Часть третья. В которой Алиса понимает, что не только греки славятся идеями

Она что, уснула? Алиса и не заметила, как здесь оказалась. Ни малейшего воспоминания, как она переместилась сюда. Все, что она чувствует, – это сильный зной. Открыв глаза, Алиса понимает причину: она среди пустыни, под палящим солнцем! Докуда хватает глаз, лишь песок и камни, несколько кустиков и кактусы-сабры. Она ищет, чем укрыться от жгучих лучей. Ничего нет! Положив ладони на голову, Алиса озирается, вглядываясь в горизонт.

И вот вдалеке, в ложбине между холмами, она с трудом различает белое пятнышко. Алиса закрывает глаза, выжидает несколько минут, смотрит опять. Да, пятнышко стало больше! Ненамного, но совершенно точно. Кто-то там, на горизонте, идет в ее сторону! Сколько придется ждать, пока он приблизится? Пока она сможет ему помахать?

– Эй….

Кто ее зовет? Никого не видно. Она смотрит по сторонам, прислушивается, наконец решает, что померещилось.

– Эй…

– Кто это?

– Мы! – хором пищат два хорошо знакомых голоска.

– Мышки!.. Где вы? Что-то не вижу вас!

– Внизу! Возле ног! Мы зарылись в песок, а то слишком уж жарко…

У самых носков ботинок Алиса замечает две розовые точки – рыльца сестер-близняшек! Они спасаются от пекла в песке, выставив наружу лишь то, что нужно для дыхания.

– Как вы меня нашли?

– Вопрос неверный! – говорит Безумная Мышь.

– Это мы тебя сюда привели! – уточняет Умная.

– И где мы теперь?

– В Земле обетованной, в гостях у евреев!

Алиса в шоке. Она часто слышала про Ветхий Завет, про Десять заповедей и Пророков. Но никогда не думала, что взаправду окажется в стране древних иудеев. Но именно так и вышло. Белое пятнышко превратилось в мужчину верхом на верблюде. Он закутан в тонкую белую ткань с широкими синими полосами, как на картинках из исторических энциклопедий, которые Алиса когда-то читала. Лица его Алиса не видит, вся голова скрыта тканью. Она машет руками, чтобы он подъехал к ней.

– Мыши, вы знаете, кто это?

– Еврейский купец, который только что встречался с мудрецом, “цадиком” на иврите, – отвечает Умная Мышь. – Мы хотели, чтобы ты поговорила с ним и взглянула на Страну Идей под другим ракурсом.

– Ты знаешь, как его зовут?

– “Я зовусь”, – отвечает Безумная.

– Что, серьезно? – удивляется Алиса.

– Наполовину серьезно, как и всегда с моей сестрицей, – прибавляет Умная Мышь. – На самом деле она имеет в виду, что он не любит называть своего имени, считая, что это ненужно. Однако он уделяет большое внимание словам и будущему, потому что…

– Так, значит, – перебивает Безумная Мышь, – ты лучше меня знаешь, что я хочу сказать? Уму непостижимо…

Но договорить Безумной Мыши не удается. Вдруг поднимается ветер чудовищной силы. За считаные секунды песок засыпает все, включая рыльца Мышек. Алиса садится, спрятав лицо между коленей, и пытается защитить глаза. Песчинки скрипят на зубах, щекочут ноздри, залетают в уши, струятся по спине… Ей хочется позвать на помощь, но если открыть рот, то станет только хуже. Вдруг чья-то сильная рука поднимает ее и стряхивает песок с лица.

В следующий миг она уже в укрытии – трепещущей на ветру походной палатке – с двумя Мышами и тем путником с верблюдом.

– Спасибо! – благодарит его Алиса. – Вы нас спасли! Я так перепугалась, думала, нас погребет под этой песчаной пылью…

– Бояться бессмысленно, – говорит мужчина, – мы – пыль и рано или поздно в пыль возвратимся.

В полутьме Алиса едва различает его полосатое одеяние, однако видит, что лицо у мужчины худое, сухое, а глаза горят. Песчаное облако до того плотное, что кажется, будто стемнело. Их убежище вздрагивает от порывов ветра. Выглядит оно ненадежным, но держится. Если глянуть в защищенную щель, снаружи видно сменяющие друг друга волны песка, движущиеся рывками смутные очертания, и все это под нескончаемый свист. Ничего четкого нет. Все смешалось во что-то грозное и темное.

– Будто тоху ва-боху, – говорит мужчина.

– Что-что? – удивляется Алиса.

– Тоху ва-боху, начало мира, когда ничто еще не было разделено, все перемешано.

Умная Мышь шепчет, подменяя Кенгуру:

– От этого древнееврейского термина происходит, к примеру, французское слово tohu-bohu, которым называют беспорядок, бардак, когда все вверх дном.

Мужчина не слышит Мышь и продолжает объяснять:

– Чтобы жизнь стала возможной, чтобы сплетались союзы, нужно сперва отделить части друг от друга.

– Простите… – говорит Алиса, – что-то я не поняла вашей идеи. Вы не могли бы разъяснить?

– Это очень важная, даже ключевая идея, но сейчас мой черед задавать вопросы. Как много вас должно быть, чтобы образовать союз?

– Как минимум двое!

– Двое отдельных или смешанных вместе?

– Отдельных, я полагаю…

– Верно. Лишь разделение открывает путь к союзам. В этом состоит их первое и необходимое условие. Если бы мы с тобой не были отдельными существами, живущими независимо, мы бы не смогли ни поговорить, ни подружиться, ни прийти к соглашению и заключить договор. Будь мы чем-то смешанным, неразличимым, сумбурным, нам бы ни за что это не удалось!

– Вы хотите сказать, чтобы установить какие угодно отношения, нужно сначала разделиться?

– Именно. Вот почему на иврите мы не говорим “заключить” союз. Про его создание говорится “разбить”…

– Неожиданно!

– Наоборот, закономерно, ты только что сама это признала. Развести, создать зазор, рассечь спутанное, разделить смесь, положить конец всеобщей смуте – вот отправная точка для любых возможных договоренностей. Взгляни на бурю снаружи – ничего не разобрать. Нет ни холмов, ни животных, ни людей. Есть только ветер и мрак. Разве в таком хаосе возможно было бы разговаривать, как мы говорим сейчас с тобой? Нет. Нам потребовалось отгородить себя от этой угрозы, защититься от смуты, разбив палатку. И не одного лишь выживания ради, еще и для разговора, размышления, подготовки будущего.

– Я не уверена, что поняла…

– На самом деле то, что я утверждаю, – просто. Давай объясню получше. Часто самое простое нам сложнее всего осознать. Взгляни еще раз на эту мглу, на плотную бурю вокруг. Все в ней размыто. Не видать ни силуэтов, ни форм, ни одной ясной черты. В этом тоху ва-боху, этом хаосе, ничто не возможно: ни мир, ни мысль, ни действие, ни знание. Почему? В нем ничто не разделено. Что будет, если нас смешать вместе? – спрашивает мужчина.

– Вы не сможете говорить со мной! – отвечает Алиса.

– Совершенно верно, юная странница, совершенно верно! Только потому, что ты – не я, у меня выходит говорить с тобой, а у тебя – меня слушать. Ты начинаешь улавливать, что я пытаюсь объяснить тебе. Для взаимоотношений между людьми необходимо, чтобы они сперва разделились.

– Дайте сообразить… То есть чтобы стать друзьями или врагами, надо сперва быть двумя разными людьми… идея в этом?

– Да, так и есть. Это верно для нас с тобой, но и для всего, что существует, тоже. Взгляни на живых существ: именно из-за того, что люди и звери различны между собой, они могут уважать друг друга. То же касается и отношений между народами: из-за того, что каждый из них существует сам по себе, они могут договориться и сосуществовать мирно.

– Вау… – восклицает Алиса, оценив всю масштабность идеи.

– Этого слова я не знаю, – замечает мужчина.

– Неважно… Скажите лучше, вот это разделение ради объединения – оно для всего нужно?

– Разумеется. И для отношений между людьми и Богом это тем более верно. Именно потому, что Бог отделен от мира, от людей и решительно не похож на то, чем являемся мы, недоступен, неназываем, неописуем, непознаваем… потому-то он и смог заключить союз с нами, евреями, а мы – с ним.

– Вот тут, – говорит Алиса, – я потеряла нить. Про народы я поняла. Им, как и отдельным людям, нужно различаться, чтобы разговаривать друг с другом, приходить к согласию или разногласию, основывать союзы и так далее. Но Бог-то здесь при чем? Получается, чтобы это понять, нужно веровать, считать, что Бог есть, примкнуть к вашей религии?

– Слишком много вопросов ты уместила в одну фразу! Позволь, я отвечу тебе по порядку. “Вера” – не совсем подходящее слово. Для нас важно не верить, а делать. Главное не то, убеждена ли ты в существовании Бога, а то, что ты исполняешь его Закон, делаешь все, что он предписывает. Если откровенно, я не знаю, что скрывается за понятием “Бог”. Это непознаваемая тайна. Но он дал моему народу Закон, и мы должны его блюсти. Вот и все.

– Постойте, нельзя же на этом останавливаться! Откуда этот Закон взялся? Что он предписывает? Почему вы обязаны ему следовать? Почему ваш народ, а не какой-то другой?

– Закон – это слова, переданные Моисею на горе Синай. Мы считаем, что их источник – не человеческой природы. Дело людей – понимать их, толковать и применять как можно лучше. Вот и все. А оспаривать существование тех слов, равно как и обосновывать, – не людское дело. Мы можем спорить об их значении в конкретных случаях. Можем обсуждать, как их следует воплощать в конкретных обстоятельствах. Но мы никогда не рассуждаем ни об их верности, ни о происхождении.

– И что же в том Законе?

– Слышала про Десять заповедей? На иврите мы зовем их просто “Десять изречений”.

– Я слышала! – кричит Безумная Мышь. – И кино смотрела! Пятьдесят шестого года, режиссер Сесил Б. Демилль, а играют Чарлтон Хестон и Юл Бриннер, шикарный фильм!

– А, да, было что-то такое! – припоминает Алиса. – Я в детстве смотрела, но испугалась ран Мессалы после гонки на колесницах.

– Да, Мессала красавчик, но мне Бен-Гур больше нравится, – замечает Безумная Мышь с видом эстетки.

– Заткнись! – шикает на нее Умная. – Заткнись!

– Что-что? – переспрашивает мужчина.

– Это ветер свистит, – смущенно говорит Алиса первое, что приходит в голову.

– Я прочту тебе отрывок из Торы, текста, который передает Закон. Ты поймешь, на каких принципах строится наша жизнь.

Человек достает из сумки папирусный свиток, разворачивает его немного и медленно читает важные для него строки из книги Исход, глава двадцатая, стихи с первого по семнадцатый:

– “И изрек Бог все слова сии, говоря: я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои. Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно. Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его. Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе. Не убивай. Не прелюбодействуй. Не кради. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего”.

Какое-то время слышно лишь, как посвистывает ветер и песок скребет о ткань палатки. Алиса не знает, с чего начать, в голове ее теснится столько вопросов. Наконец она прерывает молчание:

– Этот Бог – он только ваш или всего мира?

– Бог един. Все народы, до нас, поклонялись множеству разных божеств. Все они восхваляли их имена, изображали лица и тела, почитали их статуи. Те боги были идолами. Мы же признаем лишь единого Бога, чьего имени не произносим, чьих статуй не делаем, и не поклоняемся им как идолам. Слова его направлены всем людям, не только нам, евреям. Но… если можно так выразиться, именно на нас пал этот жребий.

– То есть вы этого не выбирали?

– Не особенно. Чужаки, услышав про “избранный народ”, часто понимают это неверно. Они думают, будто евреи считают себя выше других, словно у них есть перед другими привилегии. Но идея в том, что нас избрали, чтобы поручить нам передавать Закон и чтобы мы были за это в ответе. Но это налагает больше обязанностей, чем прав, и не дает никаких привилегий. У нас есть обязанность, как ты слышала, не работать в седьмой день, в Шаббат. Мы должны проводить его, радуясь, что живы, и созерцая, как существует мир. И, как ты слышала, нетрудно заметить, что обязанности, которые налагает на нас Закон, на самом деле адресованы всему человеческому роду: уважать родителей, не обманывать супруга, не красть, не давать ложных свидетельств, не желать того, что не твое… Если бы все люди следовали этим предписаниям, разве не лучше бы жилось на свете? Заповеди касаются не только нас, евреев. Они – обо всем мире, в любые времена, во всех странах, во всех культурах. В них – всеобщая нравственность, а не только “наша”.

– Тогда в чем же ваша особая роль? – спрашивает Алиса.

– Быть стражами Закона, теми, кто передает его, хранит, распространяет. Вот в чем наша особенность, за которую нам часто приходится терпеть ненависть от других. Потому что люди любят падать ниц перед ложными богами, перед кумирами и изображениям, потому что часто пренебрегают красотой мира, потому что забывают, чем обязаны родителям, потому что их раздирают страсти: жажда украсть, соврать, взять силой… Вот почему они быстро начинают ненавидеть тех, кто напоминает, что со всем этим нужно кончать! Они такое терпеть не могут! Поскольку мы стоим за жизнь и справедливость, мы первые в мировой истории полностью запретили детские жертвоприношения. Мысль, что убийством ребенка можно порадовать какого-то бога, – чудовищна!

– И что, такой кошмар правда встречался?

– Во многих древних обществах это было распространенным обычаем. Мы первые его устранили.

– И правильно сделали!

– Ну а знаешь, какие слухи про нас распускали? Будто мы тайно приносим детей в жертву! Веками люди обвиняли нас в тайных детоубийствах, в том, что мы выкрадываем детей из семей, пьем их кровь. На нас возводили напраслину в мерзких рассказах, будто мы жадные, жестокие, безжалостные чудовища и притворщики… И эта ненависть постоянно меняет обличья. Нас обвиняют во всем подряд – и сразу же в обратном. Мы и богачи – и убогие, мы хотим властвовать – и хотим свергнуть всякую власть… Да разве все перечислишь? Конца не видно… и все из-за того, что мы хотим сделать мир нравственнее, людей – единодушнее, а общество – справедливее.

Алиса замечает, что голос собеседника звучит теперь громче и чище. Шум исчез. Вернулся свет. Буря утихла. Купец принимается сворачивать походную палатку, чтобы двинуться дальше.

– Мне придется покинуть тебя, меня ждут. Постарайся не забыть того, что услышала, светлоокая девушка. Запомни совет Моисея, который освободил нас из рабства и вывел к свободе, – избери жизнь!

И, прежде чем Алиса успевает спросить, что значат эти слова, человек быстро удаляется верхом.

– Ну, Мыши, что теперь? – спрашивает Алиса, отряхивая песок с джинсов. – Ничего не понимаю с этими перемещениями. Как я оказалась в пустыне? И зачем вы свели меня с этим человеком, которого так волнуют Бог, Закон и нравственность? Раз вы меня сюда привели, помогайте разобраться.

– Если позволите, давайте подведем итоги…

– О! И ты здесь, мой милый Кенгуру? Признавайся, Кенг, как нас нашел?

Кенгуру не краснеют, однако сердце у Ведоки забилось чаще. “Она сказала «мой милый»! «Милый» – это значит, я ей мил”, – думает он. У тех, кто занимается карточками, отсылками и справками, тоже бывают чувства. Но те, у кого есть чувства, тоже бывают робкими. Взволнованный Кенгуру мямлит:

– Я… я всегда знаю, где… где вас искать. А еще я воды принес. Самое необходимое в пустыне.

Алиса умирает от жажды, потому жадно пьет. Мыши тоже.

– Попить, отдохнуть – и вперед, к Фее! На твои вопросы мы ответим все вместе.

Обессилевшая Алиса засыпает прямо на песке. Открывает глаза она уже в прохладном белом шатре, всюду вентиляторы, бутылки с газировкой – в общем, все, что нужно, чтобы взбодриться. Вся команда, к которой она уже сердечно привязалась, в сборе. Мыши играют в кошки-мышки, Ведока сортирует карточки, Фея Возражения заканчивает туалет.

– Ну что ж, – начинает Алиса, – теперь хотелось бы разобраться, зачем вы привели меня в эту пустыню.

– Все просто, – отвечает Фея, – чтобы ты увидела, как в этой самой пустыне, в среде евреев, начались великие похождения идей, непохожих на те, что были у греков.

– Однако, – возражает Алиса, – со мной же говорили о религии, о Боге, о Библии!

– Ну и? Это что же, не идеи?

– Может быть, но меня все-таки что-то смущает. Ведь это про веру, разве нет?

– А ты подумай как следует, – советует Фея. – Здесь, в Стране Идей, обитают ВСЕ идеи: философские, религиозные, научные, а также политические, творческие, любые. ВСЕ-ПРЕВСЕ! Даже ложные, опасные, преступные. Моя работа – познакомить тебя с основными и помочь их понять. А выбирать ты потом будешь сама. Можешь спрашивать, уточнять, но за тебя отбрасывать мы ничего не будем.

– Ты так и не ответила, зачем привела меня к евреям.

– До сих пор ты бывала у греков, потом у римлян, перенявших и продолживших их идеи. Но кроме греческого с латынью есть и другие языки, другие цивилизации, другие культуры с другими идеями и подходами к тому, как их применять. Мы проведем тебя по ним. И к иудеям ты отправилась, чтобы познакомиться с другой перспективой.

– С другим миром, имеешь в виду?

– Идея единого Бога повлияла не только на религию. По цепочке она вызвала немало перемен в том, как люди воспринимают мир и существование человека, что нашло отклик далеко за пределами еврейской культуры. Идею единого нравственного Закона, налагающего запреты и правила на всех, продолжают перенимать и перерабатывать на протяжении всей истории, а впервые мы видим ее сформулированной у евреев.

– А разве не у греков? – переспрашивает Алиса. – Сократ учит нас анализировать свои мысли, чтобы становиться лучше. Он тоже за благо и справедливость, чтобы правил закон, а не грубая сила. Или я не права?

– Действительно, между тем, что ты слышала у греков, и тем, что говорят иудеи, местами есть сходство. Но есть и различия. Во-первых, иудаизм древнее греческой мысли. За много веков до первых философов античной Греции еврейский народ выработал особую форму мышления, в чем-то схожую с философией, но радикально отличающуюся от нее.

– В чем именно?

– Чтобы ответить, проще всего будет посмотреть, что говорили еврейские мыслители, когда открыли греческих философов. Эпикура ты помнишь?

– Прекрасно помню!

– В иврите благодаря ему появился особый термин, “эпикорос”. Это слово происходит от имени Эпикура, однако означает не только его последователя, эпикурейца, но также любого мыслителя, который думает, будто может самостоятельно понять, как следует жить, и делает вид, что все вопросы человеческого существования решаемы одним только разумом. Евреи могут уважать таких мыслителей, но считают, что они заблуждаются. Чтобы понять, как следует жить, сперва нужен Закон, а потом уже разум, уточняющий, как его применять. Одного разума недостаточно, что бы ни думали эти философы, эти “эпикорсим”. Вот первое различие между мирами греческой и еврейской мысли. Греки считают, что разум всемогущ, что ему по силам в одиночку управиться с идеями и жизнью. Иудеи полагают, что разум очень полезен и даже необходим, но только на вторых ролях, как помощник, ассистент.

– И в этом их отличие?

– Да, но это совсем не мелочь! Конечно, есть и другие различия. Например, в том, как идеи связаны с поступками. Для греков идеи, как правило, постигаются разумом и они должны направлять наши действия. Но в еврейской традиции, напротив, считается, что, именно действуя, мы добываем знания, вырабатываем новые идеи. Нужно сперва что-то делать, чтобы знать, а не сперва узнать, а потом делать. Эти мыслители верят, что мысли строятся из прожитого опыта. Вот почему в деле познания они так доверяют любви. Греки считают, что знания (“софия”) существуют сами по себе, а мы их открываем и любим (“фило”). Евреи мыслят наоборот: именно через любовь мы постигаем. Мы начинаем что-то узнавать только посредством опыта и любви. Понимание – дело не одного лишь ума, но в первую очередь оно движимо сердцем, эмоциями, чувствами. Мы понимаем через поступки, когда что-то делаем с другими, говорим с ними. Идеи – не статичные звезды, не вечно одинаковые бриллианты. Для еврейской мысли это совместное приключение, вечное строительство, история без конца. В итоге идеи неразрывно связаны с человеческими поступками, нынешним временем, нравственным прогрессом, в который мы вкладываемся. Они видятся хрупкими, временными, и их всегда можно улучшать. И в этом ответственность человека: без конца их совершенствовать, чтобы совершенствовать мир…

– Так мир не совершенен? Хотя, как я поняла, его создал Бог…

– Прекрасное возражение, Алиса, честное фейское! Предполагается, что мир испортился. Он разладился, сломался, расшатался. Требуются починка и восстановление. Оглядись! Вопреки тысячелетиям усилий, наш мир все еще жесток, несправедлив, пропитан ненавистью. Род человеческий внушительно развился, открыл немало новых знаний. Придумал науки, разные организации, суды, кучу всего. Но, чтобы зажить на Земле в покое, ему предстоит еще долгий-долгий путь. Мир непостоянен. Он не существует раз и навсегда, один для всех. Его история строится день за днем, всеобщими усилиями. Вот так бы, мне кажется, ответил тебе тот человек, с которым ты виделась в пустыне. И с такой перспективы – всеобщего развития – греки на историю не смотрели. Им казалось, что мир всегда одинаков и от нас не зависит. У иудеев, напротив, есть идея, что мы ответственны за непрерывное, постепенное улучшение мира, с учетом конкретных обстоятельств. Такое внимание к частным случаям – еще одно большое отличие. Греки почти всегда отталкиваются в рассуждениях от общих принципов или общих представлений, не особенно жалуя частности и конкретные случаи. Еврейские мыслители, напротив, считают необходимым всегда находить решения “по мерке” – ответы, учитывающие многообразие обстоятельств. Как ты знаешь, именно так поступают судьи, они применяют закон – безусловно, всеобщий – к безусловно индивидуальным случаям правонарушений и преступлений, так что каждое дело рассматривается отдельно, со всеми нюансами. Так и только так можно вынести оправдательный или обвинительный приговор, а еще точно соразмерить наказание с проступком. Заведомых решений тут быть не может. Результат в разных случаях будет различный, найденный с учетом обстоятельств. Зачастую философским идеям недостает такого внимания к частностям. Концепции философов из-за своей абстрактности грешат излишней косностью, негибкостью. А еще они часто не учитывают смену эпох, потому что их воспринимают как вечные и непреложные истины. Тогда как идеи, развиваясь, напротив, могут строиться и перестраиваться бесконечно, никогда не замирая и не затвердевая насовсем.

– Если позволите…

– Разумеется, мой милый Кенгуру, я вся внимание!

– Из новых идей, которые ты узнала только что, можно составить солидный список! Идея единого Бога, разделение как условие для взаимодействий и объединений, важность Закона, вопрос о ненависти, идея соотношения всеобщего и частного… На каждую из этих тем я как-нибудь охотно подобрал бы тебе целую библиотеку. Но главное, теперь ты видишь, что в Стране Идей не одни только греки и их преемники!

– И это только начало! – подает писк Умная Мышь.

– Ты любишь карри? Специи? Цветочные венки? – беспокоится Безумная Мышь.

– Чтобы увидеть новую грань Страны Идей, – говорит Фея, – мы и правда перенесем тебя в Индию. Будь осторожна, тебя ждет совсем другая вселенная. Но не бойся, мы рядом.

– И мы о тебе позаботимся! – прибавляет, широко улыбаясь, Кенгуру.

“Честное слово, он очень мил”, – думает Алиса. Однако, по ее мнению, улыбающийся кенгуру – не самое прекрасное зрелище…