– Брр, – дрожит Алиса, – как тут холодно!

– Хуже всего переносится влажность, – замечает Фея, – здесь она от реки и из-за постоянных дождей.

– Зачем мы сюда пришли?

– Нанести визит императору!

– Ого… Страной Идей правит император?

– Нет, в Стране Идей нет правителя. Но случается, что человек, правящий огромной империей, по совместительству философ. И он – тот самый случай.

– Как его зовут?

– Марк Аврелий, правитель Римской империи. Он из стоиков.

– И что это значит?

– Потерпи немного. Он согласился нас принять. Пойдем в его палатку.

– Император живет в палатке?

– Уже несколько месяцев, поскольку командует римскими легионами, защищая Империю от народов, которые пытаются ее завоевать. Потому-то мы и здесь. На том берегу, у леса, разбит лагерь противника, его войска пришли с севера. А с этой стороны – римские позиции. Видишь часовых?

– В тех будочках наверху?

– Тише! Не так громко, а то нас заметят!

Фея хмурится, Алиса бурчит что-то под нос, но потом улыбается, как бы молча извиняясь. И не перестает при этом дрожать…

– Если позволите уточнить, – говорит Кенгуру, – мы в сто семьдесят втором году нашей эры, уже несколько лет Римская империя подвергается многочисленным набегам воинственных северных народов. Они называют себя маркоманнами, квадами, наристами, языгами и пришли с территорий, где сегодня расположены Германия, Венгрия, Словакия. Они хотят завоевать земли и обосноваться на них, и это храбрые воины. Империя пытается отстоять свои границы, но успела проиграть несколько сражений, пока император Марк Аврелий не взял все в свои руки. Мы на берегу реки Гранус, которая сегодня называется Грон и протекает в Словакии. Это приток Дуная, пересекающий горные леса. Марк Аврелий командует здесь римскими войсками – таков удел императора. А по ночам записывает свои мысли – удел философа.

– Он как будто не похож на обычных императоров, – замечает Алиса.

– Безусловно, – соглашается Фея. – Первым своим указом он обязал натягивать под акробатами веревочную сеть, чтобы они не гибли, когда падают.

– Класс! – восклицает Алиса.

– И это не все! – прибавляет Кенгуру. – Чтобы не поднимать налоги из-за военных расходов, он месяцами распродавал вещи из своих дворцов: ковры, золотые вазы, драгоценные камни…

– А еще?

– Он не любит бои гладиаторов – жестокое зрелище, которое римляне обожают. Но так как обязан на них присутствовать, то использует это время для чтения, заметок, встреч…

– И?..

– Можно перечислять долго. Он утверждает, что нужно жить в согласии с природой и уважать других.

– Мне уже нравится этот философ-император! – говорит Алиса. – Продолжай, Кенгуру, мне интересно, а…

– Прошу прощения, – перебивает Фея. – Спасибо, Ведока, но достаточно, иначе мы опоздаем. Вы с Мышами остаетесь здесь. Укройтесь вон под тем кустом – и ни звука! Ждите нас, мы вернемся за вами как можно скорее.

– Это еще почему? – спрашивает Умная Мышь.

– На официальный прием с животными нельзя, – сухо отвечает Фея.

– Долой дискриминацию! – цедит сквозь зубки Безумная Мышь.

Но Алиса с Феей уже уходят.

На подступах к римскому лагерю Алису поражает царящий здесь строгий порядок. Все чистое, ровное, как по линеечке. Лес вырубили на широком квадрате земли, потом обнесли лагерь забором и установили деревянные башенки для часовых. Посередине, в окружении стражников, стоящих через каждые два метра, разбит шатер.

– Как будто цирк-шапито, к нам в прошлом году приезжал! – говорит Алиса Фее. – Тут, правда, не такой цветной.

– Это и есть палатка императора!

– Впечатляет… – Алиса разглядывает дворец из тяжелой прочной ткани, защищенный от порывов ветра толстыми кожами.

Навстречу им выходит легионер преторианской гвардии в сверкающих доспехах. Фея протягивает ему свиток. Он разворачивает его, пробегает глазами, затем ведет их к Марку Аврелию.

Внутри просторного шатра, заполненного коврами, креслами, статуэтками, император ходит взад-вперед перед исполинским столом. Жестом он приветствует их и приглашает сесть. Марк Аврелий невысок. Кудрявые волосы с легкой проседью, борода тоже. Алиса отмечает его мягкий взгляд и улыбку, скромную, но выражающую уверенность. В нем чувствуется удивительная простота.

– Слушаю вас, – говорит он без обиняков.

К счастью, пока они брели через холодный лес, Алиса успела подготовить первый вопрос.

– Как можно быть одновременно императором и философом?

– Отчего же нет? Мир – как оркестр. Каждый ведет в нем свою партию и должен стараться сыграть как можно лучше. Один – стражник, другой – конник, третий – кузнец, булочник или сапожник. Важно не наше занятие, а насколько хорошо, с каким старанием, усердием, терпеливостью мы делаем свое дело. Мне выпала роль управлять. Это полезно и даже необходимо. И важно не мое честолюбие или слава, а то, чтобы Империя работала исправно, законы соблюдались, границы оставались прочны.

Я не выбирал этой роли. Но решил, что буду играть ее насколько могу хорошо. Мы не отвечаем за свое рождение, семью, образование. Но можем выбирать, как всем этим распорядиться.

Минуту Марк Аврелий молчит, продолжая ходить взад-вперед, потом заговаривает снова:

– Я отыгрываю партию императора, но не забываю, что это лишь малая часть мирового единства. Мир упорядочен, закономерен, и у всего в нем свое место. Вот почему никто не должен считать себя выше других. Роль императора налагает на меня обязанности – следить за налогами, поддерживать порядок, укреплять правосудие, вести войны, когда необходимо. Но эта роль не дает мне права тратить деньги без оглядки или жить в безумной роскоши. Оглядись: ни одна вещь здесь не принадлежит мне. Сплю я рядом, на походной кровати, как все мои солдаты. Ем мало и по ночам пишу вот за тем столом.

– Могу ли я спросить, что именно вы пишете?

– Разумеется. Я записываю мысли, для себя. С тех пор как заинтересовался философией, я понял, что нужно ежедневно заниматься.

– Заниматься чем?

– Проверкой, действительно ли ты прожил день согласно избранным принципам. А иначе это все баловство. Каждую ночь я допрашиваю себя, правильно ли все понял, рассудил, сказал? Не поддался ли впечатлениям или влиянию? Не уступил ли злости или презрению? Сумел ли избежать ошибок и тщеславия? Не допустил ли несправедливости, пусть и ненамеренно, пусть и по незнанию?

Алиса в задумчивости. И в восхищении тоже. Она и не подозревала, что человек настолько высокого положения может так беспристрастно и дотошно следить за собственным поведением. Ей казалось, что император всегда убежден в своей правоте. Слова Марка Аврелия открывают ей совсем другого человека, который стремится вести себя как можно лучше. Ради чего? Своей философии? Вот что Алисе хочется понять.

– Я не знаю, как правильно сформулировать вопрос. Но мне интересно, что вас сподвигает так себя расспрашивать?

– Лучшая наша часть, та, что и должна управлять человеком, то есть разум. Разум позволяет мне увидеть свое место в миропорядке, задавать себе вопросы и находить верные ответы. Это руководящее начало – единственная самовластная часть нашего сознания.

– В каком смысле?

– В этом мире события вне нашей власти. За жизнь мне неоднократно выпадала удача: хорошие родители, хорошие учителя, прекрасные дети. Мне также досталось немало испытаний: я видел смерть друзей, вел битвы, терпел поражения, боролся с чумой… и ничто из этого от меня не зависело. Единственное, что в моей власти, – отношение к этим событиям. Благодаря разуму я могу находить ориентир среди любых случайностей и неопределенностей. Душа, ведомая таким руководящим началом, становится твердыней. Никакие внешние обстоятельства не могут ее покорить. Даже будучи брошен в темницу, в голове своей я останусь свободным. Пытка, возможно, постаралась бы сломить меня, но против той свободы и она бессильна…

Чтобы жить в свободе, нужно сперва понять, что ни удовольствие, ни боль не имеют значения. Главное – действовать разумно и верно. Лишь одно это и ведет к счастью. Сбереги эту мысль, юная странница, чтобы она направила тебя к мудрости!

– Можно задать вам последний вопрос? – спрашивает Алиса скромно.

– Разумеется, если мне под силу на него ответить.

– Я слышала, что вы советуете жить согласно природе. Однако разум, о котором вы говорили, часто решает что-то вопреки природе… Мне интересно, как вы примиряете одно с другим.

– Очень просто. Разум и природа не противоположны друг другу. Зверей в их поступках направляют инстинкты. Природа предписывает пауку плести паутину, пчелам – делать соты для меда, а также множество других занятий для каждого вида. Эти живые существа не задаются вопросом, что они делают. Анализ недоступен им, потому что у них нет разума. Люди же, как вид, напротив, от природы наделены разумом. И, пользуясь им, они таким образом следуют природе. А те из людей, кто действует, повинуясь порывам или же не задумываясь, по инерции, природе не следуют! Лишь мудрый, здравомыслящий человек живет по природе – именно потому, что мыслит. Теперь же я вынужден вас оставить, меня ждут солдаты.

К выходу Алису с Феей провожает тот же сияющий легионер, который их встречал. Алиса в задумчивости. Ее увлекла эта мысль про природу и разум. Она всегда думала, что человеческий разум опасен для природы, в большей или меньшей степени. Мы разоряем планету разными выработками, рудниками и скважинами, изобретая для этого, посредством разума, все более производительные приспособления. Обнаружить, что разум у нас от природы, – это сбивает с толку…

Фея с Алисой ускоряют шаг, пробираясь к опушке. Хоть бы с Мышками и Кенгуру все было в порядке! Как только стража уже не может их видеть, Алиса с Феей переходят на бег. Вскоре показывается куст-укрытие. Все мирно спят. Мыши пристроились в сумке у Кенгуру, для тепла. Сам он зарылся в ворох карточек.

– Эгей! – зовет Фея. – Пора в путь! И без разговоров, а не то у нас могут быть большие проблемы…

Фея достает Мышей из сумки Кенгуру, трясет, чтобы проснулись, потом запихивает карточки на место – и вперед!

Вся компания молча бредет под прикрытием папоротников. Какое-то время спустя они наконец могут передвигаться, не привлекая внимания. Мыши, Умная и Безумная, слегка светятся в темноте – чтобы их было виднее. За ними остаются красивейшие мерцающие облачка. Алиса, не сдержавшись, смеется. Вот волшебницы-сестрицы!

Алиса проворно бросается за ними, чтобы не потерять из виду. Кенгуру скачет большими прыжками на задних лапах. Фея, начав задыхаться из-за лишнего веса, решает не церемониться и скользит над деревьями параллельно земле.

“Удобно быть феей”, – думает Алиса, у которой в боку уже колет.

Заметив ее мысль, Фея стрелой пикирует вниз и закидывает Алису себе на спину. Они рассекают горный воздух, следуя за мерцающим шлейфом от Мышек.

Немного погодя все приземляются в просторном подземном убежище, светлом и удобном, – Алиса тут же замечает стол, заставленный фруктами, пирогами и разноцветными бутылками.

– Где мы? – спрашивает она.

– Опять двадцать пять! Какая разница? – отвечает Умная Мышь.

– Где мы ни есть, здесь можно поесть… – напевает Безумная.

– Главное, Алиса, – подхватывает Фея, – что мы в безопасности. И ты можешь подкрепиться и отдохнуть. А остальное наша забота. Понимаешь? Наша!

Алисе ее тон не нравится. Но она решает промолчать. К тому же пироги так соблазнительно пахнут. Алиса слишком хочет есть и пить, чтобы устоять при виде такого стола. Она кладет себе на тарелку два заварных пирожных со сливочным кремом, шоколадный мусс, клубничный пирог, ванильный пломбир, малиновый джем, наливает большой стакан лимонада, добавив мятного сиропа, и уходит в уголок, чтобы ее не тревожили.

Едва успев покончить с мороженым, муссом и пирожными, Алиса тут же засыпает от усталости прямо на полу.

– Мы что, оставим ее спать здесь? – спрашивает Безумная Мышь.

– Да. Бедняжка, у нее совсем силы кончились, – отвечает Фея. – Пойду подсуну ей подушку под голову и закутаю в одеяло как следует. И пусть себе видит сны о Марке Аврелии или о ком пожелает. А что дальше, решим завтра.

– Если позволите, я все-таки должен ей сообщить одно уточнение, – робко говорит Ведока.

– Про что? – спрашивает Фея.

– Про все, что она видела.

– Ну конечно! И ты ради этого станешь ее будить?

– Э-э… нет. Разумеется, нет.

– Ну так убирай свои карточки и тоже ступай спать. А то у тебя морда как у старого кенгуру! – И Фея командует зычным голосом:

– Все по койкам! Завтра видно будет!

Долгую ночь спустя Алиса просыпается, полная сил. Комната, где она оказалась, простая, но уютная. Какое счастье быть в тепле, покое и сухости! “Эпикур был прав, – думает Алиса. – Когда нет неудобств и ничто не беспокоит, все гораздо лучше!”

И все же ей немного хочется есть. И даже не немного. В щель под дверью просачивается запах горячих блинов, щекоча ей ноздри, как в старых мультиках. Она натягивает джинсы и спускается в главный зал. Большой стол заставлен хлопьями, вареньем и тем, на что его можно намазывать. Все как она любит!

– Что, даже “доброе утро” не скажешь? – ворчит Фея по-доброму.

– Так есть хочется! – отвечает Алиса, жуя и подкладывая себе еще.

– Ну хватит! – вдруг командует Фея. – Пора подвести итоги. Что ты, Алиса, думаешь о последней встрече?

– Я в сомнениях. С одной стороны, Марк Аврелий очень внимательный, приятный. С ним легко говорить откровенно. И то, что он сказал про свободу мудрых, правда очень интересно. Но, с другой стороны, я не понимаю, как он может утверждать, что нужно и к удовольствию, и к боли относиться безразлично.

– Если позволите…

– Давай, Кенгуру! – подбадривает Алиса.

– Ты наверняка обратила внимание, что Марк Аврелий мыслит совсем иначе, чем Эпикур. Для Эпикура, как помнишь, и плохое и хорошее заключено в чувствах: удовольствие – благо, а боль – зло. Для Марка Аврелия боль и удовольствие не отличаются друг от друга, потому что благо – лишь в добродетели, то есть в ясном понимании вещей и верных действиях. Вот главное различие между их школами.

– У Эпикура – эпикурейство…

– Да, эта школа носит его имя, потому что он – основатель, и все ученики развивают его идеи.

– А школа Марка Аврелия – маркаврелианство?

– Нет-нет-нет. Это стоицизм. Название произошло от слова “стоя”, что значит по-гречески “портик”. Потому что именно в “Стоя Пойкиле”, или “Расписанном портике”, на афинской агоре встречался с учениками основатель той школы Зенон Китийский. На самом деле стоическая мысль на четыреста с лишним лет старше Марка Аврелия. Она сперва развивалась в Греции и лишь потом была подхвачена римлянами. Первые стоики были современниками Эпикура, и их идеи передавались из поколения в поколение. В римском мире их обобщил в своем знаменитом “Руководстве” Эпиктет, бывший раб и вольноотпущенник. Его труд как раз отвечает на твой недавний вопрос: как можно быть безразличным к боли и удовольствию? На первый взгляд понять это трудно…

– Да, – говорит Алиса, – потому что никто не хочет страдать. Все хотят испытывать приятное.

– Эпиктет ответит тебе, что думают об этом стоики. Они знают, что никто не хочет страдать, что каждый предпочтет удовольствие, как ты сейчас заметила. Но нужно отделять, считает Эпиктет, “то, что от нас зависит” от “того, что не зависит”. Даже если ты сделала все, чтобы путешествие прошло безопасно – выбрала надежный корабль, опытного капитана, верный маршрут, – ты не застрахована от бури или несчастного случая. Даже если ты изо всех сил стараешься быть здоровой, ты не защищена от вируса или внезапной болезни. На самом деле нет ничего, что было бы полностью в нашей власти… кроме…

– Марк Аврелий объяснял, – перебивает Алиса. – В нашей власти то, как мы ко всему относимся.

– Браво, какое цепкое ухо! Да, Марк Аврелий читал Эпиктета и, как и он, считает, что возможность определять свое отношение к происходящему всегда остается в нашей власти. Во время бури я могу дрожать от страха, а могу смотреть ей в лицо, с болезнью все так же. Каждый раз мое отношение зависит лишь от меня.

– И это точно так? – спрашивает Алиса.

– Разумеется, нет! – восклицает Фея Возражения. – Стоики думают, что могут выдержать все! Боль, эмоции – это не про них! Они думают, что можно прожить, окопавшись в мысленной твердыне, и тогда ни страх, ни грусть, ни злость тебя не захлестнет… Им можно возразить, что это заблуждение!

– Моя задача – объяснять, а не возражать, – обиженно парирует Кенгуру. – Я обозначаю идеи каждого, а не спорю с ними.

– Но как можно их понять, не оспаривая? – огрызается раскрасневшаяся Фея.

Алиса понимает, что назревают неприятности… И прерывает их:

– Друзья! Сейчас не время для споров! Лучше займемся этим прекрасным столом. Я, например, еще бы поела.

– Только без излишеств, а то потом поплатишься! Помни, что Эпикур говорил! – замечает Кенгуру, приступая к стопке блинов.

– Ешь, пока не похудел, выбирая свой удел: сто блинов – вот мой предел, – напевает Безумная Мышь.

– А я, – говорит Умная Мышь, – буду как стоики. Немного сыра, и все. Вот так, стоически.

После того как все подкрепились, Фея прокашливается и торжественно встает, как будто сейчас выступит с официальной речью.

– Дорогая Алиса, все, что ты видела до сих пор, – лишь малая часть Страны Идей. Однако идеи философов, с которыми ты встретилась, живут в веках. За долгую мировую историю их учения не раз подхватывались и передавались дальше. И образы мысли и жизни, которые они воплощают, существуют по сей день. На этом я хотела бы сделать акцент и надеюсь, что Кенгуру меня в этом поддержит.

– И мы тоже! – хором кричат Мыши.

– И вы тоже, – вздыхает Фея, устав от их пронзительных голосков. – Начнем с эпикурейства. Оно не кануло в Лету со смертью Эпикура.

– Даже напротив, если позволите, – подхватывает Ведока, – за последующие поколения учение Эпикура широко распространилось. В Греции многие объявляли себя последователями его идей и образа жизни. У римлян это поэт Лукреций, живший на заре нашей эры и написавший философскую поэму “О природе вещей”. В ней стихами изложено учение Эпикура с целью донести его до читающих масс. Впоследствии его идеи вновь открыло Возрождение и, в частности, Монтень, с которым ты тоже еще встретишься. Новое развитие они получают в Европе в XVIII веке, в эпоху Просвещения, когда многие философы выступают против религии, перенимая доводы Эпикура. И даже сегодня есть философы, относящие себя к эпикурейству, не утратившему ни обоснованности, ни силы.

– Хорошо сказал! Все как есть показал! – поют в один голос Мыши.

– Спасибо, милый Кенг, – говорит Алиса, допивая яблочный сок. – А как дела у стоиков?

– Я уже рассказывал про истоки этой школы в Греции, затем в Риме, где был Эпиктет, но еще и Цицерон, римский оратор и писатель, который активно интересовался философией и, в частности, идеями стоиков. Есть еще один великий стоик, которого мы не упоминали, – Сенека, воспитатель императора Нерона. Он писал на латыни и обнародовал много очень понятных трактатов, где идеи стоиков объясняются на примерах, в их числе, скажем, “О кратковременности жизни”. И еще он написал “Нравственные письма к Луцилию”, адресованные некоему другу, которого он шаг за шагом ведет к мудрости и философскому образу жизни. А своей смертью Сенека на деле доказал верность принципам стоицизма.

– Давай рассказывай, господин Всезнайка, – не терпится Алисе.

– Император Нерон, кровавый диктатор, задумал избавиться от Сенеки. Философ решил, что лучше умертвит себя сам, чем его зарежут солдаты. Он вскрыл себе вены, но кровь бежала слишком медленно, тогда он выпил яд, но и яд не подействовал сразу. Он умирал много часов, в конце концов лег в теплую ванну, чтобы ускорить действие яда и кровотечение, и все это время успокаивал жену, объясняя, что смерть не трагедия, говорил с домочадцами и слугами, чтобы те не плакали и ни о чем не жалели.

– Ух… – выдыхает Алиса.

– Вот-вот, – продолжает Ведока. – Это и есть “твердыня души” у стоиков: воля мудреца сильнее всех страхов и эмоций. Не зря “смерть Сенеки” стала сюжетом для многих картин.

– В Древнем Риме?

– Нет, в классической живописи XVII–XVIII веков. Потому что стоицизм тоже продолжал свой путь в истории западного мира. Христианская культура переняла некоторые идеи стоиков. По сути, главные темы их философии были почти всегда на виду. И до сих пор есть те, кто пытается жить по заветам стоицизма, беря пример с Сенеки или Марка Аврелия.

– И у них выходит?

– Они стараются… как старался и сам Марк Аврелий, вовсе не утверждая, что ему удается. Обрести мудрость – это идеал. Подчинить эмоции, действовать исходя лишь из блага, не давать волю гневу, относиться к своей судьбе безразлично… все это нелегко! Стоики и сами охотно признавали, что среди людей, возможно, никто и не достиг мудрости. Но это вовсе не мешало им изо всех сил стремиться к ней! Как видишь, те философские школы никуда не исчезли.

– А киники, бунтари вроде Диогена, все еще существуют?

– В течение многих веков после смерти у него будут находиться ученики. Отсылки к Диогену встречаются в классической живописи, в рассказах и баснях, но его образ взял верх над идеями, которые подхватывались и развивались гораздо реже. С киниками можно найти перекличку в некоторых движениях XX–XXI веков. Я имею в виду битников шестидесятых или, скажем, контркультуру восьмидесятых.

– Все, конец? – слышится мышиный писк.

– Чему конец? – не понимает Кенгуру.

– Твоей обзорной лекции. Тошнит уже от этих философских школ. Все они там какие-то чокнутые, правда? – пищит, конечно же, Безумная Мышь.

– Она права, – замечает Умная Мышь, – я бы тоже не отказалась размяться немного. Она, конечно, сказала это по-своему, но, в сущности, она права.

– Что значит это твое “по-своему”? Ишь, контролерша нашлась.

– Ты вечно мелешь вздор! – кричит Умная на Безумную. – Лучше думай, что говоришь. Мудрые – они не чокнутые, а чокнутые – не мудрые.

– Разве это не одно? Разве всем не все равно? – парирует Безумная, раздражаясь.

– Мудрые поступают во благо, даже если кажутся глупцам безумцами. А безумцы поступают плохо, даже если и завораживают глупцов, – отвечает Умная пронзительно.

– Так это все одно и то же. Ты думаешь, это разные вещи. А вот я сомневаюсь. Все просто вбили это себе в голову!

– Что с ней? – спрашивает Алиса.

– Решила устроить острый приступ скептицизма! – отвечает Кенгуру.

– Какой приступ? – не понимает Алиса.

– Скептицизма, от греческого “скепто”, “сомневаюсь”. У скептиков своя школа, о которой мы пока не говорили. Ее основал философ Пиррон, так что иногда учение скептиков еще называют “пирронизмом”.

– И в чем их главная идея?

– В том, что истины мы не знаем. По их мнению, все наши знания неточны, ненадежны и относиться к ним нужно с подозрением. Нам кажется, объясняют они, будто существуют различия, противоположные понятия, противоречия, однако, возможно, все это лишь видимость, и средств узнать наверняка у нас нет. Так что нужно не торопиться с оценками. И больше не называть ничего ни верным, ни ложным.

– А как они тогда решают, что делать? Мне кажется, трудно понять, как быть, если ничего правильного больше нет!

– Прекрасно подмечено, Алиса! У скептиков всегда проблемы с тем, как поступать. Например, рассказывают, что Пиррон не пришел на помощь своему учителю, когда тот упал в яму, потому что не мог знать наверняка, нужно ему помогать или нет. “Одно не вернее другого” – вот квинтэссенция скептического подхода. Настолько же да, насколько и нет. Столь же хорошо, сколь и плохо. Насколько приятно, настолько и противно… Тот же Пиррон безо всякого отвращения мыл свинарник. Потому что удовольствия в этом столько же, сколько мерзости!

– Психи, психи, психи, – напевает Безумная Мышь, – говорю же.

– Если позволишь, дорогая Мышь, настолько же психи, насколько и хитрецы, – продолжает Кенгуру. – На самом деле у скептической традиции тоже есть свой путь к безмятежности. Если мы убеждены, что истинное знание недоступно, мы больше и не терзаемся на этот счет. И в итоге освобождаемся от забот об истине и одержимости знаниями.

– Возражаю! – говорит Фея. – Отказываясь от поисков истины, перестаешь быть настоящим философом.

– Погодите, – останавливает их Алиса, – вы слишком гоните… Что ты, Фея, имеешь в виду?

– Простую вещь. Философия, как ты помнишь от Сократа и прочих – это прежде всего поиск истинного. Если отказаться от этого рубежа на горизонте, говоря, что он недостижим, то нельзя всерьез называться философом.

– Если позволите, для этого все же есть решение, – встревает Ведока. – Разумеется, скептики довольно быстро столкнулись с возражением Феи. И даже хуже, потому что им указывали на куда более серьезное противоречие: говорить, что истина недостижима, значит формулировать и утверждать это как… истину. “Верно то, что ничто не верно”… “Ничто не верно”, кроме фразы “Ничто не верно”… Порочный круг!

– Вот видишь, – замечает Фея, – ты говорил про решение, а его нет!

– Если позволите, выход все же есть. Конечно, если быть чуть менее радикальным в утверждениях. Такие противоречия возникают, только когда мы доводим скептицизм до предела. Но это необязательно. Один из величайших философов-скептиков Секст Эмпирик был врачом, и хорошим врачом. Ты же не думаешь, что он лечил, полагая, будто лекарство не полезнее яда, а яд не вреднее лекарства? Будучи скептиком, он считал, что мы не знаем конечной причины вещей, но действовал во благо пациентов, исходя из врачебного опыта. Его скептицизм вел к тому, чтобы критиковать излишнюю убежденность “тех, кто знает”. Вот в чем главный интерес скептицизма. Как заметили философы вроде Монтеня в XVI веке, Дэвида Юма в XVII и Бертрана Рассела в XX, скептицизм помогает сохранять критичность ума, способность сомневаться. Всякий раз, когда философы и ученые становятся слишком самоуверенными, скептики напоминают им о должной скромности и не дают свалиться в догматизм и авторитаризм. Главное – это относиться ко всему с сомнением.

– Отлично сказано, Ведока! – подытоживает Фея. – Мне нравится, как ты сказал – “относиться”. В конечном счете все школы мудрости вырабатывают у тех, кто к ним принадлежит, определенный и неизменный способ отношения к жизни. И отношение это значит гораздо больше доктрин и предписаний. Эпикурейцы стремятся ко всему относиться расслабленно, устранив все, что напрягает, стоики относятся к миру и своей участи с принятием, киники разрывают всякие отношения с обществом и его нормами, а скептики относятся ко всему безразлично. Так что, подытоживая, я бы сказала…

Тишина. Темнота. Звук и картинка пропали. Фея исчезла. Остальные тоже. И Алиса следом. Она только и успела подумать, как все это странно. А дальше – ничего.