Алиса уже четвертый день пытается прийти в себя. Без толку. Сон пропал. Едва задремлет, как ее будит прежний кошмар. На ее глазах мужчины бьют Гипатию, течет кровь, раздаются злобные крики.

Она знает, что ей самой ничто не грозит. Фея прилетела стрелой, как Супермен, подхватила ее на руки, и они в мгновение ока снова оказались в ракете. Но Алиса дрожит не за свою судьбу, а из-за увиденного – из-за той яростной жажды убить, радости насилия. Она не понимает, откуда такая дикая ненависть.

Фея пытается помочь ей облечь в слова испуг и пережитую травму.

– То, что ты видела, – говорит она, – показывает, как идеи могут довести до полного варварства.

Алиса это понимает. Насилие и фанатизм – она, конечно, слышала про такое, но только смутно, отдаленно. Никогда она не видела зверя так близко, не ощущала дыхания разрушительного безумства.

Она плачет на плече Феи. Кенгуру присел рядом. Мыши – у нее в ногах.

– Я думала, что в христианстве полагается любить ближнего как самого себя. Это вроде как религия любви? А тут монахи убивают женщину, философа, которая просто хотела укрепить то божественное, что в нас есть. Как так вообще?

Фея Возражения в замешательстве. В Алисином вопросе переплелось столько аспектов. Как ответить ясно, не смешав все воедино? Фея разделяет объяснение на части. Да, действительно, христианство проповедует любовь к ближнему и отрицает любое насилие. Но одно дело божественные предписания и совсем другое – человеческая действительность. Убившие Гипатию монахи – фанатики. И не так трудно понять, что вызвало их ярость. В Александрии, как и во всей Римской империи, христиане на протяжении многих поколений подвергались гонениям, причем с вопиющей жестокостью. Из-за веры их хватали, бросали в тюрьмы, пытали, сжигали заживо, отдавали на съедение львам на цирковых аренах. Тысячи христиан погибли как мученики, свидетельствуя о своей вере (латинское слово “мученик”, martyr, происходит от греческого “свидетель”). В эпоху, когда жила Гипатия, ветер начал меняться. Перевес уже не на стороне язычников. Христианство завоевывает умы и среди народа, и во власти, почти повсеместно. Теперь, наоборот, язычников начинают подозревать, порицать, преследовать. И ярость монахов укладывается в этот реваншистский настрой.

– Но ярость подогревают и конкретные обстоятельства. Несколько дней назад разгорелась серьезная ссора между городским патриархом Кириллом и недавно присланным из Рима префектом Орестом. По приказу Ореста одного из монахов схватили и замучили. По слухам, Гипатия активно давала ему советы. Монахи решили, что именно она ответственна за смерть их брата, и решили подкараулить ее.

– Если позволите, – подхватывает Кенгуру, – стечением обстоятельств произошедшее не ограничивается. Все это стало искрой, но огонь от искры вспыхивает лишь благодаря топливу и ветру, который его подхватит. Топливом в нашем случае послужили взаимоотношения между диаметрально противоположными идеями внутри философии и христианской веры. А также страх этих малообразованных людей перед ученой женщиной, которая представляется им повелительницей колдовских, пагубных сил. Они думают, что она ведьма, порождение дьявола, сатаны. В их глазах убить ее – вовсе не что-то плохое. Напротив, это служение воле Бога, избавление земли от угрозы.

– Но это же безумие! – кричит Алиса.

– Очевидно, однако в истории такое безумие встречается повсеместно. Часто тех, кто думает не так, живет не так или верит во что-то не то, считают угрозой. Они становятся врагами, от которых нужно держаться подальше, а по возможности избавляться. Тогда начинаются разговоры, что они и не люди, а вроде насекомых-вредителей, паразиты, отбросы, которым пора на свалку. Избавляться от таких – не преступление. Наоборот, достойный поступок! Поверь Кенгуру: за долгую человеческую историю такая схема повторялась много раз. Сперва другим отказывают в человечности, держат их за низших существ, не совсем людей. А затем убивают во имя абсолютной истины, настолько важной идеи, что их устранение уже и не кошмарный, а славный поступок. Взгляни на тех монахов. Они убеждены, что Гипатия не заслуживает жить, что она – отравляющий все отброс, от которого нужно избавиться, что они и делают во имя веры, вечной жизни и божественной воли. И считают совершенное не гнусным убийством, а святым делом!

Алиса никогда так ясно не видела эту грань мира. Безумное душегубство может считать себя образцом для подражания? Сила идей способна оправдать худшее, освятить убийство! Идеи бывают настолько опасны!

– Мы говорили, что в этой Стране встречаются и опасности, – прибавляет Умная Мышь, – но я не думала, что ты столкнешься с ними так близко.

Умная хочет утешить Алису, обхватить лапками, но понимает, что это невозможно.

Безумная придумывает себе танец и запевает: “Хоть в мозгах моих бардак, против я безумных драк… Бой без замешательства буйному помешательству!”

Алиса пребывает в прострации. И никак не может отогнать преследующие ее картины. Мыши, решившись, заговаривают:

– Мы вот близняшки, я Умная, она Безумная. Знаешь почему? Потому что люди тоже и мудрецы, и психи сразу. И своими идеями делают то лучше, то хуже, то оберегают жизнь, то сеют смерть.

– Я сею смерть? Да ни в жизнь! – возмущается Безумная.

– Я знаю, что у тебя безумства безвредные, – успокаивает ее Умная, – однако бывает, что безумие становится злым, жестоким, кровожадным, как будто разум вдруг решает все уничтожить.

Алиса пытается избавиться от преследующих ее видений. Говорит себе, что все, что она видела, случилось давным-давно. Нравы были жестокие, обстоятельства совсем другие, и Александрия – не обычный город. Пытается отдалить от себя ужас.

Кенгуру не знает, как быть. Он хотел бы, чтобы она признала: зло существует в действительности, где угодно, в любую эпоху. Но должен учитывать, что его подруга пережила травму, потому не стоит ее торопить.

– Знаешь, – заговаривает он, – для Страны Идей Александрия тоже поразительный город. Историки описывают диковинки из ее библиотеки – величайшей в мире, – где преподавали многие философы и ученые. Например, Аммоний Саккас, частично знакомый с индийскими учениями, чьи лекции слушал Плотин, крупный философ, затем преподававший в Риме. Или Филон из еврейской общины Александрии, особенно древней и важной. В своих трудах он старался сблизить иудейское наследие и греческую философскую мысль, делая упор на схожих элементах, а не на различиях. Затем христиане становились все многочисленнее и влиятельнее. В их числе был Климент Александрийский. Он станет одним из отцов церкви.

Замечая недоумение на лице Алисы, Кенгуру уточняет, что так называли ряд мыслителей, разделявших христианскую веру и живших в первые столетия после смерти Христа. Они оспаривали возражения философов против христианского учения и сделали немалый вклад в его укрепление и развитие.

– Нужно понимать, в какой странной ситуации оказались эти мыслители. Большинство из них говорило на греческом, и воспитывались они на философии. Платон, Аристотель и стоики определили их образование, умственное становление и излюбленные цитаты. Но верили они в унаследованную от иудеев Библию, а главное – в Евангелия и утверждали, что Сын Божий, став человеком, принес себя в жертву ради спасения людей. Кажется, что их интеллектуальная база и религиозная вера никак не совместимы. Но они занимались тем, что пытались эту несовместимость преодолеть.

Всеми возможными путями, тысячами способов они силятся совместить два наследия: греческое интеллектуальное и иудео-христианское духовное. К примеру, Климент Александрийский вообще определяет Христа как “варварского философа”.

Звучит удивительно, так что требуются пояснения. Христос, по мнению Климента, философ, потому что говорит истину, несет ответы на наши вопрошания и учит главному, что нужно знать, чтобы жить хорошо. Прибавка “варварский” означает, разумеется, не то, что он был жестоким, а лишь то, что он не был греком. Греки делили все человечество на греков и варваров. Вопреки расхожему пониманию, в этом слове нет никакого презрения. И египтян, и индийцев, к примеру, греки высоко ценили за их знания и образ жизни. Но все равно они были “варварами”, то есть чужестранцами.

В этом смысле иудеи тоже варвары. Климент хочет показать, что истина обитает не в Греции. Греческие философы постоянно спорят, противоречат друг другу, расходятся во взглядах. И, напротив, по его мнению, голоса иудеев и Иисуса согласуются: “Итак, варварская философия, которой мы следуем, является совершенной и истинной”, – пишет он. И в своих главных трудах, которые он назвал “Строматы” – от слова “лоскутное одеяло”, то есть сборники на разные темы, – он говорит именно об истинности христианской веры.

Фея Возражения вмешивается. Она тоже делает скидку на пережитое Алисой потрясение. Однако решает, что лучший способ помочь ей с ним справиться – расширить дискуссию, тем самым сдержав слово и продемонстрировав, чем знания о той эпохе будут полезны для нынешних поступков и понимания, как жить в XXI веке.

– Отголоски перемен, происходящих в эпоху, которую ты сейчас наблюдаешь, заметны и по сей день. Время воспринимается теперь по-другому. Ответы на вопрос “Как жить?” тоже не те, что раньше. Представления о человеческой жизни меняются. И о природе тоже. В политической жизни также идут изменения. Этот растянувшийся на многие века переворот связан с идеей Бога. Она становится центральной для всей последующей эпохи. Античность веками не знала идеи вечного, единого, всемогущего Бога-творца. Кроме иудеев, ни у кого таких представлений не было. Все верили, что существует множество богов и богинь, с особыми и ограниченными возможностями. Когда идея единого Бога начинает распространяться – сначала через христианство, сперва гонимое, а позже торжествующее, а следом через ислам, – это меняет все.

– Потому что все стали верующими? – спрашивает Алиса.

– Не то чтобы все разом! Но потихоньку, из поколения в поколение, все общество изменилось. И это преобразило Страну Идей.

– Так было везде?

– Нет. Китай, Индию и другие цивилизации эти изменения тогда не затронули. Они проявились только в Европе и землях вокруг Средиземного моря, на Ближнем Востоке, однако позже приведут к последствиям мирового масштаба. На самом деле все те века зрел титанический сдвиг. И, чтобы понимать сегодняшний мир, в котором ты живешь, и думать, как в нем поступать, нужно быть в курсе того процесса. Я обрисую тебе его в общих чертах, а Кенгуру, где нужно, дополнит.

Фея сдвигает кресла в круг. Полет проходит стабильно. Мышки, с облегчением сняв шлемы, трут мордочки. Алиса же хочет сперва прояснить один момент.

– В том, что ты сейчас сказала, меня зацепила одна мысль. Идея Бога изменила представления о времени, или как-то так. Можешь объяснить, как именно?

Фея напоминает, что в древних цивилизациях время, как правило, изображали в виде круга. Оно идет циклически, повторяясь. Так что ни истории, ни прогресса по большому счету нет. И правда ведь, что если мы – точка на окружности, то, оставив день позади, на новом витке мы снова с ним встретимся? Все, что проходит, еще вернется. А из этого следует, что Алиса уже задавала этот вопрос и Фея на него уже отвечала, а потом Алиса задаст его снова и Фея снова ответит.

Кенгуру достает карточку:

– У греков Пифагор называет это “мировым годом”. Цикл примерно в десять тысяч лет. А потом все начинается заново… При таком восприятии времени события повторятся не изо дня в день, а на более глобальном временном отрезке.

Фея подчеркивает главное: при таком циклическом взгляде у времени нет ни начала, ни конца. А с идеей Бога время, наоборот, вытягивается в прямую. И действительно, если Бог сотворил мир, получается, что он сотворил все. В том числе и время. А значит, у времени есть начало. Это прямая линия, а не круг. И ни одно мгновение не вернется. Они уходят насовсем. Идея Бога в корне меняет восприятие времени!

– Никогда об этом не задумывалась, – говорит Алиса.

– И не только ты! На самом деле мы этого почти не замечаем. А меж тем это глубочайшее преобразование, ведь если время – это прямая, то история человечества приобретает совсем иной смысл. Когда время циклично, ничто радикально не изменится. Бывают счастливые времена и трудные тоже, дела идут то лучше, то хуже. Затем все бесконечно повторяется. Прогресс стирается и воссоздается вновь, как и все беды. Мир по сути своей всегда один и тот же. И к чему в нем все – такого вопроса даже не возникает.

– К чему? Что ты имеешь в виду?

– Вообще-то две вещи сразу. “К чему?” может одновременно означать “В чем смысл?” (какую идею передает это слово, жест, табличка? Зачем они здесь?), но также и уточнять направление (к чему устремлена стрелка компаса? К чему ведет эта дорога?). Так вот, если время линейно, то и про мир возникают сразу оба вопроса. Первый: в чем смысл мира? Зачем вселенная существует? Что означает ее наличие? Но также и другой вопрос: куда мы идем? Что будет в конце? Однако еще ближе эти две грани сходятся, когда мы начинаем задумываться о человеческой истории: где наше место? Что мы должны делать? В чем роль человеческого рода? И тут же: к чему ведет наше совместное существование? К какой цели нужно стремиться?

– Постой, постой… – перебивает Алиса, оживившись, – это же самое важное! Это мои вопросы!

– Ну разумеется, твои! И потому тебе необходимо знать, какие ответы на них уже давались. Так ты сможешь отсеять ненужное, заодно подобрав то, что уместно, что может тебе послужить… Но дай я закончу с тем, что, вкратце, изменила идея Бога.

Тут Фея объясняет, как все значительные идеи были переосмыслены исходя из идеи Бога. Природа стала восприниматься не как мир, с которым люди сталкиваются без понимания, зачем он нужен, а как божественное творение. Это открывает двери двум главным взглядам на природу, которые прошли через всю историю и до сих пор противопоставляются друг другу в сегодняшних спорах.

Либо мы считаем, что земля в своей совокупности, включая все живое на ней, была создана для человека, чтобы он этим пользовался, повелевал, менял по своему усмотрению, – либо полагаем, напротив, что нужно уважать эти творения, раз они божественны, и наша роль не тиранить их, а защищать.

Алиса вся внимание. Фея продолжает. И объясняет, почему в этической плоскости также произошли глубокие изменения. Прежде прославляли силу: доблестным героем был тот, кто побеждает, силой берет верх. Теперь высшей ценностью наделяются слабые: дети, нищие, больные, жертвы становятся важнее могучих покорителей.

И представления о самих себе также в корне меняются. Прежде боги жили отдельно, вдали от людей, и лишь изредка интересовались их судьбой. Теперь же считается, что каждый может встретиться с Богом в собственном сердце, в собственных мыслях, так же как в глубинах сознания мы уединяемся с самым сокровенным и личным.

Представления о других меняются тоже. Они больше не чужаки или враги, а подобные нам, братья…

– Прости, Фея, – прерывает Алиса, – но на этот раз возражу я! Ты уверена, что все так и сработало? А как же то, что я только что видела? Убийство Гипатии, вся эта жестокость… Какое уж тут братство!

– Я говорю о принципах, об идеалах. На деле же, ты права, все это время войны, насилие, ненависть никуда не деваются, и так по сей день. Однако ключевая разница с предыдущим образом мысли в том, что всех, кто творит жестокость и разрушения, теперь, как считается, настигнет вечная кара. Раз благодаря Богу-творцу существует добро и зло, вечная душа и свободная воля каждого, значит, он может наградить справедливых и наказать вероломных по ту сторону мира. Среди всех новых идей, которые тогда возникли, идеи греха, вечной жизни и Страшного суда сильнее всего перевернули представления о человеческом существовании.

Местами мы встречаем их зачатки и в Античности, но это лишь редкие наброски. Помнишь, Сократ утверждал, что лучше быть жертвой, чем палачом? Не случайно Эразм в XVI веке называет его “святой Сократ”, чтобы подчеркнуть перекличку между его убеждениями и позицией верующих в Бога. Но чего в античной философии нет совсем, так это идеи нравственного Закона, установленного высшей волей, который люди должны соблюдать и за который они в ответе. Когда эти религиозные идеи начинают руководить жизнью все большего числа людей, мы вступаем совсем в другой мир.

Жизнь людей не ограничивается их земными приключениями от рождения до смерти. Она продолжается и после, вечно. Так что у каждого, как считается, есть довольно короткий отрезок времени – несколько десятков лет, – чтобы заслужить или загубить свою вечную жизнь. Страшнее, наверное, ничего быть не может! Вот почему мы оказались в новой вселенной. Ни у греков, ни у римлян не было идеи вечной жизни в счастье или в страданиях, в зависимости от наших поступков. Как не было и идеи, что на человечество возложена особая роль в проекте некоего единого Бога-творца. А из-за всего этого и думать, и жить люди начинают по-другому. Разумеется, сбор урожая, пища, одежда, дома – все это остается плюс-минус как было. Но в умах происходит сдвиг. Теперь все озабочены тем, чего хочет Бог и что из своей воли он раскрыл людям. Начинают задаваться вопросами, как правильнее ему подчиняться или заслужить его прощение, когда совершил ошибку. Эти вопросы заняли центральное место. И стали всплывать постоянно, повсюду, от стран Европы до Ближнего Востока.

Алиса задумывается. Молчит, разглядывает ботинки. Что-то с этим Богом ее смущает. А может, даже и беспокоит. Она не решается задать один вопрос: что такое Бог? Идея? Но идея чего? Существо – но какое? Она прокручивает в голове вопросы, не подбирая для них слов. Однако Фея, как всегда, догадалась.

– Нужно не путать Бога философов, то есть саму его идею, и Бога религий. Философы рассматривают Бога как концепцию, главное свойство которой – беспредельность. Подразумевается, что это высшая, бессмертная Сущность, чистый дух, обладающий безграничным умом, безграничными возможностями и безграничной милостью. Также предполагается, что ему известно все: что было и что будет. С точки зрения религиозных людей, напротив, не идея Бога должна занимать умы, а скорее те тексты, в которых Бог якобы сообщил людям свой Закон, свою волю, свое слово.

На самом деле очень может быть, что Бог – это идея… того, чего идеями не охватить! Мы, людишки, не знаем по-настоящему, что такое чистый дух, безграничный ум, безграничные возможности и безграничная милость. Когда мы пытаемся об этом помыслить, сразу замечаем, как безграничность ускользает от нас. Беспредельный, безликий, безупречный образ Бога превосходит возможности нашего воображения и понимания. Вот почему это парадоксальная, крайняя идея.

Алиса не отступается, она хочет понять, соотносится ли эта идея с действительностью. Или это просто фантазия?

– Никак не узнать! – отвечает Фея. – Вот почему это вопрос веры. Никакой опыт, никакие теоретические выкладки не могут дать однозначного ответа. Бесспорно одно: идея Бога изменила ход истории, потому что это не просто идея! Она связана со всеми прочими идеями, в частности, с самыми ключевыми: идеями любви, жизни, смерти, добра и зла, долга, невинности и вины. И для тебя, интересующейся вопросом “Как жить?”, должно быть очевидно, что ответы на него будут разные – в зависимости от того, веришь ли ты, что Бог существует, установил правила и наблюдает за тем, что ты делаешь, а чего не делаешь, или же полагаешь, что люди сами определяют, какой будет их частная и коллективная жизнь, ни с кем не считаясь.

В душе у Алисы сумбур. Вопросы эти вне ее понимания. То есть они касаются ее напрямую, но все равно вне понимания. Внутри что-то скребет. “Я должна найти ответ, это важно, – и в то же время ответ недостижим. Я должна найти – и не могу. Я должна думать, рассуждать логически – и в то же время уверена, что до ответа не дойти разумом, по крайней мере, одним только разумом. И я не знаю, куда деваться…”

Кенгуру чувствует Алисино смятение.

– Я могу как-то помочь? – спрашивает он.

Она объясняет суть своего замешательства: такое чувство, что перед ней жизненно важный вопрос, который не разрешить рассуждениями.

– Точнее, Алиса, и не скажешь. То, что ты чувствуешь, похоже на переживания почти всех мыслителей с заката Античности до конца Средневековья. Они живут во времена главенства религии, и идея Бога повсюду. В Европе именно церковь ведает образованием и все политические силы – исключительно из христиан. На Востоке ислам неразрывно связан с интеллектуальной, политической и военной жизнью.

Не веровать – такого варианта у человека нет. Но быть философом, ученым, мыслителем – все это сохраняет прежний смысл. Весь вопрос в том, как это может уживаться. Раз Божественные тайны превосходят людское понимание, значит ли это, что нужно лишь верить? Или можно также анализировать, постигать, искать истину путями разума? А вдруг перед нами две истины? Одну Бог поведал нам в своих текстах и слове, а другая открывается силой нашего ума? И равны ли тогда обе истины? Или несовместимы? Или их можно увязать между собой? Эти вопросы занимали множество философов и ученых.

Фея упоминала Отцов церкви. Будучи воспитаны на греческой логике, они пытаются сопоставить ее с христианским откровением. Могу предложить тебе поглядеть, как несколько поколений спустя похожие вопросы объединили исламских мыслителей.