Свет луны лежал белым пятном у окна на полу комнаты, в которой очнулся Норман Бачер. Графин на прикроватном столике был пуст: всю ночь не шел сон и мучила жажда. Нашарив ногами тапки, Норман встал. В глаза бросилось отражение в зеркале над комодом.

Растрепанные волосы, лицо бледнее, чем обычно… В тусклом свете образ так походил на Эрика, что не мог не напугать. Норман провел рукой по лбу и облегченно выдохнул. Темное пятно выше бровей оказалось выбившейся прядью волос.

Норман разглядывал свое лицо в зеркале, пока сердце не успокоилось. Потом сходил за водой и вернулся в постель. Но заснуть не мог.

Он знал, что останки брата не найдут, не будут искать. Знал, что в убийстве его не заподозрят. Эрик Бачер пропал одновременно с пятнадцатью тысячами долларов. Беспечный транжира из-за своей страсти к азартным играм не вылезал из долгов, и в банк его несколько месяцев назад приняли только благодаря убедительным просьбам брата. В Брэдтоне хватало тех, кому Эрик нравился больше, чем Норман, но даже самые преданные друзья Эрика нисколько не винили Нормана в исчезновении брата и денег. Бережливый, трудолюбивый Норман заработал репутацию за тридцать лет трезвой и скучной жизни и за двенадцать лет добросовестной работы в банке.

Так что едва ли беда может прийти извне.

Изнутри? Он принял меры и против этого.

Норман досконально знал все свои слабости и при планировании преступления учел каждую из них. Бессонные ночи, приступы трусости, даже внезапное раскаяние, способное нахлынуть от одних лишь мыслей о том, что значат для него украденные тысячи… Нет, они не будут потрачены на глупости, эти доллары, а станут основой богатства и власти, о которых он мечтал.

Норман исчислил, взвесил и отмерил все до того, как приступил к делу. Но кое-чего он не предвидел.

Бачеров никогда не путали друг с другом. Ошибки исключались даже при шапочном знакомстве. У Нормана было бледное строгое лицо, сжатый молчаливый рот и решительный взгляд убежденного карьериста. На подвижном лице Эрика играли краски, а рот, охочий до слов и смеха, почти не закрывался. И все же черты братьев – скажем, когда сон отнимал у лиц дневные выражения – были очень похожи. Разница заключалась в том своеобразии, с каким сокращались мышцы у этих близнецов. В безвольном состоянии лица не отличались ничем, кроме цвета. У Эрика были розоватая кожа и красный рот.

Но перед выстрелом и сразу после него лицо Эрика, искаженное и побледневшее – сначала от испуга, потом, видимо, от резкой боли, – выглядело маской, которая больше подошла бы брату. Норман сейчас как будто смотрел в собственное лицо, умирающее вместе с телом Эрика. Он не мог забыть свои черты, обезображенные не чуждым ему страхом смерти, и красное пятнышко на лбу – место, где кусочек металла вошел в мозг Эрика. Застрелен Эрик, умер Эрик, но кровь из раны заливает лицо Нормана.

За сутки Норман дважды видел лицо умирающего брата: днем – в магазинной витрине на Бродвее, а теперь в зеркале над комодом, причем уже до жути реальное из-за мнимого пятна на лбу. Надежда уверяла, что он принимает собственное отражение за мертвого Эрика лишь из-за проделок измученного подсознания, что кошмарное впечатление рассеется, стоит нервам прийти в порядок. Страх же твердил, что туго натянутые нервы уничтожат такими фокусами и себя, и своего обладателя, что с каждым повтором иллюзии будет нарастать напряжение, а чем сильнее напряжение, тем чаще и реальнее иллюзии – вплоть до неизбежной катастрофы.

Без разницы, надежда права или страх, Норман Бачер знал, что от опасности не укрыться. И тут у него возникла мысль, что призраки догоняют быстрее, когда убегаешь от них.

Он покинул кровать и сел в лунном свете перед комодом, глядя в наклонное зеркало. Чтобы не допустить катастрофы, от иллюзии следует избавиться. Норман досконально знал все свои слабости.

Вскоре он уснул, откинув голову на спинку стула. Зеркало отражало его собственное лицо. Проснувшись с затекшей шеей, он вернулся в постель.

На следующий день ему дважды встретилось лицо Эрика: в окне банка и на автомате по продаже жевательной резинки на Первой улице. Оба раза Норман полностью владел собой и был уверен, что лицо принадлежит ему, а не брату. Он купил зеленый козырек. Его стол в банке стоял перед окном, которое превращалось в тусклое зеркало, когда днем опускали навес. В этом окне Норман пока не видел лицо Эрика и видеть не хотел.

Возвращаясь в тот день домой, он сделал первый решительный шаг для спасения от лица мертвого брата. Часть пути пролегала по Первой улице, с тем самым автоматом по продаже жевательной резинки. Норман не сводил с автомата глаз, пока не поравнялся с ним. И тут заметил, что навстречу идет миссис Дюнан, жена президента банка. Норман поспешно отвернулся от зеркальной поверхности. Он боялся, что если снова увидит там лицо Эрика, то может отшатнуться и невольно выдать себя. Поэтому повернулся к миссис Дюнан и снял шляпу. Но сделал это недостаточно быстро и уловил блик от лица Эрика. Норман ускорил шаг, впервые сбегая от иллюзии. А потом стал сомневаться, что это иллюзия.

Была суббота. Вечером Норман вынес все зеркала из комнат и сложил их в подвале. Посреди ночи вновь спустился в подвал, перетащил четыре самых больших зеркала в спальню и поставил у каждой стены. Сидя на стуле в центре комнаты, Норман поворачивался от зеркала к зеркалу, разглядывая отражения, которые, несомненно, были его собственными. На рассвете махнул рукой и лег в постель. Но едва поднял голову, чтобы поудобнее устроить подушку, как перед ним возникло белое лицо Эрика. Когда Норман сел на кровати и всмотрелся в тающий сумрак зеркала, оказалось, что лицо принадлежит не Эрику, а ему самому.

Весь воскресный день он слонялся по дому, в котором умер его брат: то поднимался, то спускался, бродил беспрестанно, неприкаянно от пыльного чердака до сырого подвала, где топором превратил зеркала в груду битого стекла. Свет горел везде, и все, что могло дать отражение, было накрыто ковриком, или шторой, или бумагой, или полотенцем, или еще какой-нибудь тканью. У двух чердачных окон не имелось ставней. Норман начал было искать, чем их завесить, но помешала боязнь: что они покажут, когда он повернется к ним снова?

На чемодане лежал подсвечник. Норман разбил им оконные стекла.

Едва миновала полночь, он спустился в подвал. Ворошил битые зеркала, пока не нашел треугольный кусок, достаточно крупный, чтобы лицо отражалось целиком. Отнес наверх и поставил на стол, оперев на две книги. Сел: локти на столе, лицо на ладонях. Вперившись с гипнотической оцепенелостью, изучал отражение, которое, конечно, принадлежало ему, а не брату. Приложив серьезное усилие, Норман смог бы отвести глаза, но даже не пытался. Полностью сосредоточился на том, что видел в неровном осколке. Дыхание стало тяжелым и механически ровным. Глаза закатились, хотя веки не были закрыты.

В какой-то момент он задергался. Зеркало отражало лицо Нормана: бледное, изможденное, без рубца на лбу. Он вновь уставился в отражение – и забылся лишь на миг, возможно, задремал…

Ранним утром понедельника раздался бой часов на здании муниципалитета. Норман не слышал. Его остекленевшие глаза неотрывно смотрели в зеркало. Часы пробили вновь позже. Солнце проникло мимо опущенных штор и разложило на полу параллельные ленты золота. Норман не слышал, не видел.

Соскользнул локоть. Голова качнулась вниз и сбила зеркало. Норман вскочил, опрокинув стул и завопив от ужаса. Потом осмотрел ярко освещенную комнату и резко рассмеялся. Ночь прошла, ничего не случилось. Он чувствовал себя ребенком, глупцом; он стыдился той серьезности, с какой воспринял видения.

Что-то защекотало переносицу. На ладони осталась кровь. Середину лба пекло. Норман схватил зеркало. На него смотрело белое, искаженное ужасом лицо Эрика. Из дыры во лбу сочилась кровь.

Норман Бачер с криком выбежал из дома. По улице шли двое – телеграфист и кондуктор, – направляясь к станции. Норман бросился к ним и стал выкрикивать признания в изумленные лица. Он дико жестикулировал. Треугольный осколок зеркала – с остроконечной вершиной, запачканной красным, – вылетел из руки и разбился о тротуар со звоном, похожим на далекий детский смех.