Смеющиеся маски

1 Чужие дела

Пелену тумана пронзил визг – вибрирующий от ужаса и, несомненно, женский. Фил Труэкс, спешивший по Вашингтон-стрит, остановился на полушаге и стал таким же неподвижным, как обрамлявшие улицу каменные жилые дома. Визг нарастал, в нем появилось что-то от скрипки; достигнув предельной громкости, он оборвался. В половине квартала от Фила во мгле светились фары двух автомобилей, странно прижавшихся друг к другу. Тишина, утробное рычание и снова визг! Но теперь в нем было больше ярости, чем страха, и он так же внезапно оборвался.

Фил оставался на месте. Что бы ни происходило там, впереди, его это не касается, и вообще он вмешивается в чужие дела, только когда уверен в своей выгоде. К тому же не взял оружия.

Потом он подумал о четырехстах долларах в кармане, только что выигранных в покер. В эту ночь ему повезло – так, может, удача останется с ним, если дать ей шанс?

Он надвинул шляпу ниже на лоб и побежал на свет.

Пока Фил приближался, туман помогал фарам скрывать от него происходящее в машинах, но он отметил, что по крайней мере у одной работает двигатель. Вскоре Фил обогнул автомобиль, оказавшийся родстером, и, чтобы погасить скорость, ухватился за крыло. На долю секунды он замер, и его опалил взгляд темных глаз с бледного лица, наполовину закрытого мускулистой рукой.

Фил бросился сзади к мужчине, которому принадлежала рука; пальцы сомкнулись на жилистом горле. Белая вспышка обожгла глаза, асфальт стал мягким и неровным, как будто превратился в туман. Все – пылающие глаза, мускулистая рука, шторки автомобиля – устремилось к Филу…

Он сел на мокром асфальте и ощупал голову. Пальцы обнаружили саднящий отек – от левого уха почти до макушки. Оба автомобиля исчезли. Прохожих не было видно. В нескольких окнах горел свет; во многих маячили силуэты; любопытные голоса в тумане задавали вопросы. Преодолевая тошноту, Фил поднялся на ноги, как ни хотелось снова улечься на холодную, сырую дорогу. Поискав свою шляпу, наткнулся на дамскую сумочку и сунул ее в карман. Вытащил шляпу из канавы, надел набекрень, чтобы не давила на синяк, и отправился домой, не реагируя на вопрошающие голоса зевак в пижамах.

Переодевшись ко сну и убедившись, что ушиб несерьезный, Фил занялся сувениром на память о его приключении. Это была сумочка из черного шелка, обшитая серебряными бусинами и еще влажная от контакта с асфальтом. Фил высыпал ее содержимое на кровать, и в глаза бросилась пачка денег. Сосчитал – триста пятьдесят пять долларов. Фил сунул их в карман халата и ухмыльнулся.

– Четыре сотни я выиграл и три с половиной получил за подзатыльник – недурная ночка!

Он перебрал остальные вещи и вернул в сумочку. Золотой карандаш, золотое кольцо с опалом, женский носовой платок с серой каймой и неразборчивым рисунком в уголке, пудреница, зеркальце, губная помада, несколько шпилек для волос и мятый листок из блокнота, покрытый экзотическими символами. Фил разгладил бумагу и всмотрелся в текст, но ничего не сумел понять. Возможно, какой-то азиатский язык. Он снова извлек кольцо из сумки и попробовал оценить. В драгоценностях Фил смыслил мало, но решил, что кольцо не может быть дорогим – никак не дороже пятидесяти долларов. И все же пятьдесят долларов – это пятьдесят долларов. Он положил кольцо к деньгам, закурил сигарету и лег в постель.

2 Таинственное объявление

Фил проснулся к полудню. Голова все еще отзывалась болью на прикосновения, но отек сошел. Фил прогулялся до центра города, купил ранние выпуски газет и почитал их за завтраком. О драке на Вашингтон-стрит упоминаний не встретил, в колонках «Потеряно и найдено» о сумочке не было ничего. Ночью до рассвета он играл в покер и выручил двести сорок с лишним долларов. В круглосуточной закусочной почитал утренние газеты. О драке по-прежнему ни слова, но в разделе объявлений «Кроникл» было вот что:

ПОТЕРЯНО. Рано утром во вторник – дамская черная шелковая сумочка, обшита серебром, с деньгами, кольцом, золотым карандашом, письмом и т. д. Нашедший может оставить деньги себе, если остальное вернет в редакцию «Кроникл».

Фил усмехнулся, потом нахмурился и задумчиво вчитался в текст. Оно выглядит чудно, это предложение! Кольцо не может стоить триста долларов. Фил достал его из кармана, прикрыв рукой от случайного взгляда кого-нибудь из посетителей закусочной. Нет, от силы полсотни. Карандаш, пудреница и футляр губной помады – золотые, но что говорить, и сто пятьдесят долларов с лихвой покроют все, что есть в сумочке. Остается нечитаемое письмо – наверняка в нем что-то важное! Драка в четыре утра между женщиной и несколькими мужчинами, о которой не обмолвились газеты, утерянная сумочка, листок бумаги с иностранными буквами, а теперь такое щедрое предложение – это может означать все, что угодно! Конечно, самое мудрое – либо оставить все найденное себе, либо принять предложение и отправить все, кроме денег, в «Кроникл». Так или иначе, это безопасные варианты, но уж если везет, нужно выжимать максимум. Каждый игрок знает: когда ты вошел в полосу удачи, когда все, чего ни коснешься, приносит плоды, нужно рисковать на полную катушку, нужно сорвать куш, пока тебе улыбается капризная богиня. Фил вспомнил знакомых, которые поплатились за свою нерешительность, когда им улыбался случай, – тех, кто выигрывал доллары, когда мог выиграть тысячи, тех, кто обречен прожить ничтожную жизнь из-за недостатка смелости, кто не способен взойти вместе со своей звездой.

– А мне везет, – прошептал он кольцу в руке. – После долгой невезухи – столько удач за два дня.

Фил вернул кольцо в карман и прокрутил в памяти цепочку событий, которая стала причиной объявления. Всплыли два факта, что таились в подсознании: даже несмотря на весь ужас, визг был мелодичен, а опаляющие глаза очень красивы, пусть Фил и не представлял, какие у их обладательницы черты лица. Два важных элемента. Но вот вопрос: можно ли рассчитывать, что денежное вознаграждение покроет риск?

Допив кофе, Фил принял решение.

«Не знаю, что это за кутерьма, но пока останусь в ней – глядишь, и добуду чего-нибудь».

3 Схватка умов

Тем же утром в десять часов Фил позвонил в редакцию «Кроникл», сообщил ответившей ему девушке, что нашел сумочку, но не вернет никому, кроме владелицы, и отправился спать. В два часа он встал и оделся. Положил в сумочку кольцо вместе со всем остальным, за исключением денег, и пошел на кухню готовить завтрак. Обычно Фил куда-нибудь ходил поесть, но сегодня хотел быть уверенным, что не пропустил ни телефонного вызова, ни визита. Едва он покончил с едой, как позвонили в дверь.

– Мистер Труэкс?

Фил кивнул и предложил посетителю войти. Через порог переступил мужчина лет сорока, ростом с Фила, но тяжелее фунтов этак на двадцать пять. Тщательно ухоженный, в одежде европейского покроя, с тростью, висящей на руке.

Он с вежливой улыбкой принял приглашение сесть на стул и сказал:

– Отниму у вас лишь немного времени. Я по поводу сумочки. Из газеты мне сообщили, что вы ее нашли. – Его иностранное происхождение выдавал не какой-нибудь акцент, а тщательность произношения.

– Она ваша?

Пунцовые губы визитера разошлись в улыбке, обнажив два ряда ровных белых зубов.

– Моей племянницы, но я могу дать описание. Черная шелковая сумочка вот такого размера, – он показал маленькими точеными ладонями, – обшита серебром, в ней триста-четыреста долларов, золотой карандаш, кольцо… перстень с опалом, письмо на русском языке, принадлежности, чтобы пудриться и красить губы, без чего не представить сумочку молодой женщины. Возможно, носовой платок с ее инициалами на русском. Это то, что вы нашли?

– Может быть, мистер…

– Прошу прощения, сэр! – Посетитель протянул карточку. – Капалов, Борис Капалов.

Фил взял карточку и, чтобы собраться с мыслями, притворился, будто ее изучает. Не было уверенности, что стоит связываться с этим человеком. Весь облик мужчины: широкий лоб, скатывающийся от корней жестких черных волос и чуть выступающий над бровями; узкие, широко посаженные глаза холодного карего цвета; орлиный нос с четко очерченными ноздрями; крепкие, чересчур красные губы; твердая линия подбородка и тяжелые челюсти – свидетельствовал о натуре, способной и готовой постоять за себя в любой затее. И хотя Фил считал, что нет никого, кто бы сравнился с ним самим в хитрости, он понимал, что до сих пор его интриги ограничивались кругом кичливых игроков, мелких политиканов и тому подобной шушеры. Невелик опыт для игр с человеком, чей голос, внешность и самообладание выдавали обитателя более значительного и изощренного мира.

Конечно, если в самом начале добиться преимущества…

– Где была потеряна сумочка? – спросил Фил.

Русский остался безмятежен.

– Трудно сказать, – ответил он очень интеллигентным, музыкальным тоном. – Племянница была на танцах и перед возвращением к себе развезла нескольких друзей по домам. Сумочка могла выпасть из машины где-нибудь по дороге.

Фила так и подмывало сказать о драке на Вашингтон-стрит, но он подавил искушение. Не исключено, что там был и Капалов, но он, похоже, не узнал Фила. Сумочку мог найти и тот, кто проходил по улице позже. В надежде извлечь выгоду Фил решил максимально долго держать Капалова в сомнениях на этот счет; вдобавок он хотел отсрочить стычку, которую могли вызвать попытки припереть учтивого русского к стенке. От ожидания вреда не будет.

Капалов позволил себе оттенить свои манеры легким нетерпением:

– Так что с сумочкой?

– Вознаграждение – триста пятьдесят пять долларов? – спросил Фил.

Капалов печально вздохнул:

– Простите, что говорю это. Нелепость, конечно, но вы, наверное, знаете юных девиц. Моя племянница очень привязана к кольцу с опалом – да, безделица, стоит недорого. Но, обнаружив пропажу, она сразу же позвонила в газету и предложила эти деньги в качестве вознаграждения. Нелепость! За все, что было в сумочке, с лихвой бы хватило и ста долларов. Но раз уж предложение сделано, нам придется его выполнить.

Фил молча кивнул. Капалов лжет – никаких сомнений, – но он не из тех, кого можно открыто осудить. Фил заерзал и вдруг понял, что избегает смотреть гостю в глаза. Его захлестнула волна отвращения к себе. «Что же это я, – подумал он, – позволяю парню водить меня за нос в моем же доме только из-за его франтовского вида?» Он заглянул в карие глаза Капалова и небрежно спросил, стараясь своим лицом заядлого игрока в покер не выдавать, что у него на уме:

– А чем закончилась потасовка возле машин? Я так и не увидел.

– Я так рад, что вы это спросили! – выпалил Капалов, и его лицо озарилось облегчением. – Крайне рад! Теперь я готов принести извинения за мою детскую попытку обмануть. Видите ли, я не был уверен, что вы стали свидетелем этого прискорбного происшествия – вы могли найти сумочку позже, – хоть мне и сказали, что кто-то пытался вмешаться. У вас нет серьезных травм? – Его голос переполняла забота.

Ни растерянность, ни досада, ни осознание провала, бушевавшие в душе Фила, не отразились на его лице. Он постарался соответствовать безмятежности собеседника:

– Вовсе нет. Наутро слегка болела голова, но прошло через пару часов. Не стоит и речи.

– Превосходно! – воскликнул Капалов. – Превосходно! И хочу поблагодарить вас за стремление помочь моей племяннице, хотя, должен заверить, большое счастье, что вам это не удалось. Разумеется, мы – я и племянница – обязаны объясниться, и, если будете ко мне снисходительны, я постараюсь не отнять у вас много времени. Мы – я и племянница – русские, и, когда царское правительство пало, мы потеряли свое место на родной земле. Прежде мы были не Капаловыми, но что есть фамилия, когда исчезли и династия, которой она принадлежала, и ее владения? Молюсь, чтобы пережитое нами между началом революции и нашим бегством из России никогда не повторилось! – На его лицо набежала тень страдания, но он смахнул ее движением холеной руки. – Племянница видела, как с разницей в десять минут погибли ее отец и жених. После этого несколько месяцев для нее реального мира не существовало. Она жила в кошмаре. Из страха, что она преуспеет в своих попытках себя уничтожить, мы следили за ней день и ночь. Мало-помалу она пришла в себя. Полгода, как нам казалось, с ней все было хорошо. Психиатры нас заверили, что она полностью излечилась. А потом, в понедельник ночью, ей между страниц старой книги попалась фотография Кондратия – это с ним она была обручена, – и рассудок у бедной девочки вновь помутился. Она выбежала из дома с криком, что должна вернуться в Петроград, к Кондратию. Меня не было, но мой камердинер и секретарь последовали за ней, настигли где-то в центре города и доставили домой. Ваша галантность была встречена грубостью – за это я должен просить у вас прощения. Серж и Михаил еще не научились умерять свое рвение. Для них я по-прежнему «сиятельство», на службе у которого можно делать что угодно.

Капалов прервался, как будто ждал отклика, но собеседник молчал. Разум твердил Филу вновь и вновь: «Этот тип к тебе подлащивается! Пока ни словом не обмолвился насчет столь щедрого вознаграждения, но до этого обязательно дойдет. Он к тебе подлащивается!»

Не сводя с Фила дружелюбного взгляда, Капалов выполнил его предсказание.

– Когда девочка благополучно вернулась домой и мне сообщили, что произошло, я дал объявление в газету. Это казалось самым надежным способом выяснить, насколько сильно пострадал человек, который пытался помочь моей племяннице. Будь он невредим и располагай сумочкой, то передал бы ее в «Кроникл» и эти триста пятьдесят долларов стали бы самой малой наградой за его хлопоты. С другой стороны, если бы он был серьезно ранен, то воспользовался бы объявлением, чтобы связаться со мной, и я смог бы предпринять дальнейшие шаги, чтобы отблагодарить его. Да, если бы сумочку нашел кто-то другой, я бы остался в неведении; но вы легко поймете мое нежелание, чтобы плачевное состояние племянницы освещалось в газетах.

Он снова замолчал, выжидающе глядя на Фила.

Когда пауза стала неловкой, Фил выпрямился на стуле и спросил:

– А ваша племянница? Как она сейчас?

– По-видимому, вновь здорова. Едва она вернулась, я вызвал врача, ей дали опиум, и днем она проснулась как ни в чем не бывало. Возможно, ей больше не грозят осложнения.

Фил начал было вставать, чтобы достать сумочку. Вроде не имелось веских причин сомневаться в рассказе русского – за исключением того, что верить не хотелось. Но нет ли в доводах изъянов? Фил снова откинулся на спинку стула. Будь эта история правдой, разве Капалов просил бы в объявлении так, чтобы сумочку доставили в «Кроникл»? Разве не захотел бы расспросить нашедшего? Русский ждал, что скажет Фил, а Филу нечего было сказать. Ему требовалось время, чтобы тщательно все обдумать подальше от карих глаз, чей взгляд, несмотря на свою мягкость, обладал остротой ланцета.

– Мистер Капалов, – осторожно произнес Фил, – вот как все выглядит для меня: я видел владелицу сумочки и застал ее – ну… при диковатых обстоятельствах. Не то чтобы, – поспешно вставил он, когда Капалов недовольно поднял брови, – вашим объяснениям трудно поверить, но я хочу убедиться, что поступаю верно. Так что вынужден просить, чтобы вы позволили мне доставить сумочку вашей племяннице. Либо пойдем в полицию, все расскажем, и пусть там разбираются.

Капалов словно прокрутил предложенное в голове. Затем возразил:

– Ни один из вариантов мне не нравится. Первый подвергнет мою племянницу щекотливой беседе, да еще так скоро после пережитого ею потрясения. Второй… Вы же должны понимать мое отношение к огласке, которая последует за вмешательством полиции.

– Простите, но… – начал Фил, однако Капалов прервал его, поднявшись на ноги и с добродушной улыбкой протягивая руку.

– Что ж, мистер Труэкс, вы человек рассудительный. На вашем месте я бы, пожалуй, поступил так же. Не могли бы вы сопроводить меня, чтобы встретиться с моей племянницей?

Фил встал, пожал изящную руку и ощутил, как под нежной кожей вздуваются мощные мускулы, хотя хватка русского вовсе не была жесткой.

– Извините, – солгал Фил, – но я обещал через полчаса быть в другом месте. Возможно, вы и ваша племянница в ближайшие дни окажетесь по соседству и сочтете удобным зайти?

Он не собирался вести дел с этим человеком на чужой территории.

– Это было бы славно. Скажем, завтра в три?

Фил повторил:

– Завтра в три.

И Капалов откланялся.

Оставшись один, Фил сел и напряг мозг, пытаясь решить загадку, но из этого почти ничего не вышло. Кроме двух незначительных подробностей, рассказ русского не имел слабых мест. И эти детали – нежелание Капалова привлекать полицию и объявление, сформулированное так, чтобы сохранить анонимность за газетной ширмой, – при ближайшем рассмотрении не выглядели достаточно убедительными. С другой стороны, бе зумие печально известно как маска для злодейства. Сколько преступлений совершено под тем предлогом, что жертва или свидетели безумны! Поведение Капалова казалось вполне искренним, а его самообладание выдержало все повороты беседы, но… Именно на это последнее обстоятельство и опирались сомнения Фила.

«Если бы этот ястреб хоть раз мне возразил, возможно, я бы ему и поверил; но он был чертовски покладист!»

4 Незваные гости

Той ночью Фил вернулся домой рано. Теперь, когда мыслями овладела игра, которая грозила перерасти в более крупную и хитроумную, карты занимать перестали. Он поломал голову над письмом на русском языке, но буквы не выглядели знакомыми. Фил пытался вспомнить, кто бы смог перевести письмо, но единственный известный ему русский был не из тех, кому доверишься в любых обстоятельствах. Пробовал почитать журнал, но вскоре отбросил его и забрался в постель, чтобы поворочаться, выкурить множество сигарет и наконец забыться сном.

Даже худшего из взломщиков посмешило бы, с каким трудом и шумом двое мужчин открывали дверь в квартиру Фила, но и самый отчаянный преступник не нашел бы ничего забавного в их решимости. Они рвались в квартиру, и грохот от неуклюжих попыток взломать замок ничуть их не смущал. Было очевидно, что эти добьются своего, даже если придется вышибить дверь. Наконец замок поддался, но к тому времени Фил уже вжимался в стену за дверью ванной с пистолетом в руке и решительной ухмылкой на лице. Грубость обращения с замком избавила его от сомнений, уместных в каких-нибудь иных обстоятельствах, – сомнений в том, что он способен за себя постоять. Наружная дверь распахнулась, однако светлее не стало. В вестибюле были погашены лампы. Дверные петли чуть слышно скрипнули, но Фил, глядевший из ванной в щель между дверью и косяком, ничего не видел. Шепот и ответ на него подсказали, что незваных гостей не меньше двух. С каким бы шумом они ни ломились в дверь, теперь старались вести себя тихо. Легкий шорох, и вновь тишина. Не зная, где находятся недруги, Фил не шевелился. В спальне раздался слабый щелчок, и тусклый луч фонарика на миг высветил пустой коридор. Фил бесшумно двинулся к спальне. Когда он достиг двери, фонарик опять зажегся и остался гореть, направленный на пустую кровать. Фил включил освещение.

Двое, стоявшие у кровати, по одному с каждой стороны, разом повернулись и сделали шаг вперед, но их остановило оружие, которым угрожал Фил. Внешне мужчины очень походили друг на друга: круглая голова, густые брови над зелеными глазами, угрюмые складки рта и высокие широкие скулы. Но тот, что держал во все еще поднятой руке дубинку, был массивнее и плечистее другого, спинку его носа взрезал темный шрам, который шел от щеки к щеке прямо под глазами. Секунды две мужчины так и простояли. Потом краткое замешательство с лиц исчезло, сменившись выражением холодной решимости, когда они двинулись к Филу.

Его мысли мчались вскачь. Конечно, это «секретарь» и «камердинер» Капалова; их совсем не тихое вторжение говорит о намерении любой ценой выполнить то, ради чего они пришли, так же как и равнодушие к пистолету в руке Фила. Мужчины были так близко к нему, что не стоило и надеяться совладать с обоими, но даже если бы удалось, вся история выплыла бы наружу в ходе неизбежного полицейского расследования, и шансы сорвать на этом деле крупный куш пошли бы прахом.

Пока громилы, работая сообща, как две части одного механизма, напрягли мускулы для прыжка, Фил нашел выход. Он отскочил обратно к двери спальни, развернулся и выбежал в вестибюль с криком:

– На помощь! Полиция!

У двери послышалось рычание, гвалт и топот – недруги помчались по темному вестибюлю к выходу. К горлу Фила подступил смех, прервавший его крики; Фил выстрелил из пистолета в пол и вернулся в спальню. Там осторожно положил стул набок и смахнул со стола несколько книг и листов бумаги. Затем с широко раскрытыми от притворного волнения глазами повернулся, чтобы встретить откликнувшихся на его вопли соседей различной степени неглиже. Через некоторое время пришел полицейский, и Фил ответил на его вопросы.

– Проснулся от шума, увидел в комнате человека. Схватил пистолет и заорал, но забыл снять пистолет с предохранителя. – И с напускным смущением: – Наверное, немного испугался. Он выбежал в вестибюль, я за ним. Потом я вспомнил о предохранителе и выстрелил в этого типа, но в темноте не видел, попал или нет. Я осмотрел свои вещи: он вроде ничего не взял, так что, думаю, ничего страшного не случилось.

Когда был дан ответ на последний вопрос и ушел последний посетитель, Фил запер дверь и пожал себе руку:

– Что ж, это вносит поправки в рассказ мистера Капалова. И раз уж ты, приятель, сумел переиграть этого прохвоста, не позволь ему снова ухватить тебя за нос.

5 Используй удачу

Капаловы приехали в четверг в пять минут четвертого. Ромен Капалова на беглом и чистом английском сказала дяде спасибо за то, что он ее представил, и сердечно поблагодарила Фила за усилия, предпринятые им ради нее во вторник утром. Фил обнаружил, что держит ее за руку и изо всех сил старается овладеть собой, чтобы не разинуть рот и не начать заикаться. Девушка – ей с виду было не больше девятнадцати – посмотрела карими глазами, которые теперь светились дружелюбием и признательностью, в серые глаза Фила и спросила:

– А вы точно не пострадали?

Она показалась Филу самым прекрасным созданием из всех когда-либо виденных. Его попытки вымогательства стали выглядеть подлыми и гнусными. Он ощутил горечь стыда за намерение поживиться на ее дяде и крайнюю досаду, поэтому ответил на грани грубости; а чтобы не выдать царивший в нем хаос, натянул на лицо маску слабоумия:

– Вовсе нет. Точно! Ничего особенного.

Капалов наблюдал за ними с улыбкой человека, который видит, что его трудности рассеялись. Наконец руки расцепились, и все заняли стулья. Повисла неловкая пауза. Фил знал, что, даже если гости просидят до темноты, у него не выйдет поднять вопрос о рассудке девушки, потребовать подтвердить рассказ ее дяди, хоть это и было причиной встречи. Капалов молчал, благосклонно улыбаясь девушке и парню. Ромен взглянула на дядю, словно ожидая, что он начнет беседу, но когда он проигнорировал немой призыв, она стремительно повернулась к Филу, протягивая руку:

– Дядя Борис сказал вам о моей… о беде?

Фил кивнул. Хотел было коснуться протянутой ему руки, но передумал и сцепил пальцы между коленями.

– Тогда вы понимаете, как повезло, что ваша галантность не привела к успеху. Я не понимаю, почему вы не высмеяли рассказ дяди Бориса, – он, должно быть, звучал для вас фантастикой. Но… Ох, это ужасно! Я не могу больше доверять себе, что бы ни говорили врачи!

После этого Фил обнаружил, что держит ее за руку. Он взглянул на Капалова, который сочувственно улыбался. Фил и девушка поднялись, и на мгновение в ее глазах мелькнула обескураживающая мольба. Потом она исчезла, и Ромен повернулась к дяде. В голове Фила была теперь только одна мысль: отдать сумочку, избавиться от этих людей и остаться наедине со своим стыдом и отвращением. Он двинулся к двери.

– Я принесу сумочку, – сказал он усталым, слабым голосом.

Серебристый кошелек, свисавший с запястья девушки, брякнул об пол. Когда Фил повернул голову на звук, Капалов наклонился, чтобы поднять кошелек, и Ромен Капалова встретилась взглядом с Филом. Ничтожно малую долю секунды глаза опаляли его, как утром во вторник, и предельный ужас стер с ее лица мягкую красоту юности. Затем дядя протянул Ромен кошелек, ее лицо вновь обрело спокойствие, а Фил направился к двери спальни со стучащей в висках кровью. Сев на крышку чемодана, стал грызть ноготь большого пальца и отчаянно думать. Затем достал из чемодана сумочку, сунул за пазуху и вернулся к гостям.

– Исчезла.

Казалось, Капалова сейчас покинет его учтивость. Лицо потемнело, он быстро шагнул вперед. Затем взял себя в руки и любезно спросил:

– Вы уверены?

– Можете взглянуть, если хотите.

Фил подошел к телефону и уже через несколько секунд обратился к дежурному в окружном управлении полиции.

– Прошлой ночью на мою квартиру был налет. Позже заходил один из ваших, и я сказал ему, что ничего не пропало. А сейчас обнаружил, что исчезла дамская сумочка. Хорошо.

Он повернулся к Капаловым.

– Я проснулся утром и обнаружил в комнате двух грабителей. Они сбежали, и я подумал, что все в порядке. Я забыл о сумочке и не посмотрел, на месте ли она. Прошу прощения.

Ни один из Капаловых не подал вида, что уже знал о взломе. Борис Капалов произнес ровным тоном:

– Крайне жаль, но сумочка и ее содержимое не настолько ценны, чтобы чрезмерно переживать о потере.

– Я сегодня схожу в полицию, чтобы дать описание сумочки. Сказать, что это ваша собственность, чтобы ее отправили вам?

– Будьте так любезны. Наш адрес: Ла-Хойя-авеню, Берлингейм.

Разговор увял. Несколько раз Капалов словно бы хотел что-то сказать, но всякий раз сдерживался. В глазах девушки, когда Фил встретился с ней взглядом, был вопрос, на который он не попытался ответить. Капаловы засобирались. Фил пожал обоим руки, ответив на невысказанный вопрос девушки кратким сдавливанием.

Когда они ушли, Фил вынул из-под рубашки сумочку, отсчитал триста пятьдесят пять долларов из тех, что были у него в кармане и положил деньги в нее. Затем глубоко вздохнул. Так закончились три года поиска легкой жизни. После увольнения из армии он плыл по течению, обнаружив, что не в ладах с миром, играл в азартные игры, выполнял поручения политиков, возможно не совершая ничего особенно порочного, но неизбежно все больше увязая в преступном мире. Оглянувшись назад, на только что испытанные стыд и отвращение к себе, он подумал, что не чувствовал бы себя таким никчемным, если бы в его прошлом было какое-нибудь выдающееся преступление, а не множество мелких делишек. Что ж, это все в прошлом! Когда закончится нынешняя переделка, он найдет работу и вернется на путь, которым шел, пока война не оборвала его устремления.

Фил завернул сумочку в плотную бумагу, завязал и надежно запечатал. Потом отвез в центр города и вручил дружелюбному владельцу бильярдной с просьбой положить пакет в сейф.

Два дня Фил не покидал свое жилище, бросаясь к телефону при первом же его дребезжании. Он пытался связаться с Ромен Капаловой, дозвонился, но грубый голос на ломаном английском заявил, что ее нет дома. Фил сделал три попытки – с одним и тем же результатом. Попытался поговорить с ее дядей, но ответ был тот же. Во вторую ночь он почти не спал. Задремывал, но резко пробуждался, вообразив, что прозвучал звонок, бежал к телефону и слышал одно и то же:

– По какому номеру будете звонить?

И Фил решил больше не ждать. Когда человеку везет, он должен действовать решительно, а не сидеть сложа руки, дожидаясь перемены в своей судьбе.

6 «Сверкающие слюнявые пасти»

В Берлингейме Фил легко нашел дом Капаловых. В первом гараже, куда он обратился, фамилию не знали, но сообщили, где живут «эти русские». Даже в темноте Фил без труда опознал дом по описанию работника гаража. Проехал мимо, оставил взятую напрокат машину в самой густой тени, какую только сумел найти, и вернулся пешком. Здание высилось громадой в ночи – гигантское серое сооружение в парке, которое окружал высокий железный забор. До ближайшего дома было не меньше полумили.

В здании не было света, и Фил обнаружил, что главные ворота заперты. Он перешел дорогу и присел под деревом на корточки футах в двухстах поодаль. Его план был незатейлив: ждать, пока не увидит Ромен, потом найти способ связаться с ней или дорогу, по которой удача выведет его к разгадке тайны. Была вероятность, что Ромен – пленница; иначе она давно бы вышла с ним на связь. Его часы показывали 22:15.

Он ждал.

Когда на часах появилось 01:30, молодость и вера в удачу взяли верх над терпением. С тем же успехом можно было лежать дома в постели, а не сидеть здесь в ожидании неизвестно чего. Когда человеку везет…

Фил двигался вдоль забора, пока не нашел дерево, чья ветка нависала над преградой. Он взобрался на дерево, прополз по ветке, с минуту раскачивался и спрыгнул. Приземлился на четвереньки в мягкую, влажную глину. Осторожно двинулся вперед, так чтобы между ним и домом оставались кусты. Достигнув кустов, остановился. Больше не осталось ничего, способного послужить укрытием, и Фил опасался бледного света звезд. Он сел на корточки и стал ждать.

Прошло три четверти часа, и Фил услышал звук металла, скребущего дерево. Но ничего не смог разглядеть. Звук повторился, и Фил распознал его: кто-то открывал ставни. Опасливо, замирая при каждом звуке, что издавал засов.

За домом раздался многоголосый лай, из-за угла выскочила свора огромных гончих; они в ярости бросились к одному из нижних окон.

Фил услышал скрип открывающихся ставней. Вслед за собаками приковылял мужчина. Из окна высунулся Капалов, чтобы поговорить с человеком во дворе. Мужские голоса перекрыл повышенный в гневе голос Ромен Капаловой. В прямоугольнике падавшего из окна света крутились и прыгали шесть псов – не спокойных, прекрасно выдрессированных борзых для дамского променада, а огромных, косматых степных волкодавов, каждый выше половины человеческого роста в холке и более ста фунтов весом. Фил задержал дыхание, съежился в своем укрытии и стал молиться, чтобы оказалось правдой услышанное когда-то: будто эти волкодавы охотятся не по запаху, а с помощью зрения, – и чтобы его присутствие ускользнуло от их нюха.

Капалов убрал голову и закрыл ставни. Мужчина во дворе прикрикнул на собак, они последовали за ним за дом. Где-то там закрылась дверь, и собачьи голоса смолкли. Фил взмок от пота, но узнал, что собак держат в помещении.

Сверху донесся приглушенный крик и звук удара о ставни. Наступила тишина. Фил решил, что шумели в передней части дома, предположительно в угловой комнате на третьем этаже.

На мгновение возникло искушение покинуть это место и обратиться к услугам полиции. Но он не привык сотрудничать с полицией – в тех немногих случаях, когда доводилось иметь дело с законом, он оказывался на стороне тех, кто закон нарушал. Да и не будет ли у речистого Капалова преимуществ? Аристократические манеры, статус владельца собственности, явно надежное положение в обществе… Против всего этого у Фила есть лишь голословное обвинение и мутная биография, усугубленная тремя годами жизни без того, что полиция называет предъявляемыми средствами к существованию. Нетрудно было представить, каким будет исход. Придется разыгрывать эти карты в одиночку. Что ж, раз так…

Он вышел из-под защиты кустов и подкрался к фасаду. Завернув за угол, остановился, чтобы осмотреть здание. Насколько мог определить в темноте, на всех окнах имелись ставни. Фил не рискнул браться за ставни на первом этаже, да и вряд ли нашлись бы хоть одни незапертые.

Верхние окна смотрелись более многообещающе. Фил подкрался к крыльцу, снял ботинки и сунул их в карманы брюк. Взобравшись на перила крыльца, обхватил руками и ногами столб. Карабкался, пока пальцы не ухватились за край навеса. Бесшумно подтянулся и лег лицом вниз на черепицу. Ни из дома, ни с земли не доносилось ни звука. Фил на четвереньках подполз к каждому из четырех окон и попробовал открыть ставни. Все были надежно заперты.

Он сел и изучил окна третьего этажа. Крайнее левое должно вести в комнату, откуда донеслись последние звуки, – в комнату Ромен Капаловой, если его прикидки верны. На углу дома, на расстоянии вытянутой руки от окна, проходит водосточная труба. Если она выдержит, можно добраться до окна и подать девушке сигнал. Фил подполз и осмотрел трубу, проверил ее на прочность руками. Было страшно, но он решился.

Нашел углубление для носка одного ботинка, потянулся, ухватился повыше за трубу и нащупал опору для второй ноги. Раздался треск, скрежет жести, и Фил рухнул на крышу крыльца с куском трубы в руках. Он перевернулся, выпустил трубу и едва успел ухватиться за крышу, чтобы не свалиться за край. Сорванный кусок трубы с лязгом ударился о крышу крыльца и бешено загрохотал по мощеной дорожке.

Сразу ночь наполнилась рычанием гончих. Свора выскочила из-за угла, бросилась на крыльцо, заметалась по двору: гибкие зловещие фигуры в звездном свете, блестящие мокрые пасти. Выглянув за край навеса, Фил увидел мужчину, который шел за собаками, и блик металла в его руках.

Позади Фила раздался какой-то звук. На втором этаже открывали ставни. Он подобрался к этому окну и лег на спину, прижавшись к стене. Ставни распахнулись, и наружу высунулся мужчина – тот, что со шрамом на лице. Фил лежал неподвижно, не дыша, напрягши все мускулы; указательный палец был прижат к спусковому крючку, мушка пистолета находилась не далее чем в шести дюймах от склонившегося над ним человека. Высунувшийся задал вопрос тому, что во дворе. Открылась парадная дверь, и послышался непринужденный голос Капалова. Мужчина в окне и мужчина во дворе обратились к Капалову на русском; он ответил. Тогда верхний отошел от окна, его шаги стихли, и дверь в комнате закрылась. Окно осталось растворенным. Фил в одно мгновение перемахнул через подоконник, нырнул в темную комнату. Едва ноги коснулись пола, он почувствовал что-то неладное, услышал рык и слепо ринулся вперед. Комната наполнилась пляшущими огнями, а в ушах загрохотало…

7 Допрос с пристрастием

Очнулся он оттого, что в ноздрях защипало от нашатырного спирта, который поднес ему человек со шрамом. Фил хотел оттолкнуть флакон, но руки оказались связаны. Как и ноги. Он огляделся, поворачивая голову из стороны в сторону. Он лежал на кровати в роскошно обставленном помещении, одетый, за исключением плаща и ботинок. Капалов стоял в другом конце комнаты, смотрел с насмешливой улыбочкой. С одной стороны кровати стоял человек со шрамом, с противоположной – тот, который тоже вторгался в квартиру Фила. По команде Капалова этот человек помог Филу принять сидячее положение.

У Фила ужасно болела голова, а желудок казался подозрительно пустым, но он по примеру Капалова старался сохранять на лице невозмутимость, как будто не видел в своем положении ничего обескураживающего. Капалов подошел к кровати и заботливо спросил:

– Полагаю, и на этот раз у вас нет серьезных травм?

– Думаю, нет. Но если ваши работнички продолжат в том же духе, они снесут мне голову, – беспечно сказал Фил.

Капалов показал зубы в дружелюбной улыбке.

– Вам повезло, что у вас крепкая голова. Но надеюсь, это не доказывает, что убеждению она поддается так же слабо, как и силе.

Фил не ответил. Ему требовалась каждая крупица воли, чтобы удерживать на лице спокойствие. Боль в голове была нестерпимой. Капалов продолжил говорить, и в его голосе была смесь любезности и иронии:

– Ваше упорство в других обстоятельствах восхищало бы, но, право, с этим нужно покончить. Я вынужден настаивать, чтобы вы сказали, где сумочка.

– Допустим, моя голова и внутри такая же крепкая, – предположил Фил.

– Очень бы не хотелось проверять. Но вы будете благоразумны, не так ли? Когда ввязались в это дело, вы увидели или заподозрили многое из того, что не лежит на поверхности. Будучи чрезвычайно проницательным юношей, вы решили, что сможете докопаться до правды и немного нажиться путем… нет-нет, не шантажа, хотя менее культурный человек использовал бы это слово. Но сейчас вы не можете не понимать, что преимущество у меня, и у вас наверняка достаточно спортивный характер, чтобы признать поражение и выполнить приемлемые для вас условия.

– И что же это за условия?

– Вернуть мне сумочку и подписать несколько бумаг.

– Что за бумаги?

– О! Бумаги неважны. Всего лишь предосторожность. Вы не будете знать, что они содержат. Это несколько заявлений, якобы сделанных вами: возможно, признания в ряде преступлений – мне нужна гарантия, что вы не побеспокоите полицию. Я откровенен. Я не знаю, куда вы дели сумочку. После того как вы соблаговолили забраться в окно, которое Михаил открыл для вас, Михаил и Серж вновь посетили ваше жилище. Они ничего не нашли. Поэтому я предлагаю условия. Сумочка, ваша подпись, и вы получаете пятьсот долларов, не считая тех денег, которые были в сумочке.

– Допустим, мне не нравятся условия.

– Это уже совсем никуда не годится, – возразил Ка-палов. – Серж, – указал он на мужчину, который помог Филу сесть, – замечательно владеет раскаленным ножом. А памятуя о том, как ловко вы провели его и Михаила, сдается мне, он будет рад возможности отыграться.

Фил повернул голову и притворился, что смотрит на Сержа, хотя на самом деле едва видел его. Он пытался убедить себя, что угроза – блеф, что Капалов не решится на пытки, но мало чего добился. Если его умение разбираться хоть чего-то стоит, то этот русский из тех, кто ради достижения своей цели не остановится ни перед чем. Фил решил не подвергаться мучениям ради спасения сумочки. Во-первых, ему неизвестно, насколько ценна бумага; во-вторых, он, похоже, стал единственным союзником девушки; хочется льстить себе мыслью, что его помощь будет поценнее, чем письмо. Однако Фил задумал блефовать до последней возможности.

– Я не могу принять условия, пока не поговорю с вашей племянницей.

Капалов мягко возразил:

– Это невозможно. Мне жаль, но вы должны понять, что мое положение очень щекотливое и я не могу допустить, чтобы оно осложнилось еще больше.

– Нет разговора – нет сделки, – отрезал Фил.

Капалов огорченно нахмурился.

– Задумайтесь. Поймите, что меня не радует необходимость причинять вам страдания. Вообще-то, – он лукаво улыбнулся, – из всех участников нашей беседы это понравится только Сержу.

– Несите нож, – холодно произнес Фил. – Нет разговора – нет сделки.

Капалов кивнул Сержу, и тот вышел из комнаты.

– Спешить некуда – задержка в несколько минут ни на что не повлияет, – заверил Капалов. – Оцените свое положение. Подумайте! В умелых руках Сержа вы заговорите – обязательно заговорите, – но тогда не получите пятьсот долларов да еще причините мне душевные страдания… Я уже не говорю о страданиях ваших.

Улыбка Фила учтивостью не уступала улыбке Капа-лова.

– Это будет пустой тратой времени. Если я не увижусь с мисс Капаловой, то буду стоять на своем.

Серж вернулся со спиртовкой и маленьким кинжалом. Он поставил горелку на стол, зажег ее и поднес лезвие к пламени. Фил безмятежно наблюдал за приготовлениями. Внезапно он заметил, что держащая кинжал рука дрожит, и, подняв глаза, увидел, что у Сержа на лбу блестят капельки влаги. Лицо русского было изможденным, возле рта залегли белые складки. Снова уложив Фила на кровать, Михаил крепко сжал его лодыжки. Фил промолчал. Он начал упиваться ситуацией, зная, что может все остановить одним словом. У Сержа теперь заметно тряслись колени; пальцы Михаила на ногах Фила дернулись и повлажнели от пота.

Фил ухмыльнулся и шутливо обратился к Капалову:

– Вам с вашими людьми следует порепетировать. Бьюсь об заклад, пытки у них получаются не лучше ограблений.

Капалов добродушно усмехнулся:

– Но вам следует учесть, что неумелый палач может сделать то, на что не способен опытный.

Серж подошел к кровати, и кинжал заблестел в его дрожащей руке.

Фил небрежно сказал:

– Я бы хотел посмотреть на это сидя, если не возражаете.

– Конечно! – Капалов помог ему сесть. – Могу я сделать что-нибудь еще для вашего удобства?

– Спасибо, теперь я прекрасно управлюсь сам.

Серж протянул раскаленный кинжал к ступням Фила, с которых Михаил уже снял носки. Лезвие подрагивало в нервных руках, глаза вылезали из орбит, а лицо было мокрым от пота. Пальцы Михаила впились в лодыжки Фила. Оба помощника Капалова хрипло дышали. Фил заставил себя не обращать внимания на боль и насмешливо улыбнулся. Лезвие было в дюйме от его ноги. Но тут Серж выронил кинжал и отшатнулся от кровати. Капалов что-то сказал ему по-русски. Серж медленно наклонился за кинжалом и пошел к горелке, чтобы нагреть его; он дрожал всем телом, как в лихорадке.

Серж вернулся к кровати, стиснув зубы под напряженными до белизны губами. Навис над кроватью, и Фил почувствовал жар приблизившегося лезвия. Он равнодушно глянул на Капалова, доводя свою игру до кульминации, прежде чем сдаться. Но тут Серж со сдавленным криком отбросил кинжал, рухнул на колени перед Капаловым и жалобно взмолился. Капалов отвечал с исключительной мягкостью, как будто разговаривал с ребенком. Серж медленно поднялся на ноги и отступил, повесив голову. Ка-палов вынул из кармана пистолет. Пистолет выплюнул пламя. Серж обеими руками схватился за грудь и повалился на пол.

Капалов неспешно подошел, подсунул мысок изящной туфли под плечо и перевернул Сержа на спину. Затем, держа пистолет в опущенной руке, выпустил четыре пули в лицо, превратив его в кровавое пятно.

Он повернулся и устремил на Михаила взгляд, в котором было лишь вежливое ожидание. Михаил отпустил лодыжки Фила при первом же выстреле и теперь стоял прямо, вытянув руки по швам. Его грудь судорожно вздымалась, шрам поперек лица стал багровым, но взор был устремлен в стену, а лицо окаменело. Целую минуту Капа-лов смотрел на Михаила, а потом вновь повернулся к лежащему у своих ног. На туфле, которой он переворачивал Сержа, блестела кровь. Капалов осторожно потер ногу о бок мертвеца, потом сказал несколько слов Михаилу. Тот могучими руками поднял безжизненное тело и вынес из комнаты.

Капалов убрал пистолет в карман, и на его лице появилась извиняющаяся улыбка – как у домохозяйки, вынужденной отчитать служанку в присутствии гостя. Фила затошнило, от ужаса закружилась голова, но он заставил себя принять вызов и ответил, старательно изображая веселье:

– Вам не стоило обманывать меня насчет пристрастия Сержа к раскаленным ножам.

Капалов усмехнулся:

– Уговоры отложены до завтра. Боюсь, придется оставить вас связанным. Я бы мог снова поручить охрану Михаилу, но сомневаюсь, что могу ему теперь доверять. Серж был его братом.

Он взял спиртовку и кинжал.

– Печальная сцена, которую вы только что лицезрели, должна была как минимум убедить вас в серьезности моих намерений.

Он вышел из комнаты, и ключ скрежетнул в замке.

8 Нелояльность

Фил перевернулся и уткнулся лицом в кровать, давая волю дурноте, с которой он боролся в присутствии Капа-лова. Он лежал и рыдал, ни о чем не думая, слабый и несчастный. Но он был слишком молод, чтобы это продолжалось долго, и первой в голову пришла утешительная мысль: пытка оборвалась, даже не успев начаться. Это ли не чудо? Удача его не подвела!

Он сел на кровати и попытался ослабить веревки на запястьях и лодыжках. Но они лишь глубже врезались в тело, и пришлось отказаться от этой затеи. Он сполз на пол и медленно, с трудом обыскал комнату в темноте, но не нашел ничего, что помогло бы освободиться. Ставни были заперты на засовы и висячий замок, дверь оказалась слишком массивной. Фил вернулся на кровать.

Прошло время – он не мог сосчитать часы, – дверь открылась, и появился Михаил с подносом еды в руках, а за ним следом Капалов, который направился к окну и постоял к нему спиной, пока помощник опускал поднос на стол и развязывал Фила.

Капалов указал на стол:

– Простите, что не могу оказать вам большего гостеприимства, пока в моем доме беспорядок. Надеюсь, эти скромные яства не покажутся вам несъедобными.

Фил придвинул стул к столу. Аппетит у него был скверный, но он заставил себя поужинать с показным удовольствием. Потом взял с подноса сигарету, закурил и благодарно улыбнулся.

– Если вы не передумали, – сказал русский, – то сожалею, но придется вам спать связанным. Я вынужден защищать мои интересы вопреки уважению к вам и правилам надлежащего обращения с гостями.

Фил пожал плечами. Еда взбодрила его, и он был слишком молод, чтобы не принять вызов, брошенный его манерным похитителем.

– Я крепкий орешек. Не возражаете, если я разомну ноги?

– Нет-нет! Я хочу, чтобы вам было как можно комфортнее. Походите по комнате, покурите. От этого спаться лучше будет.

Фил вышел из-за стола и стал медленно прохаживаться взад-вперед, прокручивая в голове последние события этой игры. Капалов входил в комнату позади Михаила, держа правую руку в кармане пиджака и ни на миг не выпуская слугу из поля зрения. Если Капалов не может доверять этому человеку, то, вероятно, может Фил. Михаил стоял в дальнем от хозяина конце комнаты, его лицо ничего не выражало.

– Значит, вы все еще упорствуете? – спросил Капа-лов. – Не соглашаетесь на мои условия?

– Я готов выдвинуть свои условия, а на ваши не согласен.

Проходя мимо стола, Фил бросил взгляд на нож, которым резал мясо. Серебряный, не ахти какое оружие, но им можно перерезать веревки. Достигнув стены, пленник повернулся. Сигарета в его губах стала окурком. Фил подошел к столу и взял новую сигарету. Потянувшись за спичками, встал между Капаловым и подносом. Михаил мог видеть каждое движение рук пленника. Нащупав спички, Фил взял нож левой рукой и засунул в рукав. В лице Михаила ничего не изменилось. Фил повернулся с зажженной сигаретой во рту и продолжил расхаживать по комнате, сунув руки в карманы брюк и позволив ножу скользнуть в один из них. Дошел до конца комнаты и начал поворачиваться. Его схватили за локти. Взглядом через плечо Фил уткнулся в бесстрастное лицо Михаила. Тот вытащил из кармана нож, вернул на поднос и снова занял пост у стены.

Капалов одобрительно сказал Михаилу что-то по-русски, а затем обратился к Филу:

– Я не видел, как вы это проделали. Но заметьте, вам нельзя принимать на веру даже нелояльность моих слуг!

Фил почувствовал себя измотанным – у него был расчет на помощь человека со шрамом. Он подошел к кровати, и Михаил его связал. Затем свет выключили, и Фил остался один.

9 Прорыв к свободе

От беспокойного сна, в который погрузился Фил, его пробудил скрежет медленно поворачиваемого в замке ключа. Звук прекратился. Фил ничего не видел. Что-то коснулось подошвы его босой ноги, и он судорожно подскочил, тряхнув кровать.

– Ш-ш-ш!

Его щеки коснулась мягкая, прохладная рука, и он прошептал:

– Ромен?

– Да. Не двигайтесь, я разрежу веревки.

Женские ладони скользнули по его предплечьям, и руки стали свободны. Еще немного возни в темноте, и без пут оказались ноги. Он сразу сел, их лица сблизились в темноте, и Фил без всяких раздумий поцеловал девушку. На мгновение она к нему прильнула. Затем отстранилась на несколько дюймов и сказала:

– Но сейчас мы должны поспешить.

– Конечно, – согласился он. – Что будем делать?

– Спустимся в переднюю и подождем, пока не услышим лай собак на заднем дворе. Михаил позовет их обратно под каким-нибудь предлогом и задержит, пока мы не выйдем со двора.

Она вложила в руку Фила тяжелый револьвер.

– Но разве собак не держат взаперти?

– Нет.

– Вчера вечером были заперты, – настаивал Фил, – иначе я бы не пробрался сюда.

– Вчера – да. Дядя Борис поджидал тебя и держал собак в гараже.

– О! – Значит, Фил сделал то, чего от него и ждали! – Что ж, если Михаил с нами, можно проскользнуть вниз, схватить твоего дядю и покончить со всем этим?

– Нет! Михаил не поможет нам в этом. Даже когда у него на глазах убили брата, он ничего не сделал. Многие поколения его соотечественников были крепостными, рабами, в том числе и дядиными, и ему не хватит смелости пойти против хозяина. Если он и поможет, то исключительно тайком. Если же придется выбирать, он останется с дядей.

– Хорошо, пойдем! – Голые ступни коснулись пола, и Фил рассмеялся. – Я не видел свою обувь с тех пор, как влез в окно. Вот будет весело бегать босиком!

Ромен взяла его за руку и повела к двери. Оба прислушались, но не уловили ни звука. Они прокрались в коридор и направились к лестнице. Электрическая лампочка над ней давала тусклый свет. Они остановились, чтобы Фил взобрался на балюстраду и выкрутил лампочку; ступени погрузились в темноту. У основания лестницы снова пришлось задержаться – Фил и там погасил свет. Затем Ромен повела его к парадному входу.

Где-то позади них отворилась дверь. Что-то прошуршало по полу. И раздался приятный голос Капалова:

– Детишки, вам лучше вернуться в свои комнаты. Если подойдете к двери, то окажетесь в лунном свете, который хлынет в проем. А я предусмотрительно поставил стул в коридоре, так что бесшумно подкрасться ко мне не получится – вы обязательно наткнетесь на стул и дадите мне знать, куда посылать пули. Так что возвращайтесь – у вас просто-напросто нет выбора.

Прижавшись к стене, Фил и Ромен не издали ни звука, но у обоих в сердце зародилась отчаянная надежда. Капалов усмехнулся и уничтожил ее:

– Не стоит рассчитывать на Михаила. Ваш побег никакого значения для него не имеет, но он верил, что вы осуществите месть, которую он, закоренелый крепостной, не в силах взять на себя. Поэтому, надо полагать, он снабдил вас оружием и направил в прихожую. Рассчитывал, что я прибегу на шум и буду застрелен вами. К счастью, я кое-что понимаю в крестьянском мышлении. Когда он вздрогнул и притворился, будто слышит то, чего не улавливает мой чуткий слух, я оглушил его пистолетом и направился сюда, зная, чего ожидать. А теперь я вынужден повторить: вернитесь в свои комнаты.

Фил пригибал девушку к полу, пока она не легла ничком, вплотную к стене. Он вытянулся перед ней, пытаясь пронзить тьму взглядом. Капалов залег где-то поодаль, но к какой стене он жмется? В любой другой комнате его местонахождение выдал бы голос, но в этом узком коридоре сориентироваться невозможно. Звуки просто исходят из темноты.

До них снова донесся велеречивый монолог русского:

– Знаете, мы на грани того, чтобы выставить себя на посмешище. Лежать в темноте – неплохое занятие, но проблема в том, что мы оба чрезвычайно терпеливые существа. Боюсь, как бы это не затянулось до абсурда.

Свободной рукой Фил пошарил по карманам. В жилете нашел несколько монет. Бросил одну; она ударилась о стену и покатилась по полу.

Капалов рассмеялся:

– Я тоже думал об этом, но не так-то просто изобразить звук человека в движении.

Фил выругался под нос:

– Должна же быть какая-то лазейка из этой западни!

Как и говорил Капалов, на выходе из прихожей было слишком светло. Похоже, не имелось других путей, кроме как по лестнице или мимо русского. Если решать дело стрельбой, то нельзя забывать про девушку. Никаких сомнений, что и Капалов выстрелит. Ромен подползла к Филу.

– Если пойдем наверх, – прошептала она, – окажемся в ловушке.

– Ты можешь что-нибудь придумать?

– Нет! – И затем она наивно добавила: – Но здесь, с тобой, мне не страшно. – Она схватила его за руку. – Мне кажется, он ушел. Такое чувство, что здесь больше никого нет, кроме нас.

– Что это может значить?

– Может быть, собаки?

Он подумал о мускулистых телах и слюнявых пастях, которые видел во дворе, и содрогнулся.

– Жди здесь, – велел Фил и бесшумно пополз по коридору.

Казалось, он одолел не менее ста футов, прежде чем его рука коснулась стула, о котором говорил Капалов. Фил осторожно отодвинул стул в сторону и двинулся дальше. Вот пальцы дотронулись до дверного косяка: конец коридора.

Фил шепотом сообщил девушке:

– Он ушел.

Ромен присоединилась к нему.

– Может, покончим с этим? – спросил он.

– Да. Лучше попробуем зайти сзади.

Она взяла его за руку и повела в комнату.

10 «Мои руки будут тверды»

Они сделали три шага в темноту, а затем зажегся свет, и Фил обнаружил, что беспомощен – его руки прижаты к телу мощными ручищами Михаила. Капалов обезоружил пленника и улыбнулся ему.

– У Михаила, которого вы снова видите со мной, крепкая голова, и я опасался, что мой удар успокоил его ненадолго. Можете представить, какой невыгодной была моя позиция в коридоре: вы впереди, а мой ненадежный соотечественник позади. Когда я больше не мог этого выносить, вернулся и привел его в чувство, чтобы снова привлечь на свою сторону.

Михаил отпустил Фила и шагнул назад. Капалов продолжил, весело усмехаясь:

– Вы без труда поймете, мистер Труэкс, что я не могу затягивать эту игру. Еще несколько дней, и я превращусь в развалину. Я человек простодушный, мне не вынести этого безумия. Вы видели, в каком состоянии Ромен. Принимаете мои условия?

Фил поборол отвращение к себе за то, что так легко попался, и решил вернуться к прежней тактике: блефовать, пока не почувствует настоящую боль. Он улыбнулся и покачал головой:

– Боюсь, мы никогда не придем к согласию.

Капалов вздохнул:

– На этот раз я сам займусь священнодействиями, так что не ждите, что их остановит приступ сострадания. Хотя сердце из-за вас обливается кровью, мои руки будут тверды.

Тут заговорила девушка. Ее голос взволнованно дрожал. Мужчины повернулись к ней. Она обращалась к Михаилу по-русски. Ее речь звучала все тише, пока не превратилась в шепот, а затем стала настойчивой, умоляющей. У слуги плотно сжались кулаки от растущего нервного напряжения, спина задеревенела. Взгляд впился в одну точку на противоположной стене. Фил озадаченно глянул на Капалова и увидел, что тот наблюдает за племянницей и слугой, а в глазах пляшут огоньки. Голос девушки продолжал разливаться, и на лице Михаила выступили слезы. Его рот сделался тонкой прямой чертой, и казалось, кожа на суставах кулаков вот-вот лопнет от натуги. Ромен упомянула Сержа, и Фил вдруг понял, что происходит. Это открытый призыв к Михаилу – девушка напоминает ему о смерти брата, доводит его до отчаяния! Глаза здоровяка выпучились, рубец поперек носа превратился в яркую рану – возможно, еще вчера. Мышцы на лбу, челюстях и шее натянулись, как канаты, воздух с шипением вырывался из трепещущих ноздрей. Девушка не умолкала. Фил снова посмотрел на Капалова. У того на лице играла улыбка веселого ожидания. Он с мягким сарказмом произнес несколько слов, но ни девушка, ни Михаил даже не оглянулись. Ее голос звучал теперь монотонным напевом. Огромные кулаки разжались, и по пальцам из проколотых ногтями ладоней потекла кровь. Он медленно повернулся к хозяину. Их взгляды встретились, но лишь на секунду – привычка к рабскому подчинению укоренилась слишком глубоко. Михаил опустил глаза и беспокойно переступил с ноги на ногу.

Девушка не дала ему передышки. Слова потоком срывались с ее губ, а голос внезапно стал высоким и резким. Фил, хоть и не знал русского языка, ощутил, что его пульс бьется в такт ее интонациям. Плечи Михаила медленно поднялись, в уголках рта выступила белая пена. Затем его лицо начисто утратило человеческие черты. Из груди вырвался металлический скрежет. Не поворачиваясь, не глядя, он бросился на человека, убившего его брата. Не было никакого переключения, которое уловил бы глаз. Вот Михаил стоит пошатываясь, глядя в пол выпученными, налитыми кровью глазами. А вот они с Капаловым катятся по полу.

Капалов выстрелил один раз, но Фил не видел, куда угодила пуля. Мужчины катались туда и сюда – Михаил, обезумевший зверь, вслепую пытался вцепиться врагу в горло, а Капалов хладнокровно отбивался, применяя разные приемы. Происходившее так мало его пугало, словно это была игра. Поверх плеча Михаила он встретился взглядом с Филом, и тот скорчил гримасу отвращения. Наконец Капалов высвободился, поднялся на ноги, пнул в лицо поднимающегося противника и скрылся во мгле коридора. Ударом Михаила отбросило назад, но он сразу вскочил и с ревом устремился в погоню.

Фил подобрал оружие, которое выронил Капалов – отобранный у Фила револьвер, – и повернулся к девушке. Она сильно дрожала, закрыв лицо руками. Он встряхнул ее.

– Где телефон?

Она лишь с третьей попытки сумела ответить:

– В соседней комнате.

Фил погладил ее по щеке:

– Позвони в полицию и дождись меня здесь.

Она на мгновение в панике прижалась к нему, затем взяла себя в руки, улыбнулась, показывая свою храбрость, и перешла в соседнюю комнату.

Фил приблизился к двери в коридор и прислушался. Откуда-то с лестницы доносились звуки борьбы и издевательские смешки Капалова. Прогремел выстрел; Михаил взревел. Фил на ощупь добрался до лестницы. Все явственнее раздавались шум борьбы наверху и хриплое дыхание Михаила. Дважды грянул пистолет. Человек покатился по ступенькам. Фил достиг второго этажа и начал подниматься на третий. Катившийся приблизился к нему. По невнятному рычанию Фил узнал Михаила. На верхней площадке захохотал Капалов. Фил напряг ноги, чтобы остановить падение Михаила, затем поднял револьвер и выстрелил наверх в темноту. Оттуда к нему устремились струи оранжевого пламени; щеку обожгла пуля, другие миновали. Лежавший у ног человек схватил его, потянул вниз. Фил кричал Михаилу в ухо, пытался объяснить, что враг наверху, а он нападает на союзника. Но сокрушительные пальцы забирались все выше по груди и вот сомкнулись на горле. Задыхаясь, Фил в отчаянии собрал последние силы, ткнул пистолетом в лицо, которое не видел в темноте, и рванулся прочь. Пальцы соскользнули, снова вцепились в него, выпустили, и Фил, спотыкаясь, двинулся наверх, прочь от того, кто был человеком, но превратился в бешеного зверя, в агонии своей не отличающего друзей от врагов.

Фил достиг верха лестницы, но, не сориентировавшись в потемках, попытался шагнуть на следующую, несуществующую ступеньку, отчего потерял равновесие и рухнул ничком. В этот момент громыхнул пистолет Капалова, обдав Фила крошевом штукатурки. Рядом на лестнице зарычал Михаил. Фил перекатился и прижался к деревянным стенным панелям, чтобы безумец проскочил мимо. Раздались еще два выстрела, но широкая фигура слуги заслонила от Фила все, кроме тусклых сполохов. Звериный рык перерос в рев яростного торжества. Потасовка, стон, такой слабый, что можно принять за вздох, падение тяжелых тел… Тишина.

Фил поднялся на ноги и опасливо двинулся по коридору. Ноги коснулись лежащего тела, под босыми ступнями чавкнуло жидкое, теплое, липкое. Он побрел дальше, открыл первую попавшуюся дверь. Нашел выключатель, щелкнул им. Развернулся и в свете, лившемся из дверного проема, оглядел коридор.

Он закрыл глаза и ощупью направился к лестнице, чтобы спуститься в комнату, где оставил девушку.

11 Предсмертное письмо

Ромен подбежала к нему:

– Лицо в крови! Ты ранен!

– Всего лишь царапина. Я и забыл о ней.

Девушка наклонила его голову и приложила к разорванной щеке носовой платок.

– А они?

– Мертвы. Ты вызвала полицию?

Она сказала «да» и перестала сопротивляться охватившей ее слабости. Со всхлипом упала в его объятия. Фил уложил ее на кушетку и опустился рядом на колени, поглаживая ее руки и успокаивая словами.

Когда Ромен оправилась настолько, что смогла сесть, он спросил скорее для того, чтобы отвлечь от жуткого финала, чем ради удовлетворения собственного любопытства:

– Итак, что все это значит?

По мере того как девушка рассказывала, к ней возвращалось самообладание, а страх отступал. Ее голос окреп, речь зазвучала яснее, на щеки вернулся румянец.

Ее отец русский дворянин, а мать – американка. Мать умерла, когда Ромен была ребенком. Девочку в соответствии с волей матери отправили в Соединенные Штаты, в монастырь. Когда в Европе разразилась война, Ромен, вопреки запрету отца, вернулась в Россию, по-детски надеясь, что будет жить вместе с ним. До его смерти они виделись лишь дважды. Незадолго до революции ей сообщили, что он погиб в бою. Его брат Борис стал ее опекуном и управляющим поместьем. Затем грянула революция. Дядя это предвидел и перевел большую часть состояния девушки – собственных средств у него не имелось – в деньги, которые разместил в английских и французских банках. Когда им пришлось покинуть родину, в их распоряжении оказалось изрядное богатство. В течение нескольких лет они переезжали из города в город, из страны в страну. Дядя испытывал странное беспокойство и старался нигде не задерживаться. Он взял фамилию Капа-лов и убедил девушку поступить так же, хотя причину не объяснил. В конце концов они перебрались в Соединенные Штаты, жили то в одном, то в другом городе, и вот приехали в Берлингейм. С тех пор как они покинули Россию, дядя все больше чурался общества и не одобрял желание Ромен заводить друзей. В США у нее не появилось новых знакомств. Дядя приобрел самый уединенный дом, какой только смог найти в Берлингейме, и поставил тяжелые ставни, прочные двери и засовы. Девушку удивляли перемены в нем, но она не задавала вопросов. С ней дядя всегда держался ласково, был заботлив и щедр. За исключением того, что касалось новых знакомств – хотя и в этом не был категоричен, – он потакал ей в любой прихоти.

Но в прошлый понедельник поздно вечером Ромен обнаружила письмо, которое потом положила в сумочку. Увидела лист бумаги на полу в библиотеке, подняла, чтобы просто положить на стол, с которого, должно быть, его сдуло сквозняком. Взгляд зацепился за слово «убийство», написанное по-русски и жирно подчеркнутое. Она прочла следующие несколько слов, а затем испуганно пробежалась глазами по тексту от начала до конца. Дяде писал кто-то, видимо очень близко знавший его в России, и нахально угрожал, что, если Борис не отдаст обещанные деньги, правда об убийстве его брата будет обнародована.

Это могло означать только одно: Борис, растративший собственные средства, организовал убийство брата, чтобы взять на себя управление поместьем до совершеннолетия ребенка. Потрясенная до глубины души, Ромен пошла в свою комнату, захватив письмо, и бросилась на кровать. Но нужно было что-то предпринять. Обратиться она могла только к одному человеку, к известному адвокату в Лос-Анджелесе, отцу ее совоспитанницы. Ромен взяла все наличные деньги, которые у нее были, вышла из дома, села в свой родстер и отправилась к вокзалу с намерением поехать первым же поездом в Лос-Анджелес. Но она слишком медлила. Дядя хватился письма и, опасаясь худшего, пошел в ее комнату.

Не найдя там Ромен, он спустился вниз как раз в тот момент, когда она отъезжала. Дядя отправил на другой машине вдогонку Михаила и Сержа. Они сумели вернуть беглянку, но сумочка была потеряна в потасовке на Вашингтон-стрит.

Ромен просидела взаперти до того дня, когда ее повезли поговорить с Филом. Дядя дал ей тщательные инструкции, а она слишком боялась его, чтобы пойти на открытое неповиновение, но все же ей хватило смелости уронить кошелек и дать Филу знак. Затем ее вернули в дом и заперли. Она пыталась бежать, но была поймана у окна.

Фил пытался сосредоточиться на ее истории, но пропустил большую его часть, наблюдая за лицом, которому юная жизнестойкость вернула цвет. Красоту глаз подчеркивали залегшие под ними тени.

Когда Ромен закончила, они помолчали. Фил думал о том, как много из рассказанного девушкой он пропустил. Прочистив горло, он сказал:

– Тебе, вероятно, придется задержаться в Берлингейме на день-другой, пока полиция не завершит расследование. Но если дашь мне адрес этого парня, адвоката в Лос-Анджелесе, я пошлю ему телеграмму. Попрошу приехать, если это возможно, и забрать тебя, когда все закончится.

Она растерялась:

– Но сейчас же все в порядке. Мне не придется его беспокоить.

– Он тебе наверняка понадобится. Будет много проблем с приведением в порядок ваших с дядей дел, да и вообще нужен человек, способный о тебе позаботиться.

– Но ведь ты… – Она замолчала и залилась румянцем.

Фил решительно покачал головой.

– Послушай! Я бы… – Он замолчал, снова откашлялся и объяснил: – Мы поступим по-другому. Нужно, чтобы этот адвокат стал твоим законным опекуном. Если этого не сделать, суд может назначить какого-нибудь старого паразита, которому посчастливилось стать другом судьи. И я собираюсь убедить твоего адвоката, что я… что я не совсем уж отпетый. А там посмотрим.

Странная речь для того, чье кредо: «Когда удача с тобой, используй ее!»

Девушка нахмурилась:

– Но…

– Не спорь! У меня нет того, что можно назвать безупречным послужным списком. Хоть я и не совершил ничего ужасного, но и того, что было, достаточно. И вот еще что: у тебя есть деньги, а у меня… Ну, когда карта идет, денег хватает, чтобы не жить впроголодь, а когда не идет… В любом случае там будет видно. Я поговорю с юристом, когда он станет твоим опекуном.

Звонок в дверь не дал девушке ответить. Фил вышел на крыльцо; там ждали четверо полицейских в форме, дубинками отгоняя собак. Фил провел их в комнату, где ждала Ромен, и вкратце дал показания. Седовласый сержант смотрел округлившимися глазами то на девушку, то на парня с окровавленными босыми ступнями, но так ничего и не сказал. Оставив одного человека с Филом и Ромен, он повел остальных наверх. Вернулся через пятнадцать минут.

– Вы вроде сказали, что мертвецы в коридоре?

– Так и есть, – ответил Фил.

Сержант покачал головой:

– Они оба мертвы, это точно, и один лежит в коридоре с полудюжиной пуль в теле. Но другого мы нашли в одной из комнат, жутко изуродованного. Он склонился над письменным столом, и вот что было под рукой.

Он протянул Филу лист почтовой бумаги. Мелким, твердым, ровным почерком среди густых пятен крови было написано:

Моя дорогая Ромен!

Покидая сей мир, я хочу выразить и тебе, и твоему новоявленному защитнику самое сердечное пожелание, чтобы вам сопутствовали радость и счастье.

Сожалею лишь о том, что от твоего наследства осталось так мало – но я всегда был беспечен с деньгами! Рекомендую держаться мистера Труэкса – мне никогда не встречался настолько перспективный молодой человек. И у него есть по меньшей мере триста пятьдесят долларов!

Я мог бы написать еще многое, но силы на исходе, и боюсь, что перо дрогнет. А я, никогда в жизни не выказывавший слабости, слишком уж тщеславен, чтобы покинуть ласковую земную юдоль, оставив прощальное письмо в ненадлежащем виде.

С нежной любовью,

твой дядя Борис.

Назад: Увольнение

Дальше: Зеркала смеются