямо перед собой, вел машину.

– Что же ты, Катя… там, в доме, защищать меня бросилась безоружная. А сейчас в грязь меня втаптываешь?

– Федор Матвеевич, я…

– ВТАПТЫВАЕШЬ МЕНЯ В ГРЯЗЬ.

– Я вас пытаюсь оградить, спасти от самого себя. От еще одной ужасной роковой ошибки.

– Все эти мои ошибки можно очень легко и быстро закончить, – он обернулся к ней. – Знаешь, есть способ. Чего уж проще, а? Ты этого хочешь?

Она ощутила, как ее сердце…

Сердце глухо билось, трепетало…

И одновременно с ужасом она ощутила гнев.

– Только попробуйте, – процедила сквозь зубы. – Только посмейте, Федор Матвеевич. Я с того света вас достану. Верну.

Он снова, как и тогда на улице Петровке, когда она предложила ему поехать к ней домой, как-то уж слишком мягко, растерянно… потерянно усмехнулся… криво, словно у него все внутри тоже болело.

– У нас дело нераскрытое и пять трупов! – Катя поднесла растопыренную ладонь к самому его лицу. – Пять!

Он поймал ее руку и смял, стиснул до боли.

Он никогда раньше не обращался с ней так.

И несмотря на свой гнев и решимость, Катя тут же дала волю слезам. Пусть и притворным… хорошо, когда глаза всегда на мокром месте, как у актрисы погорелого театра…

Она рыдала и всхлипывала. А Гущин моментально ослабил свою хватку, но все равно крепко удерживал ее руку, вел машину, превышая скорость, обгоняя всех, как черт, как дьявол безбашенный на дороге!

– Вот и поговорили. Выяснили, – он отпустил ее наконец.

Она украдкой растирала свою онемевшую кисть – лапы у него, как клещи! Так и въехали в Москву.

Она уповала лишь на то, что затмения не длятся долго.