Часть седьмая. В которой Алиса понемногу осознаёт, почему наша эпоха с ее революциями вдохновляет и пугает разом

Кенгуру достает из архивов толстую папку. Он собрал ее специально, предчувствуя Алисину тревогу. И правда, время, к которому они приближаются, может привести в смятение.

Увидев толщину папки, Алиса морщится. Да тут на несколько часов…

– Выжимку я тебе тоже подготовил, вот краткий обзор, – успокаивает Кенгуру, глядя ласково.

Вместо ответа Алиса крепко целует его в ухо. Кенгуру удается сдержать слезу, а Алиса принимается читать.

Эпоха, в которую мы направляемся, простирается примерно с 1789-го по 1910-е годы. Ее можно назвать эпохой революций, потому что все меняется, во всех сферах, эхом порождая глубокие перемены и в Стране Идей.

Политические революции свергают прежнюю власть и устанавливают на ее месте новый строй. Французская революция кладет конец монархии, строит Республику, провозглашает свободу и равенство граждан, а также всеобщность прав человека. Следом в Европе, в 1830 и 1848 годах, вспыхивают новые восстания, их цель – расширить права рабочих и освободить женщин из-под мужской опеки, а позже – и отменить частную собственность, как в Парижской коммуне в 1871 году. Это движение разрастается во многих странах, принимая разные формы, существующая власть оспаривается, меньшинства желают освободиться и перерисовать границы между народами, перестроить производство и образ жизни.

Одновременно революции в экономике и технике создают новый производственный и общественный порядок. Планета начинает покрываться заводами, сперва в Европе и США, но затем и в остальном мире. Угольные шахты, а позже нефтяные скважины, разрастаясь, придают человеческой деятельности новый размах. Производство автоматизируется, скорость его подскакивает, цены падают. Поезда и пароходы развозят пассажиров и товар между крупными городами, число которых все растет. Постепенно крестьяне идут в рабочие, сам труд меняется, приспособляясь к станкам, к заводскому ритму, к сменам и повторяющимся действиям. Рабочий график, проезд, учреждения – все теперь подчинено строгой дисциплине. Из-за все множащихся предписаний, норм и ограничений мечты о свободе становятся радикальнее: восхваляют уничтожение машин, отказ от всякой власти, царство свободных индивидов.

Научная революция невероятно ускоряет изменения в технике. Открытие законов термодинамики, объясняющих преобразование энергии, позволяет осваивать природные ресурсы в невиданных масштабах. Изучение электромагнитных взаимодействий стараниями Максвелла и Фарадея открывает море практических возможностей, меняя технику до неузнаваемости, на ручные инструменты плотника или сапожника она теперь совсем не похожа. К примеру, рентгеновское излучение перевернет хирургию и врачебную практику в целом.

Революции в искусстве (литература, музыка, живопись) и в эстетике прокатываются по всем видам творчества. Наверное, еще никогда мы не наблюдали, чтобы столько гениев одновременно искали новые пути, столько творцов порывали со старыми установками и изобретали свои миры.

Наконец, эта эпоха, наследие которой по сей день с нами, отмечена также революцией в философии, интеллектуальной и духовной жизни. Стараясь понять происходящее, выработать ориентиры и предвидеть будущее, мыслители изобретают новые идеи, переделывают старые, ставят под сомнение и разрушают прежние рамки мышления.

– Вот с чем осталось тебе ознакомиться, милая Алиса, – подытоживает Кенгуру. – Раздробленность подорвала старые столпы Страны Идей. Теперь я должен показать тебе очаги этого пожара, чтобы ты оценила их мощь и опасность.

Алиса хочет задать вопрос, но Фея ей не дает. Уже пора, время поджимает, – ворчит она.

– Опять Германия! Почему? – спрашивает Алиса, летя вместе с Феей к пункту назначения.

– Потому что новые идеи вызревают именно там, – отвечает Фея. – Если восемнадцатый век был веком французских философов, в частности Монтескье, Кондильяка, Вольтера, Дидро и твоего обожаемого Руссо, то девятнадцатый становится временем немецкой философской мысли – благодаря Канту и его почитателям, Фихте, Шеллингу и многим другим, например Гегелю, чье значение огромно.

– Возражение! – перебивает Алиса хитро. – Прекрасная моя Фея, ты рассказываешь, почему мы летим в Германию, а не почему новые идеи рождаются именно там, а не где-то еще…

– Гегель – именно тот философ, который может ответить на твой вопрос. Он как раз ищет причины, отчего какой-то отдельный народ, язык, цивилизация в определенный момент становятся носителями истории – теми, кто двигает ее вперед, создавая новые формы и способы жизни. Начиная с древних времен это были, к примеру, египтяне, потом греки, потом римляне. В Новое время ими стали итальянцы во времена Возрождения, затем французы, немцы и, наконец, англосаксы. Как будто творческая сила в разные эпохи перелетает с народа на народ.

– Случайным образом? – спрашивает Алиса с интересом.

– Ни в коем случае! Гегель отказывается допускать, что история человечества разворачивается хаотично, как серия бедствий, войн и капризов власть имущих. Он пытается постичь ее всеобщий смысл, стоящую за этой бесконечной чередой событий внутреннюю логику. Это вовсе не “повесть, которую пересказал дурак”, где “много слов и страсти, нет лишь смысла”, как говорит шекспировский Макбет. Гегель старается уловить общее направление движения и внутренний пульс исторического процесса, рассматривая череду цивилизаций, изобретательность народов, религий, архитектурных практик и эстетических форм. Во всем этом выражается эволюция идей и история человеческой мысли.

– Потрясающе! – говорит Алиса.

– Он мечтает выстроить единую философскую систему, которая охватила бы все грани действительности, все творения, все идеи, с учетом их последовательности.

– И ему удалось?

– Нет, потому что план такого масштаба невоплотим, однако он выработал новые инструменты, с которыми можно подойти к истории. Прежде, от Аристотеля до Канта, логика была двоичная: что-то или существует, или нет, число или четное, или нечетное, утверждение верное или ложное… третьего не дано.

Гегель утверждает, что такой рациональности недостаточно, чтобы постичь ход реального мира. По его словам, нужно создать “невозможные построения”, придумать “путь, который идет сам”. Потому что реальность движется вперед благодаря содержащимся в ней внутренним противоречиям. Обстоятельства не бывают стабильными и монолитными. Внутри у них зреет напряжение, и они преобразуются в собственную противоположность под действием своеобразного внутреннего взрыва.

– Не понимаю… – говорит Алиса. – Можешь привести пример?

– Возьмем Францию времен старого режима, затем Революции и, наконец, наполеоновской Империи. Монархию подтачивали противоречия. Непомерные привилегии одних и чудовищная нищета многих и многих других постепенно ослабляли ее. Французская революция – это отрицание старого режима. Она сменяет единоличное правление на власть народа. Вместо привилегий провозглашается равенство всех граждан. Но и Революцию, в свой черед, грызут ее собственные противоречия. Равенство кажется недостаточным, гражданское рвение – не таким рьяным, как следует. Начинается Террор. Революция сжирает сама себя.

Бонапарт захватывает власть и основывает Империю – отрицание Революции, которая была отрицанием монархии. Но это отрицание отрицания – следишь? – не возвращение к разрушенной королевской власти. Этот конечный этап сохраняет что-то от Революции (права гражданина, идеал свободного народа, равенства между всеми). То, что “отменяется”, одновременно и “сохраняется” в новом виде. Такова логика движения.

Логика эта совершенно новая, и последствия ее предвидеть невозможно. Разрушение может оказаться созидательным. Зло может породить добро. Такую невиданную логику Гегель называет диалектикой. На древнегреческом это слово попросту означает диалог. Вспомни Сократа с Платоном: мысль прокладывает себе путь, противопоставляя доводы. Гегель наделяет это понятие более широким смыслом: история продвигается вперед через противоречия событий, войн, идей.

Алиса надеется, что разберется лучше, когда побывает на лекции философа. Но, едва прибыв в Берлин, поражается царящей здесь тишине. Непривычно.

Город в полном безмолвии, на улицах пустынно. Уже несколько месяцев жители не могут оправиться от потрясения. Эпидемия холеры сеет панику. Бедствие началось в Индии, прошло по России, Польше и теперь свирепствует в Германии. Несмотря на достижения медицины, никто не знает, как остановить заразу. Горожане гибнут тысячами. Многие уезжают. Остальные запираются по домам. Театры закрыты, церкви тоже.

Гегель остался в Берлине, но лекции его приостановлены.

На лето он переехал с семьей в пригород, Кройцберг, где ему временно сдали просторный загородный дом в садах Грунов. Эпидемия как будто начинает отступать. Число зараженных сокращается. Открываются некоторые театры. Бдительность ослабевает. Планируется, что осенью университет заработает как обычно.

Гегель в то время – самый почитаемый философ Германии. Он уже лет двенадцать возглавляет философскую кафедру Берлинского университета, а теперь еще назначен ректором. Его лекции по философии права и истории философии сильно влияют на умы. Учеников у него много, причем активных – гегельянцы встречаются почти во всех политических движениях и интеллектуальных кругах.

Хотя начиналось все небыстро. До своей внезапной славы Гегель был воспитателем детей, учителем, редактором небольшой газеты, директором гимназии в Нюрнберге и только потом стал преподавать в университетах – сперва Гейдельбергском, затем Берлинском.

– Если позволишь, – говорит Кенгуру, – он первый великий представитель университетской философии. Среди всех революций тех лет одна часто остается незамеченной, отныне все философы – преподаватели. Никогда прежде такого не было. Разумеется, само преподавание философии, школы и университеты существовали еще с Античности. Однако философы не были сплошь государственными служащими, наемными работниками при университетах. Среди уже знакомых тебе философов Нового времени никто не преподавал – ни Монтень, ни Макиавелли, ни Декарт, ни Спиноза, ни Вольтер, ни твой дорогой Руссо… Это появляется и становится общим местом лишь начиная с Канта. Философия понемногу превращается в профессию, дисциплину с дипломами, учебными программами, профильными кафедрами, периодикой, издателями…

– Это плохо? – спрашивает Алиса.

– Плохо? Нет! Просто времена, очевидно, настали другие. Общий курс, лекционный формат, задания для студентов, курсовые работы, диссертации и так далее – все это перестраивает часть Страны Идей особым образом и… Тсс… идет!

Большая лекционная аудитория уже давно забита студентами. Профессор Гегель поднимается к кафедре, кладет на нее стопку конспектов и продолжает курс лекций по философии истории: о месте и определении свободы и государства. Минуты текут, и монотонный голос понемногу оживает.

В то обычное утро четверга никто не догадывается, что через пять дней их профессор умрет. В субботу он еще будет принимать экзамен. Но холера продолжает бродить по городу. В воскресенье у Гегеля начнутся рвота и спазмы, которые продержатся всю ночь. В понедельник, во второй половине дня, философ абсолютного знания угаснет, сраженный бактерией.

Но идеи его не угаснут. Их ждет долгая посмертная судьба, причем совершенно неожиданная. В числе увлеченных читателей Гегеля будет Карл Маркс, чьи труды послужат коммунистической революции, направленной против капитализма. Он окажет огромное влияние на историю. По крайней мере, на определенное время…