Глава 22
Сломанные пальцы
Коттеджный поселок на Минском шоссе, где проживала Ангелина Мокшина – Горгона, оказался новым и наполовину непроданным. Полковник Гущин свернул с федеральной трассы, и дорога сразу уперлась в обычный подмосковный кондоминиум с его нехитрой инфраструктурой – супермаркет, торговый центр, а дальше раскинулся поселок, где на воротах новеньких одинаковых кирпичных домов в два этажа красовались таблички «Продается» и «Сдается в аренду».
Домовладение 36 располагалось на углу у выезда из поселка, окна дома Горгоны смотрели на лес. Катя, едва они подошли к воротам, поняла, что хозяйки дома нет. Это стало ясно по тому, что они видели сквозь кованый забор: листва на дорожке и на крыльце, тишина на участке и какая-то заброшенность при всей новизне декораций.
Гущин долго звонил в калитку, надеясь на ответ домофона, словно предполагал, что ведьма Горгона затаилась где-то в недрах своего логова. Однако никто ему не ответил. Соседние дома были пусты. Но в коттедже напротив во дворе пищали дети. Катя позвонила в калитку. Им открыла няня, ответила, когда они официально представились, что хозяева в Москве на работе, а она с детьми.
– Ваша соседка напротив, Мокшина, – Катя кивнула на дом Горгоны. – Не знаете, она здесь живет?
– Фамилию не знаю, но видела ее – такая… ох, она… у нее горб. Она гимнастикой все занималась раньше во дворе на воздухе – то ли ушу, то ли йогой, – няня вытягивала шею, любопытствуя. – Но ее давно что-то не видно. Она, наверное, уехала отдыхать на все лето.
– То есть все лето ее здесь нет?
– Я ее не видела. А я целыми днями тут. И такси к ней не приезжало, как раньше. Наверное, уехала.
И в этот миг, когда няня соседей уже закрывала калитку, на тихой сонной улице послышались голоса:
– Этот номер тридцать шесть. Вон тот дом. Ну, конечно же, вон он. Тут какая-то нумерация странная.
Катя оглянулась. К дому по улице приближалась пара – очень толстая женщина в теплом вязаном кардигане, с увесистой сумкой и папкой с документами. И очень молоденький полицейский в форме с лейтенантскими погонами. Белобрысый и чем-то крайне озабоченный.
– Тридцать шестой дом тот, – он ткнул в дом, где Катя расспрашивала няню.
– Нет, тридцать шестой дом – вон он, – полковник Гущин сказал это громко. – А вы что, к Ангелине Мокшиной?
– Мы по делу, – холодно ответил юный полицейский. – А вы кто такие?
Гущин показал ему удостоверение. Светлые бровки-запятые полицейского полезли вверх.
– Начальник криминальной полиции области… Разрешите доложить, участковый Щеглов, я… мы тут с представителем поселковой муниципальной администрации, и мы…
– Коллега, а вы участковый где? Здесь? Вы коттеджный поселок обслуживаете?
– Нет, я из Пушкино. Я приехал сегодня, – участковый Щеглов оглянулся на выжидательно молчащую толстую даму из поселковой муниципальной администрации. – Я обслуживаю территорию санатория «Бор». Мне необходимо решить вопрос… никаких же родственников у нее… вообще никого. А там ее вещи в санатории остались и… Мы здесь ничего не планировали обыскивать. По поводу дома – это теперь дела администрации. Дом-то теперь вроде как бесхозный.
– То есть? А что с Ангелиной Мокшиной?
– Она умерла.
Катя ощутила, что земля уходит у нее из-под ног. Хотя участковый произнес это вполне буднично, даже скучно.
– Когда? При каких обстоятельствах? – Гущин подошел вплотную к участковому. – Где?
– Еще в июне. Ее, правда, не сразу нашли. Примерно дней через пять.
– Где нашли?
– В карьере, – участковый смотрел на них. – Несчастный случай. У меня дело об установлении обстоятельств смерти, я его прекращаю, и мне надо как-то вопрос решить с вещами ее из санатория. Родственников никого. Она одинокая была женщина.
Гущин подхватил его буквально в охапку.
– Ну-ка, ну-ка, коллега, у нас к вам много вопросов. Вы извините нас – служебная необходимость, – он извинился перед молчаливой любопытной дамой из администрации. – Мы вынуждены вас покинуть. С домом потом, это подождет. Лейтенант Щеглов, садитесь в мою машину. Пожалуйста.
Щеглов и глазом не успел моргнуть, как они с Катей затолкали его во внедорожник и через минуту уже мчались по дороге в сторону Минского шоссе.
– Показывай дорогу, как до Пушкино доедем, лейтенант, – Гущин говорил хрипло. – И давай по порядку. Что случилось?
– Это было в июне, – Щеглов смотрел на них все так же недоуменно, хотя теперь в его взгляде мерцали искорки, словно он был рад, что они расспрашивали его об этом деле. – Четырнадцатого я дежурил, и нам позвонили из санатория «Бор». Сказали, что у них пропала пациентка, которая приехала к ним лечиться. Санаторий крутой. Но в основном там опорно-двигательный профиль и нервный. Я приехал туда с патрульным. Оказалось, что эта пациентка, Мокшина Ангелина, она у них и прежде бывала, лечилась. Но потом ездить перестала – там же зверски дорого все, весь курс лечебный. А тут в начале июня снова приехала, и у нее был курс на десять дней. Но вдруг в середине отдыха она куда-то делась. Они сначала подумали – ну, на праздники в Москву вернулась, так порой пациенты делают. Но она никого не предупредила, и вещи ее остались. Они ее ждали три дня. Праздники прошли, а она не возвращается. Они ей стали звонить – ничего. Тогда позвонили нам в УВД. Я осмотрел ее номер – там сумка, вещи, косметика, лекарства. Если бы в Москву уехала, то лекарства уж точно бы взяла. Она же это – больная. Там все больные. Я опросил персонал, установил, что ее в последний раз видели 11 июня, ей процедуры проводили, ванны, инъекции. И обедала она в ресторане. Дело возбудили о пропаже без вести. А тут труп нашли в карьере. Это совсем недалеко, в полукилометре от санатория. Там у них знаменитые карьеры-пруды. Но для купания только два пригодны. А третий давно пересох, и там обрыв большой, вода только на самом дне. Там ее и нашли, Мокшину. Мертвую.
– То есть, когда нашли, давность смерти уже была несколько дней? – уточнил Гущин.
– Да. Видели ее в последний раз в санатории одиннадцатого июня, а нашли только шестнадцатого. Тело уже… в общем, в плохом состоянии было тело.
– А причина смерти?
– Падение с высоты. У нее травмы были несовместимые с жизнью, – участковый вздохнул. – Черепно-мозговая травма и перелом шеи. Обе эти травмы, как мне патологоанатом сказал, могли привести к ее смерти. И еще у нее были переломы. Рука сломана. И гематомы. Там же такая высота – обрыв.
– И вы это все расследовали как несчастный случай? – спросила Катя.
Она ощущала холод внутри… леденящий холод… Дело Первомайских вновь поворачивалось к ним непредвиденной стороной. Что же это такое? Горгона тоже мертва. И мертва вот уже… три месяца. С чем же мы имеем дело?
– Ну да, – участковый кивнул. – Этот карьер… Понимаете, там опасно. А если она пошла туда во второй половине дня, на закате… и там еще перед этим были дожди, можно было оступиться, поскользнуться.
– А что, отдыхающие и пациенты санатория туда, на этот заброшенный карьер, разве ходят?
– Он не заброшенный. Это местная достопримечательность. Там очень красиво. Вид такой, – участковый Щеглов оглянулся на Катю. – Но там можно оступиться и полететь, хотя…
– Что? – Катя чувствовала, что самообладание ее покидает. – Что, лейтенант?
– У этого карьера есть одно прозвище негласное. Конечный пункт. Ну, понимаете, там порой находят людей. Внизу. Тех, кто счеты с жизнью сводит. Самоубийц. Я, конечно, расследовал все это как несчастный случай. И это, наверное, он и есть. Но… она же больная была. Ходила с палкой, как я выяснил в санатории. Все же далеко это для инвалида – такая прогулка вечерняя. А вот если счеты с жизнью сводить вознамерилась, то… в самый раз прогулка. Она же, эта Мокшина Ангелина, была уродкой… то есть, простите, я не то имел в виду… инвалидом. У нее такой был ужасный горб. Я когда в морге увидел… жуть. Не старая еще по возрасту, а по виду как Баба-яга.
– То есть вы думаете, что это могло быть и самоубийство? – спросил Гущин хмуро.
– Учитывая славу этого карьера. Конечный пункт. Хотя дело мы закрываем как по несчастному случаю.
– Ее похоронили уже или тело в морге все еще? – спросил Гущин.
– Ее кремировали сразу после судмедэкспертизы. Мы никого из родственников так и не нашли. Хоронить было некому. И урну никто не забирает.
– Едем прямо на место, в этот ваш Конечный пункт, – распорядился Гущин. – Я хочу увидеть, где ее нашли.
И они ехали – долго по пробкам, по шоссе, а потом мчали по свободной дороге. Наконец свернули к санаторию «Бор». Участковый Щеглов сказал, что через санаторий к карьеру подъехать ближе. Санаторий «Бор» – из старых подмосковных, знаменитых – некогда графская усадьба с парком. Главный корпус с колоннами и львами у подъезда, два новых корпуса с бассейном и самым современным медицинским оборудованием для рекреации и лечения.
Они проехали всю территорию санатория – великолепный парк, где лесной ландшафт облагородили садовым дизайном и приспособили для нужд отдыхающих: летний театр, ротонды, дорожки, выложенные плиткой, берег ближнего пруда-карьера с пляжем, пустынным по случаю наступившей осени. Дорога шла через парк, потом метров двести лесом, и вдруг впереди открылся свет и простор. Они оставили машину на обочине и побрели по этой лесной дороге к обрыву.
От красоты места здесь захватывало дух. Катя вынуждена была это признать.
– Как на картине «Над вечным покоем», правда? – подал голос просвещенный лейтенант полиции. – Вон обрыв. Крылья нужны, чтобы отсюда взлетать.
Дали смутны… серые жемчужные тучи осенние и лучи солнца. Все это так близко, потому что небеса словно нависают здесь над землей. А прямо под ногами открывается огромный провал – карьер с обрывистыми глинистыми берегами, где глина вся в промоинах, ямах и маленьких пещерах, и все это в переплетении древесных корней, сухих веток, палых деревьев. А там, внизу… ох, голова кружится… там, внизу, глина, камни и небольшое мелкое озерцо воды.
А если не смотреть вниз, то открывается бесподобный вид на леса, поля, и так до самого горизонта. Покой… удивительная хрустальная тишина.
Конечный пункт.
Вглядываясь в даль, подставляя лицо ветру, что дул здесь с далеких полей, Катя подумала: Горгона могла, да… Несмотря на свое увечье, женщина вполне могла выбрать именно такое место для вечерней медитации, обдумывания планов, уединения. Но могла она выбрать это место и как свой конечный пункт, если жизненные обстоятельства сложились так, что жить ей стало невмоготу.
И во все это можно было бы поверить и принять это, если бы…
Не три трупа в доме в «Светлом пути».
Если бы не странная смерть капитана Филиппа Шерстобитова, делавшего запрос о деле утопленных брата и сестры Сониных.
Полковник Гущин бесстрашно подошел к самому краю обрыва. У Кати закружилась голова.
Гущин смотрел вниз.
– Там ее нашли, лейтенант?
– Так точно.
– А кто?
– Сотрудники санатория. Позвонили нам. Мы сразу приехали. Достали тело. Туда с ума сойдешь спускаться, чуть ли не по веревке пришлось. Она лежала в воде. Там очень мелко.
– А воды в легких не было? – спросил Гущин, делая шаг к самой кромке обрыва.
– Федор Матвеевич, – Катя окликнула его.
У него было какое-то странное выражение лица в этот миг. Обрыв, провал словно притягивал и его. Катя вспомнила аварию на дороге, как тело Ивана Титова взлетело в воздух от удара о капот грузовика.
– Воды в легких не было, – участковый тоже смотрел на Гущина. – Закрытая черепно-мозговая травма и шея… Вы лучше отойдите оттуда. Там же глина, пласт может осыпаться и… Да отойдите же!
Гущин словно не слышал.
Жемчужный свет осеннего дня… дали смутны… В кустах тренькает какая-то птаха, словно дразнит…
– Как она была одета? – спросил Гущин.
– Как для прогулки. Брюки, легкая куртка, кроссовки на липучках.
– Одежда эта ее где?
– У меня хранится. Мне судмедэксперты отдали.
– Я ее потом заберу у вас, лейтенант. Вы сказали, она с палкой ходила. Палку вы нашли?
– Нет.
– Нет? Ни здесь, наверху, ни там, на дне?
– Не было ее палки… Ой, а я и не подумал об этом. А вы… вы так подробно расспрашиваете – почему?
– Я дело об убийстве расследую, лейтенант.
Лейтенант Щеглов помолчал. А потом сказал:
– Есть одно обстоятельство, которое… Ну, мне оно показалось странным.
– Что за обстоятельство?
– Это надо вам показать наглядно в заключении судмедэкспертизы и на фото, которое я делал при осмотре трупа.
Гущин оглянулся на него. И отошел от провала.
Катя перевела дух. Ей хотелось сесть на землю. Она не могла описать словами, почему она вдруг ощутила такую безмерную слабость и такой страх. Ничего ведь не происходило… он просто задавал вопросы. Вполне по делу…
Они вернулись к машине. Катя с вопросами ни к участковому, ни тем более к Гущину не лезла. Она лишь бесконечно радовалась тому, что они покинули Конечный пункт.
Лейтенант Щеглов показал им путь до своего участка и маленького опорного пункта, размещавшегося в торце Дома быта. Там он достал из сейфа проверочный материал – не слишком толстую папку – и раскрыл ее на фототаблице. И Катя увидела Ангелину Мокшину – Горгону такой, какой она стала через двадцать шесть лет после событий на Истре.
Ничего общего с женщиной из парка с фотографии – самоуверенной и привлекательной, прекрасно осведомленной об этой своей привлекательности, темноглазой, стильной, небрежно курившей сигарету.
Горгона по-прежнему красилась в жгучую брюнетку, но в остальном…
Пять суток ее тело провело в луже воды на дне карьера…
Темные космы… печать смерти… распяленный, словно в последнем крике, рот… пятна тлена на коже…
Скрюченное тело с огромным уродливым горбом между лопаток. Куртка, явно на три размера больше, топорщилась на горбе ужасным колтуном.
– У нее была сломана левая рука, – сказал лейтенант Щеглов. – Закрытый перелом, полученный, как сказал судмедэксперт, в результате падения с высоты. Но посмотрите, как кисть вывернута, словно под прямым углом. И назад.
Катя смотрела на снимок крупным планом. Фото было сделано уже в морге.
Перелом…
– А ее пальцы, – лейтенант понизил голос. – Вы взгляните на них. У нее сломаны два пальца. И оба под разными углами. Чуть ли не вертикально – безымянный и указательный.
Катя смотрела на скрюченную кисть Горгоны, похожую на птичью лапу с маникюром. Сломанные пальцы торчали в разные стороны. Зрелище было ужасное.
– Там есть, конечно, камни внизу в карьере, но они круглые… ну, это же не острые скалы. И там песчаное дно, хотя много мусора, есть и железяки разные. Конечно, можно и удариться, чтобы так руку сломать во многих местах. Но все же…
Полковник Гущин забрал у него дело.
– Лейтенант, с прекращением производства пока надо подождать, – сказал он. – И все это я беру с собой в Главк. Сейчас напишу вам официальный запрос и расписку.
Лейтенант Щеглов помолчал, потом кивнул.
– Я сначала подумал, – сообщил он Кате, наблюдая за тем, как Гущин составляет документы. – Может, какие-то мародеры, ну бомжи… пока она там лежала в карьере на дне пять дней. Если, предположим, кольца у нее были на этих пальцах. На правой руке у нее кольцо было дорогое с рубином. Так вот, на правой руке пальцы не сломаны. И кольцо – его уже в прозекторской потом эксперты сняли. Я подумал, может, это бомжи труп ограбить хотели, поэтому такие повреждения странные. Но патологоанатом сказал, что это не посмертные переломы, понимаете? Он меня категорически в этом заверил. Когда все это случилось с ее рукой – с кистью, с пальцами, она еще была жива. Поэтому патологоанатом сказал – это не посмертное мародерство, а прижизненная травма, полученная в момент, когда она летела с обрыва и, видимо, ударилась обо что-то рукой.
