Все еще ошеломленная Алиса уже ничему не удивляется. Как она только что узнала, они с друзьями телепортировались в нынешний Узбекистан. В больницу Бухары, города на Шелковом пути, примерно в двух тысячах километров на северо-восток от Багдада. А эпоха? Ровно 1000 год. Почему?

– Потому что в этом году одному величайшему гению исполнилось двадцать лет. Его зовут Ибн Сина. Или Авиценна, для европейцев. Смотри, слушай и думай…

Потолок такой высокий, что едва различаешь мозаичный орнамент. Снаружи яркое солнце, ревет ветер, но внутри приятно и свет мягкий. Алиса вошла в здание через огромную дверь, сперва миновав просторный двор с галереями. Лицо ее скрывает капюшон – женщинам здесь находиться нельзя, – и стражник в богато расшитом облачении проводит ее в зал ожидания с толстым ковром на полу. Рядом, прямо на ковре, сидят десятка три мужчин разного возраста в пестрых одеждах. Алиса в огромной больнице, и эти врачи пришли со всех окрестных земель, чтобы поучиться у совсем молодого юноши.

Он годится им в сыновья, а некоторым и во внуки. Но все они добирались издалека, чтобы послушать его лекцию. Потому что этот вундеркинд ясно и точно объясняет методы великого греческого врача Гиппократа, а также знает лекарственные средства, разработанные Андромахом, который лечил римского императора Нерона. Еще он подробно разбирает, как Гален, врач при императоре Марке Аврелии, ставил диагнозы и составлял рецепты. Этот гений все прочел и все запомнил. Он умеет упорядочивать, сортировать и сопоставлять огромные груды знаний. Настолько хорошо, что ему официально доверили преподавание… едва ему минуло шестнадцать! Неслыханно.

Когда двери учебного зала – ротонды с очень высоким потолком – раскрываются, Алиса незаметно протискивается вглубь. Врачи садятся на пол по-турецки, на коленях у них дощечки для записей. Юный Ибн Сина, он же Авиценна, говорит стоя, без конспектов, ясным голосом. Он невысокий и очень худой. Алиса поражена, какие у него тонкие черты и какие длинные руки. А еще замечает его бледность и пронзительные темные глаза.

Занятие посвящено “териакам”, лекарственным составам, которые изобрели греки и доработали римляне и рецепты которых встречались на протяжении всей истории медицины.

Кенгуру, оставшийся снаружи, нашептывает Алисе в наушники:

– “Терион” на греческом означает дикого зверя, опасного и вредоносного. Изначально под териаками понимались средства для борьбы с последствиями укуса змеи, ее яда. Но постепенно этим противоядиям стали приписывать все более широкие лечебные свойства. Делались они из нескольких десятков компонентов и стали волшебным снадобьем, якобы исцеляющим от самых разных болезней, а также предупреждающим любой недуг.

Юный лектор объясняет, что териак Андромаха – самый действенный, включающий в себя шестьдесят пять ингредиентов – “эффективен при болезнях печени, селезенки, желудка, почек, включая камни в них, и воспалении кишок. Он замедляет сердцебиение, останавливает кровь…” Затем Ибн-Сина, снова по памяти, перечисляет все шестьдесят пять компонентов, объясняя их свойства и действие.

Изумленная Алиса выскальзывает украдкой из зала и находит Кенгуру возле больничной ограды.

– Мне бы разобраться, – говорит она. – Вот мы где-то среди холмов, вокруг бескрайние равнины, по которым на тысячи километров бредут только караваны верблюдов из Китая в Багдад. Нерон умер много веков назад, Марк Аврелий тоже, как и их врачи. Откуда этот юный ученый знает их труды, да еще пересказывает их на арабском?

– Отличный вопрос! – говорит Кенгуру. – Это долгая история, но перескажу вкратце. После падения Римской империи всюду надолго воцаряются беспорядок и нищета. Целые города брошены на произвол судьбы, долгие путешествия становятся еще труднее и опаснее, библиотеки сожжены или заброшены, многие произведения уничтожены, утрачены… Средневековье уже не помнит античных знаний.

Труды греческих ученых и философов продолжат свой путь в Дамаске, а потом в Багдаде. Почему? После того как возник ислам, несколько войн привели, кроме прочего, к завоеванию арабами Дамаска в 635 году и взятию Александрии в 641-м. В Багдад прибывает огромное количество греческих рукописей. Их кропотливо переводят на арабский сообщества профессионалов в так называемых Домах мудрости. Правящие династии организуют этот огромный переводческий труд, чтобы обогатить познания в арифметике, геометрии, ботанике, астрономии, физике… и медицине. Вот почему молодой Ибн Сина так хорошо знает греческих врачей и их лекарственные средства. Но переводят также и Платона, с которым ты виделась, и Аристотеля, у которого была на лекции про дружбу, и многих других философов, которые окажут большое влияние на арабо-мусульманскую интеллектуальную жизнь.

Возникает важное течение мысли, именуемое “фалсафа”, – арабская калька с греческого слова “философия”. Такой “Исламский ренессанс”, как иногда называют эту эпоху, начинается около 830 года с деятельности Аль-Кинди, который читал и комментировал Аристотеля, ему на смену приходит Аль-Фараби, который также поясняет и продолжает аристотелевскую мысль. Исламские философы не довольствуются переводом и изучением греческих авторов. Они толкуют их, обсуждают, перерабатывают на свой лад.

Ибн Сина (Авиценна), которого ты только что слышала, начал с того, что несколько раз прочел “Метафизику” Аристотеля. И не смог понять. Однако не пал духом. Как ты, возможно, догадалась, его самая жгучая страсть – все узнать, все запомнить, а еще важнее – усвоить все с кристальной ясностью. Он не довольствуется какой-то одной наукой, а старается овладеть ими всеми. И, как ты заметила, он невероятно одарен. Рассказывают, что в десять лет он усвоил всю Евклидову геометрию, наизусть знал Коран и в совершенстве разбирался в основах логики, прочитав философские сочинения Порфирия и труды Птолемея по астрономии. В четырнадцать он залпом, без перерыва на сон, прочел и выучил трактат врача Гиппократа. Конечно, рассказы эти явно преувеличивают, но у него, бесспорно, феноменальный дар! Вот только аристотелевская мысль ему не дается. Точнее, не до конца, недостаточно, по его меркам. Потому что он упрям и никогда не отступает, следуя приписываемой ему поговорке: “Ходи в сандалиях до тех пор, пока мудрость не добудет тебе башмаки”. И вот однажды, на рынке в Бухаре, он находит экземпляр книги Аль-Фараби, которая подсказывает ему путь. Он вновь принимается методично перечитывать “Метафизику”, и наконец все проясняется. И чем дальше, тем больше, тем лучше. Так что со временем он может не только объяснить философскую систему Аристотеля, но и развить ее дальше, предложив новые концепции.

Алиса слушает внимательно.

– Но зачем ты мне все это рассказываешь? – спрашивает она Кенгуру. – Мне важно не то, что случилось в тысячном году! Я не улавливаю, где связь между тем, что меня волнует в современном мире, и Авиценной или Климентом Александрийским.

Кенгуру вздыхает украдкой. Он-то хотел, чтобы это стало ясно. Ему даже показалось на миг, что Алиса ухватила связь. Но нет. Нужно снова объяснять.

– Согласен, христиан и мусульман в те времена не беспокоило глобальное потепление. О биоразнообразии они тоже не заботились, не спорю. И прогресс в сфере искусственного интеллекта их не тревожил… И все же, говоря о них, я хотел подчеркнуть три момента, которые будут тебе полезны.

Во-первых, в эту эпоху наконец зарождается история. Стараясь исполнить волю Господа, верующие рисуют перед собой совсем иной горизонт. Другой мир, вне привычной повседневности, целиком зависящий от поступков людей, ждет, когда его построят. Даже не разделяя веры тех людей, ты можешь заметить, что стремление построить иной мир – это то, что занимает тебя и сегодня.

Во-вторых, с этой встречи религий и философии берут начало споры между разумом и верой. Это тебе тоже должно быть знакомо. Главный вопрос той эпохи: исключают ли друг друга вера и разум или между ними возможен союз? Противоречит ли то, что говорят священные тексты, тому, к чему приводят умозаключения? И этот вопрос до сих пор жив и продолжает порождать сомнения. Чему доверять? Науке или убеждениям? Когда хочешь знать “Как жить?”, невозможно его обойти.

В-третьих, глубокий след тех времен, когда идея Бога была повсеместна и все подчинялось религиям, заметен по сей день, причем сразу в двух отношениях. Некоторые хотят, чтобы подобных ограничений не было впредь никогда, другие же мечтают вновь насадить их. Так что и здесь речь не про далекую древность, а…

– Ля-ля-тополя… ну все! Тревога, всем на борт! Назад в ракету!

Алиса узнает пронзительный писк Безумной Мыши. Сестрички раздобыли себе ковер! Они приземляются, подняв облако пыли, и кричат Кенгуру, Алисе и Фее, чтобы те забирались к ним. Мгновенный взлет. Ветер развевает Алисе волосы, и она молчит. Впервые она скользит по воздуху на ковре-самолете.

Мыши шмыгают.