Глава 23
Со стороны

– Они все мертвы, Федор Матвеевич. Все, кто имел отношение или соприкасался с истринским делом об убийстве детей. Возможно, и Лидия Гобзева тоже…

Катя ощущала, что в ней одновременно нарастает и великое беспокойство, и страх, и азарт, и паника. Азарт, потому что она чувствовала – эта и есть самая главная нить, и они ее отыскали в этом деле. А паника вырастала из страха, что они уже безнадежно опоздали. Кто-то шел на шаг впереди них, оставляя за собой только трупы.

Они с Гущиным возвращались из Пушкино в Москву. Катя на заднем сиденье изучала это новое дело, которое Гущин изъял под расписку у участкового Щеглова.

– Адрес Лидии Гобзевой, который начальник Истринского ОУР Шерстобитов указал в ОРД двадцать шесть лет назад, московский. Я просил своих проверить его – квартира была продана еще в девяностых. Сейчас там совершенно посторонние люди проживают, – Гущин все время прибавлял скорость, если дорога это позволяла. – Я буду ее искать через налоговую, через ИНН, хотя это очень долгий путь.

– Вам не кажется, что вам пора идти к начальнику Главка, объявить ему о новых обстоятельствах в деле Первомайских и добиться того, чтобы расследование возобновилось уже официально? – осторожно спросила Катя. – Вы фактически сейчас в одиночку все делаете.

– А себя ты не считаешь?

– Я вам только мешаю. Ну, еще под ногами путаюсь, как всегда.

Она поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Ей вдруг снова вспомнился чертов обрыв и вся эта красота… Над вечным покоем… И он на фоне этого покоя… Нет, нет, костьми лягу, а не позволю… не позволю ничему такому случиться… И пусть бедняга Иван Титов – «маленький мальчик», погибший по их вине, с того света не требует таких жертв… таких гекатомб…

– Ты сделала самое главное – уговорила меня поехать к этому деду девяностолетнему. Сам бы я под любым предлогом отказался. А в результате… окончательно бы все потерял. А ты открыла этот путь, Катя.

Она снова вспомнила об Иване Титове. Она и тот путь открыла, а что из этого вышло?

– Так как насчет похода к начальству, Федор Матвеевич?

– Нет, пока не пойду.

Она подумала – начальник Главка ведь угрожал ему тогда на совещании. Если версия Титова окажется ложной, то спросим с вас, потому что это по вашей вине он…

– Снимки Мокшиной – Горгоны из морга посмотри еще раз внимательно, – сказал Гущин, обгоняя фуры и прибавляя скорость.

Катя открыла фототаблицу.

Горбатая… мертвая… со сломанной шеей… А некогда красавица, интеллектуалка… Итальянская вилла «Аббатство Телема» (на том фото, где Горгона курит на скамейке, был изображен вовсе не Петергоф, а парк аббатства), колдун Алистер Кроули… ритуалы Митры со свиной тушей и кровавым дождем… растерзанные кролики… зловещее дерево на берегу… деньги, деньги, модная тусовка… Всё это адское варево, состоявшее из откровенного издевательства над здравым смыслом и легковерием богатых обывателей, принадлежавших к сливкам общества, и одновременно с этим тьма, морок суеверий… фанатизм, злость, жестокость и еще какой-то дар, как у гипнотизера в цирке, и… умение видеть в темноте, как кошка…

Вот и все, что осталось от женщины со свиной головой и барабаном. А она, Катя, так надеялась, что Горгона прольет для них свет на все эти ужасные события.

– Ее рука, Катя, посмотри внимательно на эти повреждения, – Гущин говорил тихо. – Нет, не при падении с высоты она их получила. Пальцы, сломанные под разными углами, сломанная и вывернутая назад кисть – это следы пыток.

– Пыток?

– Ее пытали перед смертью. Хотели узнать от нее нечто важное. И она это важное под пыткой убийце открыла. И касалось это истринского дела. Детей – брата и сестры Сониных. Но откровенность ее не спасла. Ее прикончили. А примерно за месяц до ее смерти сын истринского начальника ОУР капитан Филипп Шерстобитов вдруг ни с того ни с сего поднял из архива это старое дело. То есть это было вначале, – Гущин словно выстраивал для себя какую-то пирамиду. – Он тоже искал информацию. Для себя? Или для кого-то? Он наркоман со стажем, как выяснилось, с проблемами на службе, в семье… Мог позариться на какие-то обещания, на деньги от кого-то. После его визита в архив Горгона была убита. А он покончил с собой… если покончил… я сейчас в этом сильно сомневаюсь… спустя неделю после ее смерти. А потом, через три месяца, убили семью Первомайских. Викторию, ее мать и дочь.

– Где-то во всей этой истории есть место и для третьей – Лидии Гобзевой.

– Необходимо найти ее во что бы то ни стало. Живой или мертвой.

– Федор Матвеевич, надо снова поговорить с Эсфирью Кленовой. Помните, она ведь нам первая сказала, когда вы ее о пистолете расспрашивали – мол, Виктория тогда связалась с совершенно дикой компанией. Я уверена, это она Горгону и сестру Изиду имела в виду. И события на Истре. Надо ее расспросить как можно скорее.

– Нет, не сейчас.

– Почему?

Гущин молчал. Они уже подъезжали к МКАД, и он резко сбросил скорость.

– Ну почему не сейчас? – не унималась Катя. – Что вас останавливает?

– Помнишь ОРД?

– Да.

– Инсайдер, агент. Некто, обозначенный в документах одной буквой.

– Z? Которому начальник истринского розыска не совсем доверял?

– Да.

– А при чем тут это? Я не понимаю? При чем разговор с Эсфирью и это?

– Там был кто-то четвертый в этом деле.

– Этот агент. Надо старуху расспросить, что она знает о тех событиях и той компании, кто туда входил, в круг общения Виктории.

Гущин оглянулся на нее. Он не произносил ни слова. Долго.

– Нет, – сказал он. – С расспросами об этом Эсфири мы пока повременим.

– Вы какими-то загадками изъясняетесь, я не понимаю, – Катя чувствовала досаду. Она так глупа, что не улавливает того, о чем он умалчивает?

Гущин не собирался объяснять. И она тут же обиделась.

– Куда мы сейчас?

– Давай в бар тот снова заглянем, – примирительно предложил Гущин.

– В «Горохов»?

– Эта баба-хостес могла видеть Викторию с кем-то кроме ее молодого бойфренда. Мы тогда сразу на нем сосредоточились, на этом парне Егоре Рохваргере. И я думал, что это она ему названивала тогда вечером в пятницу. Но номер мобильного не его, а другой и паленый, я говорил тебе уже об этом. Она могла звонить кому-то еще.

– И вы думаете, это было связано с гибелью Мокшиной-Горгоны?

– Могло быть. А хостес могла видеть ее с кем-то, кроме Рохваргера. Я хочу расспросить ее.

Для бара «Горохов» на Петровке время было еще детское. Восемь вечера. И коробочка еще не заполнилась даже наполовину. Наверху шумел многолюдный «нудл-хаус» – японская лапшичная. Яппи из соседних офисов ужинали после работы лапшой удон и вьетнамским супом фо-бо. А лестница вниз, в подвал, в «кущи», пока еще не пользовалась популярностью у столичных гуляк.

В зале Катя не увидела ни «атаманов», ни «архангеловцев», ни «союзников русского народа», ни мажоров, ни криминальных тузов. Лишь «пьяницы с глазами кроликов» – вечное племя страждущих и праздных, состоящее в основном из богато и броско разряженных пьющих дам – разведенных, скучающих, ищущих приключений. Гущин спросил у бармена про хостес – работает она?

И сразу облом. Бармен ответил, что хостес не работает. Выходная. И вообще она больничный взяла. Не появляется в баре вот уже третий день. Гриппует. Гущин принял этот удар достойно. Заказал Кате коктейль «Бейлис» с шоколадом. Бармен ухмылялся во всю акулью пасть, готовя его.

И тут Катя в глубине бара увидела Егора Рохваргера.

Апероль… апероль… апероль шприц… вечный апероль шприц…

Он сидел в дальнем конце зала, и к нему только что подсела дама внушительных габаритов возрастом далеко за пятьдесят. Ухоженная, но обрюзгшая, накрашенная, с укладкой, сумочкой из кожи питона и бижутерией от Версаче. Она что-то спросила. Задумчивый Рохваргер поднял голову и… не послал незнакомку, дышавшую «духами и туманами». Нет, напротив. Он вежливо и обольстительно ей улыбнулся. Ответил негромко.

Катя подумала, глядя на него, – вышколен… да, золотой мальчик… Отличные манеры… Выучка бутика «Луи Виттон», это не пропьешь…

Хорош собой до чертей. Волосы как золото… Как он на нее смотрит, на эту купчиху… Таким красавчикам все дается в жизни легко. Да, Виктория Первомайская, его бывшая, покоится на кладбище, но он недолго горевал о ней. Вот и новая уже на подлете… сама, сама готова на все… Как же он на нее смотрит… Как улыбается. Вышколен… Казанова… Если дело сладится, она станет его уже этой ночью, как тогда и с Викторией у него было. Хотя нет, Виктория-то его тогда спасла…

Полковник Гущин тоже увидел Рохваргера. И направился к нему. Катя, сгорая от нетерпения, за ним.

– На пару слов вас.

Егор Рохваргер окинул его взглядом. Узнал. Потом глянул на Катю. Приподнял бровь – а ты кто такая?

– Я скоро, это по делу, – шепнул он интимно насупившейся купчихе в бижутерии от Версаче. – Вы извините меня великодушно.

Великодушно…

Школа бутика «Луи Виттон». Те же несовременные классические обороты речи, с которыми юные красавцы-менеджеры там впаривают столичным модницам сумочки, шелковые шарфы, аксессуары. И опускаются смиренно на колени, примеривая на распухшие ноги толстых богатых клиенток лоферы, балетки и туфли «Луи Виттон» сорок первого размера.

– Вы тоже полицейский? – спросил Егор Рохваргер Катю, когда они все втроем вернулись к барной стойке.

– Да. У нас вопросы к вам, Егор.

– Вкусный коктейль? – Он кивнул на «Шоколадный бейлис», ждавший Катю на стойке.

– Приторный.

– Здесь все ненастоящее, кроме человеческой злобы.

– Надо быть осторожным при посещении этого места. Ваша бывшая чудо-женщина, которая вас здесь спасла от озверелых хулиганов, мертва. Некому больше заступиться.

На его щеках вспыхнул румянец. А Катя подумала – еще пара таких моих фраз, и он пошлет нас подальше с нашими вопросами. А Гущину он отчего-то важен сейчас. Так-то я помогаю ему?

– Извините, Егор, – сказала она.

– Если бы вы узнали меня лучше, офицер Старлинг… вы бы поняли, что я способен постоять за себя сам.

– Да, конечно. Еще раз извините, если была резкой.

– Вы здесь завсегдатай? – Гущин решил прервать их стеб.

– Заглянул по старой памяти. Мы с Викой здесь бывали. Вы ведь это у меня хотите спросить?

– Да. Скажите, а с женщинами она здесь не встречалась?

– Она не лесбиянка.

– Я имел в виду ее подруг, знакомых.

– Нет. Я никого с ней не видел.

– Может быть, звонила при вас подругам?

– Нет. Нам было не до звонков, когда мы были вместе.

– Вы ведь ездили к ней домой в «Светлый путь»?

– Вы уже спрашивали меня об этом на кладбище.

– И еще раз спросил.

– Я был у нее дома всего три раза.

– На ваш взгляд человека не постороннего, но все же – со стороны. Как они жили там, в доме? Вы мне в прошлый раз намекали на какие-то трения между Викторией и литсекретарем Кленовой.

– Фамилии ее я не знаю. Вика звала ее Фира.

– Так как они там жили – на ваш взгляд со стороны?

– Жили-были, – Егор Рохваргер пожал плечами. – Женщины… пожилые… старухи. Эта их знаменитая Гранд Ма. Там все вертелось вокруг нее.

– Вокруг Клавдии Первомайской?

Егор Рохваргер кивнул.

Он вспомнил, как очутился в этом доме… их доме впервые. Они приехали среди ночи на такси. Виктория была пьяна и весь путь до «Светлого пути» жадно ласкала его, залезая в расстегнутую ширинку джинсов, возбуждая его и без того твердокаменную плоть своей настырной алчной рукой. Они целовались в саду под яблоней. Жаркий август и ночью дышал духотой, источая почти плотское животное тепло от нагретой земли. Виктория провела его темным садом и открыла своим ключом дверь террасы, притулившейся позади большого дома. На террасе у белых старых двустворчатых дверей, ведущих в недра этой фешенебельной норы, она обвилась вокруг него как змея, и он взял ее, гася ее стоны поцелуями, и поднял на руки – тощая, пропитая, она и не весила-то ничего, понес на члене туда, куда она шептала ему, указывая путь… наверх по лестнице…

В спальне она вся как-то сразу обессилела спьяну, расслабилась, и он уже делал с ней все, что хотел. С каждым новым разом, новой позой испытывая к ней – такой покорной и пьяной – неутолимый голод. Да, она возбуждала его собой всегда… до самой смерти… всегда… да и сейчас…

А потом она уснула, уткнувшись лицом в подушку, которую только что кусала, когда он брал ее сзади, как сладкую распутницу.

А он встал с ее кровати и тихо спустился вниз.

Голый. Такой одинокий и до конца неудовлетворенный в лунном свете, что лился из сада через широкие окна.

Он шел по темному спящему дому.

Старухи-литсекретаря, о которой спрашивал его грубый полицейский, в ту ночь не было в их доме.

Но вот другая старуха спала в своей постели. Он увидел ее с порога, когда тихо вошел в тот грандиозный кабинет, где было столько книг и пахло лекарствами и старческой мочой.

Где-то далеко, далеко – не здесь, не там, не наяву, не в реале, а в темном сказочном лесу звери заблудились, мечтая найти то, свое единственное зимовье… в чаще мерцал огонек… если раздвинуть ветви, то можно увидеть костер, что горит в ночи, и вокруг него звери, звери… как в кукольном театре, в пьесе, которую он видел в детстве…

Надо же, она это написала…

Старуха с лысой головой кротко и безмолвно спала в своей столетней постели. Дыхания ее он не слышал.

Но где-то все стучал, стучал по стволу ночной дятел…

В костре треснуло полено, и в небо взметнулся сноп искр…

Зимовье зверей… сказка детства…

Он медлил в кабинете, не решаясь пересечь его и подойти к ней, к этой старой сказочнице… ее матери.

Потом он повернулся и пошел на кухню. Здесь горел ночник. И на панели духового шкафа мигали цифры таймера. Он открыл холодильник. В горле у него пересохло. Он надеялся найти там банку пива или бутылку вина.

Кто-то испуганно засопел у него за спиной.

Он оглянулся.

На пороге кухни из тьмы дома возникла толстая заспанная девчонка в розовой пижаме, с распущенными по плечам рыжими кудряшками, вся в веснушках. Она смотрела на него круглыми от изумления глазами. Пялилась на его вздыбленный возбужденный член.

А потом за ее спиной возникла она – Вика в наброшенном на узкие плечи шелковом халате. Отпихнула дочь с пути и подошла к нему, все стоявшему у открытого освещенного холодильника. По-хозяйски обняла его, стараясь закрыть от дочери его пылкую наготу.

– Иди отсюда. Иди спать.

– Это твой любовник, мама?

– Я кому сказала?

Рыжая девчонка снисходительно усмехнулась – так взрослые смотрят на детей и их новые игрушки.

– Не трахайтесь здесь, бабушку разбудите, – сказала Анаис. – Знаешь, мамочка, он, конечно, симпатичный парень, но… это просто комикс.

– При вас у них дома случались конфликты?

– Что? – Егор Рохваргер глянул на Гущина.

– Конфликты между Викторией и Эсфирью, литсекретарем? Вы упоминали в прошлый раз.

– Они спорили. Но мало ли, это же бабские дела. Эта старуха Фира права качала, Вика тоже права качала. И старуха наушничала ее матери. Та начинала орать.

– А предмет спора?

– Я не помню. Я же говорю – я был там у них всего трижды. И очень короткое время.

– И все же постарайтесь припомнить хоть что-нибудь. Это важно.

– Честно говоря, меня лишь Вика интересовала. – Егор Рохваргер снова пожал плечами. – А старухи… кому они нужны?

– Но можно ведь почувствовать атмосферу – дружно в доме или тучи сгущаются?

– А разве со стороны это возможно? Для этого надо в доме жить.

– А Виктория вам не предлагала пожить у нее?

– Этого ее мать никогда бы не позволила. Да нам это было и не нужно. Мы не хотели никаких серьезных отношений. Мы просто встречались. А ночевали порой у меня на съемной квартире.

– Егор, их всех убили. Всех троих. И вашу Викторию тоже.

Егор Рохваргер молчал.

– Если есть хоть что-то, что запомнилось вам, вызвало… ну, пусть не подозрения, а дискомфорт… двусмысленность… странность. – Гущин внезапно сам начал волноваться. – Расскажите мне. Не молчите.

– Нечего рассказывать. Ничего такого не было. А Викину смерть я оплакиваю, уж как умею. Вот, прихожу сюда, в эту дыру, в «Горохов». Здесь многие вещи мне о ней напоминают.