Глава 25
Сестра Изида

Лед сердечный растаял, гнев утих. Катя ощущала лишь безмерную печаль.

Гущин не сказал ей ни слова, когда они приехали в Главк. Поставил машину во внутреннем дворе и сразу же направился к себе в управление розыска. Катя осталась одна. Сказать, что в расстроенных чувствах, – это ничего не сказать. Больше всего на свете ей сейчас самой хотелось забиться в какую-нибудь дыру. И привести мысли в порядок.

Ничего лучше «Кофемании» – кафе напротив Главка, расположенного во флигеле консерватории, не нашлось. Здесь еще не разобрали летнюю веранду, где собирались столичные модники, деляги, обсуждающие сделки, хипстеры – вымирающее московское племя и праздные девицы, глазеющие на памятник Чайковскому за чашкой капучино.

И Катя тоже глазела на памятник Чайковскому, потягивая из высокого бокала кофе-раф с куркумой. Вкуса кофе она не чувствовала. Все было и так слишком горьким. Буквально заставила себя заказать бульон с фрикадельками – надо поесть горячее хоть когда-нибудь, а то загнешься. У бульона – вкус полыни…

Она смяла салфетку. Вспомнила, как он смял ее пальцы в кулаке… Этот жест…

Катя встала, оставила деньги на столе официанту и почти бегом ринулась через Большую Никитскую улицу – в Главк.

В приемной Гущина сидел его новый секретарь – молоденький, хрупкий, как тростинка, но с диким апломбом.

– Федора Матвеевича вызвали в министерство, – сообщил он. – Только что уехал на Житную. Там после обеда коллегия назначена.

Катя глянула на часы в приемной. Всего три часа пополудни, а ей показалось, что вечность прошла с тех пор, как там, в прихожей, Светлана Титова сжимала свой поварской жуткий тесак в руках… И как соскользнула черная кисея с мертвого зеркала, открывая вид на те нездешние зазеркальные долины…

– Он запрашивал через вас банк данных на некоего Арнольда, криминального авторитета? – поинтересовалась она у секретаря.

– Да, сразу, как вернулся. Я отправил срочный запрос.

– Федору Матвеевичу эти данные очень нужны, – Катя старалась говорить проникновенно. – Не могли бы вы сейчас же со мной пойти в отдел обработки данных и узнать, что там по этому авторитету. Пожалуйста.

Секретарь пожал плечами. Он привык видеть Катю вместе с Гущиным и подчинился. Сотрудники, обслуживающие компьютерные базы данных, почти все еще не вернулись с обеда, кроме одного – самого молодого, ровесника секретаря. Тот печатал что-то в своем ноутбуке.

– А, запрос от шефа? Данные есть, вот, – он вывел на большой экран панели монитора справку. – Арнольд… Это Александр Шапиро. Криминальный авторитет, неоднократно судим. Вот список мест, где отбывал наказания, вот список уголовных дел. Здесь литера С. Это значит, выведен из активного оперативного списка фигурантов.

– То есть? – спросила Катя. – Умер, что ли?

– Жив. Но давно уже не у дел. Вот здесь данные – уже восемь лет как в состоянии так называемой «спячки». Никаких активных действий. По состоянию здоровья. Ну и возраст уже – ему восемьдесят один год.

Катя вздохнула. Время и здесь все ставит с ног на голову. И криминальный авторитет, бывший любовник сестры Изиды, – уже древний старик.

– Кличка Арнольд, – читал дальше оперативник. – Точнее, Арнольд-Дачник.

– Дачник?

– Здесь данные – пояснения по кличке. С конца девяностых он владелец дачи знаменитого поэта-песенника, соратника Дунаевского, Громыкина-Краснопятова. Это его и нынешний постоянный адрес. Он там живет на покое.

– Какой адрес? – Катя внезапно почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног.

– Внуково, – оперативник вывел адрес на плазменную панель. – Поселок «Московский писатель», домовладение 147.

Она вышла из кабинета, записала адрес в блокнот. Она закрыла глаза. Решала про себя – ждать Гущина, чтобы ехать вместе? Возвращаться снова туда. Опять. И опять. Соседи… Они соседи… Они все оттуда… Из этого места. Внуково. Не только Горгона-покойница с ее бывшей дипдачей поселка Внешторга, но и этот Арнольд-Дачник…

Спустя минуту Катя уже неслась как вихрь по коридору. Она решилась. Коллегия в министерстве – это надолго. И оттуда не сбежишь, как от постылых бумаг, даже если очень захочешь. Ну и пусть он там… Это рутинная привычная атмосфера большого совещания, коллеги, приятели… Пусть он там придет в себя. А с авторитетом – старцем восьмидесятилетним – она и сама встретится! Сейчас же!

Она поймала такси на Никитской и назвала адрес Внуково – «Московский писатель». Водитель сверился с навигатором и выбрал путь по Боровскому шоссе.

Пробки… Надо быть терпеливой…

Пробки… пробки…

Тысячи машин…

Если бы только она могла, она бы выскочила из такси и побежала бы в этот чертов «Московский писатель» пешком – до того ей не терпелось вернуться туда.

Таксисту потребовалось почти полтора часа, чтобы доехать до КПП «Лукойла». Катя показала удостоверение и спросила – где бывшая дача поэта-песенника Громыкина, которой владеет теперь Александр Шапиро?

Арнольд-Дачник…

Охранник сказал, что прямо, направо, налево, минуя улицы, дачу Орловой, и снова направо, налево, к самому лесу.

Они медленно ехали по «Московскому писателю», и на этот раз Катя зорко всматривалась не только в глухие заборы. Улица Маяковского, улица Лебедева-Кумача… Поворот, поворот… Какие замки, какие особняки, но все пустует. И – железные ворота с ржавой эмблемой «Мосфильма». Эсфирь говорила о них и об этой старой даче, что за забором, символе этих мест. Все, все расточилось в прах… У тех. И у этих новых тоже все между пальцев, как песок…

Веселые ребята…

Красный кумач…

Темный лес, что стеной вокруг…

Избушка – зимовье…

– Вот домовладение сто сорок семь, – таксист указал на глухой аршинный забор.

Катя вышла, расплатилась. Забор был огромен, но его не красили и не подновляли уже много лет. Она нашла ворота и постучала. Глухо. Никто не отвечает. И собаки не лают.

– Ждать вас? – спросил таксист. – Похоже, никого нет дома.

Катя снова громко постучала. Затем отошла, стараясь увидеть, что там, за забором. Сосны, сосны, чаща. И крыша – чудная, словно двугорбый верблюд: одна часть – металлочерепица, а другая – старый шифер. Под старым шифером – потемневший от дождей кирпич. Окно.

В окне второго этажа была настежь распахнута форточка.

– Езжайте. – Катя отпустила таксиста. – У меня здесь дела.

Она снова постучала в ворота. Если форточки в доме открыты, значит, хозяева на месте, не в отъезде. Она представляла себе дом криминального авторитета в стиле «Крестного отца» – гангстеры, охрана, прислуга, приживалы, чуть ли не домовая часовня…

А тут все какое-то заброшенное, неухоженное. И никаких прислужников из урок. Интересно, есть ли семья у этого Арнольда-Дачника?

Никто не открывал ей ворота. И она…

Можно было, конечно, развернуться и уйти, но можно и…

Она медленно побрела по улице вдоль этого высоченного глухого забора до угла. Там дальше был лес. Она сошла с дороги, углубилась в лес, держась у забора. Здесь были участки по гектару и больше, и…

В чаще кустов имелся проход к самому забору. Словно кто-то проложил туда путь сквозь заросли орешника и бузины. Такое глухое укромное место.

Катя оглянулась и нырнула в заросли.

Забор. Краска облупилась. Ржавые гвозди… Дырки в досках…

Дырки?

Она протянула руку, коснулась досок забора и раздвинула их. Они разошлись легко, скрипя, открывая лаз на участок. Конечно, на такие участки лазают… И подростки из окрестных, не столь фешенебельных поселков, и бомжи. Мало ли что охрана в поселке… А тащат с участков все, что плохо лежит, особенно осенью по «черной тропе» – металл, бочки, инвентарь, да и в дома богатые при случае воры тоже забраться сумеют, так что этот путь, кем-то уже проторенный…

Катя продралась сквозь лаз в заборе и очутилась по ту сторону в еще более густых зарослях. На участке в этом углу – чаща. Дальше – лес чуть реже. Вековые сосны. Одна вон упала, и ее никто не пилит на дрова, не убирает с участка.

Она шла этим дачным лесом. Увидела сгнившую беседку для шашлыков со старым мангалом. А потом сам дом. Он появился из-за деревьев. Причудливый дом, такой непохожий на дачу Первомайских. К старой кирпичной даче пятидесятых годов с открытой верандой на втором этаже и мезонином был пристроен еще один дом из кирпича – этакий замок под металлочерепицей с узкими пластиковыми окнами и баней-сауной.

Но в новом строении не жили. Жили по-прежнему в исторической части старой знаменитой дачи. У покосившегося крыльца стояла серебристая иномарка. Шторы в окнах террасы были раздвинуты.

На деревянной скамье за столом, потемневшим от непогоды, спиной к Кате сидел грузный седой старик в болоньевой куртке и ботах. На плечах его, словно пестрый меховой воротник, разлеглась трехцветная кошка.

Она первая услышала шаги Кати.

– Добрый вечер, я из полиции. Вот мое удостоверение. Капитан Петровская.

Старик не отреагировал. Не обернулся. Кошка встала на его плече на лапки, выгнула спину дугой и зашипела на Катю – чего приперлась?

Катя медленно обошла стол и скамейку.

Арнольд-Дачник смотрел мимо нее на сарай пустым бессмысленным взглядом. Его морщинистое лицо было перекошено – след жестокого инсульта. Из левого уголка рта текла слюна. Вся его левая сторона, видно, была до сих пор парализована. Рука висела как плеть.

Кошка прыгнула к нему на колени и снова зашипела на Катю.

Арнольд-Дачник даже не моргнул.

Вот тебе и криминальный авторитет… Крестный папа… Вот тебе и последняя реальная ниточка к событиям двадцатишестилетней давности…

В сарае грохнуло железо, словно из груды инвентаря с силой выдернули что-то, и она, эта груда, обрушилась на бетонный пол. В дверном проеме показалась фигура в красной куртке с низко надвинутым на лицо капюшоном.

Женщина, одетая тоже по-дачному. Тоже в резиновых ботах. И вроде не дряхлая старуха, судя по быстрым судорожным движениям. В ее руках был культиватор с острыми лезвиями. Она выставила его вперед, как копье.

– Вы кто? Как вы сюда попали? Чего надо? Вы ко мне не подходите!

Голос показался Кате до странности знакомым. Сиплый, пропитой…

Она шагнула к незнакомке. Та испуганно попятилась в сарай, сжимая культиватор. Капюшон сполз с ее головы и…

Эти волосы, выкрашенные в нелепый цвет баклажана!

Потрясенная Катя узнала… хостес из бара «Горохов».

– Есть кто здесь в баре из персонала, кто работал…

Ида… Сестра Изида… Ида… Лида… Лида!! Лидия!!

– Вы Лидия Гобзева? – громко спросила Катя. – Я из полиции. Помните нас? В баре?

Ида вздрогнула, потом уронила культиватор. Капюшон совсем сполз на ее плечи, открывая лицо, покрытое искусственным загаром.

– А это вы… а я подумала…

– Вы Лидия Гобзева?

– Я… у меня теперь другая фамилия по первому мужу.

– А Арнольд-Дачник? – Катя кивнула на безучастного парализованного Александра Шапиро. – Он ваш второй муж?

– Второй гражданский.

– Это у него доля в баре «Горохов»?

– Ну да, а что?

– Давно он такой?

– Восемь лет. Инсульты один за одним. Последний его в овощ превратил. И все его бросили – жены, любовницы, содержанки, шлюхи. Одна я за ним теперь ухаживаю, как дура последняя.

– Почему вы не сказали нам, что вы старая подруга Виктории Первомайской?

Лидия Гобзева глянула на Катю.

– Вы о нас с ней меня не спрашивали там. О том, что я ее знаю, я вам сказала.

– Как клиентку бара. Не как старинную подругу. Она поэтому так часто посещала бар «Горохов», потому что вы там работали?

– Она пила везде, где наливали. Но любила приходить ко мне, да. Приятнее ужираться в дыре, где хоть кто-то может помочь, когда до чертей допьешься. Хоть тачку вызовет и домой отправит.

– Значит, вы все это время поддерживали отношения с Викторией? – спросила Катя. – С тех самых пор?

– С каких пор?

– С той ночи двадцать пятого июля, когда вы втроем утопили в Истре детей.

Лидия Гобзева отшатнулась, взгляд ее заметался из стороны в сторону. Потом она овладела собой.

– Да вы что? Я… я никого не убивала!

– Но вы были тогда с ними там, в лесу, на Истре. Давно. Грехи молодости, да? Да, сестра Изида? Так ведь вас тогда называли в Ордене Изумруда и Трех?

– Я… я ни в чем не виновата! Я тогда им всем – следователю, оперу – сказала… поклялась… я ни в чем таком не виновата! Не делала я этого!

– Виктория – сестра Пандора – убита. Ангелина Мокшина – сестра Горгона – тоже убита.

– Ее убили?!

– А вы этого разве не знали?

– Нет!

Катя смотрела в искаженное гримасой испуганное лицо сестры Изиды.

– Неужели не знали?

– Нет! Я не знала, клянусь! Я давно потеряла с ней всякую связь. Еще тогда… Но как же это… И она тоже?! Что же это? Я… я должна вам сейчас кое-что показать… это важно…

Она повернулась и махнула Кате, засеменила прочь из сарая к дому – туда, где стояла серебристая иномарка. Не новая, как отметила Катя, забрызганная грязью.

– Вот, вот, смотрите! – Сестра Изида – Лидия Гобзева тыкала пальцем в левое крыло и дверь со стороны водителя. – Вы только взгляните на это!

Катя подошла и…

Среди потеков грязи на крыле она увидела черную точку. Металл вокруг нее смялся.

– Видите? И там еще одна! – Сестра Изида повернула к ней побледневшее лицо.

И тут лишь Катя осознала, что она видит — след от выстрела, пулевое отверстие. И на двери со стороны водителя почти у самого стекла было еще одно пулевое отверстие!

– В вас стреляли? Когда? – Катя коснулась дырки в металле.

– Не знаю!

– То есть как это не знаю?

– Клянусь – не знаю! Мне на эти штуки на автозаправке мужик указал, что бензин наливает. У него такое лицо было при этом! – Лидия Гобзева прижала руки к впалой груди.

– А вы что, не слышали выстрелов?

– Нет! Я ничего не слышала!

– Почему вы нам и этого не сказали сразу?

– Так я не знала еще. – Лидия Гобзева сморщила лицо в горестной гримасе. – Я машиной в тот вечер не пользовалась. Я когда в баре торчу, не рулю сама. Выпить могу – все такое. Я на машине ездила за два дня до…

– До нашего прихода к вам в бар?

– Нет, – Лидия Гобзева произнесла это шепотом. – За два дня до того, как Вику прикончили.

– Во вторник это было? – уточнила Катя.

– Да, да, во вторник.

– А куда вы ездили? Во сколько?

– Я его возила на массаж, – Лидия кивнула в сторону безучастного Арнольда-Дачника. – Я же его все еще лечу. Мы не здесь были, а у меня дома. Оттуда поехали в больницу. Потом я его привезла – это уже после обеда, уложила спать. А сама поехала на Даниловский рынок, а потом на базу в Мневники – мы там для бара закупаемся. У нас поставки, ритейл. Я там пробыла до девяти, потом ехала по пробкам. Дома очутилась где-то около одиннадцати. Поставила машину во дворе на стоянку и пошла домой.

– Какой адрес?

– Проспект Мира. Там ничего не было – там соседи с собаками гуляли. Никаких выстрелов. Я ничего не слышала! Это было где-то еще. Но я не знаю! Я вообще ничего не слышала, понимаете? И машину я со стоянки не брала несколько дней. А потом просто села – я внимания не обратила, она же грязная вся. А на заправке мужик-работяга мне в стекло вдруг стучит – эй, а ты знаешь, что у тебя на двери?

– Истринское дело всплыло вновь через двадцать шесть лет, – сказала Катя. – Обе ваши подруги мертвы. Убиты. И вас тоже хотели убить. Так что не молчите, сестра Изида. Вы должны мне все рассказать. Всю правду. Сейчас же. Здесь. Что случилось той ночью двадцать пятого июля? Как погибли дети?

– Я… я клянусь вам… я…

Лобовое стекло иномарки в этот миг внезапно взорвалось сотней осколков!

Катя не услышала ничего.

Ни звука выстрела.

Ни хлопка!

Лобовое стекло лопнуло, взметнув в небо дождь из острого стекла…

А в следующую секунду словно невидимая сила ударила сестру Изиду в грудь, и она, пронзительно вскрикнув, отлетела к капоту. Брызги крови! Они окропили Катю с ног до головы.

А потом подобно лобовому стеклу взорвалось боковое зеркало, в которое тоже попала пуля.

– На землю! Ложись! – крикнула Катя, сама при этом оставаясь на ногах, потому что… потому что от неожиданности и ужаса она…

Сестра Изида как-то нелепо взмахнула руками, ее голова дернулась назад, и она со всего размаха рухнула спиной под задние колеса машины. По тому, как она упала, потрясенная Катя поняла – сестра Изида мертва. Пуля попала ей в голову!

Катя медленно оглянулась, каждое мгновение ожидая, что следующая пуля сразит и ее.

Скамейка, на ней безумный Арнольд-Дачник, смотрит в пустоту, открыв рот, из которого течет слюна.

Дальше – сгнившая беседка, мангал.

Дальше – вытоптанная лужайка.

Еще дальше – лес, которым она шла…

Сумерки вечерние клубятся там… и стена леса безмолвная и темная.

Катя шагнула вперед.

– Ну, давай! – заорала она, сжимая кулаки. – Ну, где же ты? Покажись! Ну, давай, чего ждешь? Вот я! Стреляй!!

Тихо… как тихо на больших дачах…

Катя лихорадочно осматривала стену леса. Здесь на участке ворота закрыты. Тот, кто стрелял, попал на участок не через них. Там лаз в заборе…

Она сорвалась с места и ринулась туда, в лес, в самую чащу, где была та дыра, доски, что так легко раздвигались.

Наверное, это был самый абсурдный и глупый поступок в ее жизни, но…

Добежав до поваленного дерева, она остановилась, задыхаясь. Лес, чаща обступали ее со всех сторон. И вдруг в тишине хрустнула сломанная ветка. Катя обернулась на звук – он шел не со стороны лаза в заборе, он раздался гораздо ближе к дому, к месту, где она оставила Лидию Гобзеву!

Тогда она помчалась обратно. Сердце переполнял страх. Но она пересиливала себя. Ей хотелось кричать, звать на помощь. Но кто откликнется, кто придет на помощь в «Московском писателе»?

Не помня себя, выскочила на лужайку. Та же, прежняя картина в сгущающихся сумерках: гнилая беседка, стол, скамейка, на ней осовелый Арнольд-Дачник. Кошки на его коленях давно нет, она удрала с перепугу.

Но и никого нет больше.

Убийца не вышел на открытое место. Не явил себя им.

Катя бросилась к Лидии Гобзевой. Та лежала у задних колес, раскинув руки. Катя была готова к самому страшному, к тому, что пуля, выпущенная столь бесшумно, снесла ей половину черепа. На лице Гобзевой была кровь, однако пулевого отверстия Катя не увидела. Наклонилась к ней, зовя по имени, расстегивая куртку, пытаясь найти первую рану, схватила за руку, щупая пульс, и…

Слабый пуль бился!

Тогда Катя рванула дверь изрешеченной выстрелами машины, подхватила Лидию Гобзеву под мышки и начала осторожно поднимать ее. Она была тяжелой как камень, но Катя тянула ее из последних сил, взгромоздила на сиденье.

Сама села за руль.

К счастью, ключи торчали в замке зажигания. Вместо лобового стекла щерились осколки. Катя завела мотор, развернулась, отъехала назад и с силой разогналась, направляя машину прямо в запертые деревянные ворота – не было времени их открывать, искать, как там отпирается этот чертов замок.

Машина вышибла ворота исторической дачи Громыкина-Краснопятова с треском!

Осколки лобового стекла осыпались, Катя зажмурилась на миг, боясь, что стекло поранит глаза.

Лидия Гобзева рядом с ней глухо застонала.