Глава 30. Возвращение Навального
Москва, сентябрь — февраль 2021
Самая страшная песня «Металлики», One, написана от лица солдата, который после ранения оказывается в госпитале, лишенный зрения, слуха, конечностей, а главное, запертый внутри своего тела.
Darkness imprisoning me
All that I see
Absolute horror
I cannot live
I cannot die
Trapped in myself
Body my holding cell
На концертах люди вокруг прыгают и подпевают, когда Джеймс Хэтфилд заводит первый куплет, а мне становится хуже — и не только из-за интро со звуками выстрелов. Я слышу в тексте напоминание о том, что хорошо знакомый мне человек испытывал что-то похожее.
Весь сентябрь Алексей Навальный провел в немецкой клинике. Поначалу о его состоянии становилось известно лишь из скупых и редких пресс-релизов, но к концу месяца он начал диктовать посты о пережитом на больничной койке:
«Я не узнавал людей и не понимал, как разговаривать. Каждое утро ко мне приходил доктор и говорил: Алексей, я принес доску, давайте придумаем, какое на ней написать слово. Это приводило меня в отчаяние, потому что хоть я уже и понимал в целом, что хочет доктор, но не понимал, где брать слова. В каком месте головы они возникают? Где найти слово и как сделать так, чтобы оно что-то означало?»
Каждый страшный рассказ приносил и хорошие новости. Первый снимок в палате — «Вчера смог целый день дышать сам»; первая фотография стоя — «Сейчас я парень, у которого дрожат ноги, когда он идет по лестнице»; первый расслабленный портрет в обнимку с Юлией. А главное, в каждом тексте сквозила фирменная самоирония Алексея. Врачи обещали полное восстановление.
Еще когда Навальный лежал в коме, я начал пытаться к нему пробиться. Я не искал сенсацию, а мыслил исторической хроникой: события такого масштаба обязательно должны быть сняты. Но решения за Алексея принимала Юлия, и она была уверена, что фотографии из больницы навредят его политическому будущему, потому что пропаганда перекрутит их как доказательство его немощи.
Я дошел до предела: предложил пустить меня с условием, что съемка будет опубликована только тогда, когда станет историческим фактом — после того как Алексей выиграет выборы, будет вынужден эмигрировать или умрет. Но мои обещания ничего не поменяли, и мне оставалось смириться и ждать его возвращения в Россию.
Второго сентября правительство Германии объявило: Алексей Навальный был отравлен нервно-паралитическим ядом «Новичок». Российские спецслужбы уже использовали это вещество в атаках против тех, кого считали предателями или врагами.
Всю осень маленькими порциями всплывали детали случившегося. Яд был найден на бутылках — расследователи ФБК успели вынести их из номера, где Навальный ночевал перед отравлением. Бутылки тайком вывезли в Германию на том же медицинском самолете, который доставил в госпиталь самого Алексея. Следы отравляющего вещества нашли и в анализах, взятых у оппозиционера, — это независимо друг от друга сделали лаборатории нескольких европейских стран.
Алексея в больнице посетила канцлер Германии Ангела Меркель, а российские власти снова принялись вбрасывать целую кучу противоречивых версий. Пропаганда кричала, что Алексея отравили уже в Германии, МИД заявил, что покушение было постановкой, спикер Госдумы назвал атаку «спланированной акцией против России», а Путин предположил, что Навальный просто-напросто сам принял секретное отравляющее вещество.
В России даже не завели уголовное дело.
Каждый декабрь Путин проводил итоговую пресс-конференцию. С годами острых вопросов становилось все меньше, а бессмысленных цифр о благополучии страны все больше. Я давно перестал смотреть эти выступления — примерно тогда же, когда меня перестали на них пускать. Но в 2020 году президента перед пресс-конференцией ждал предельно неприятный сюрприз: Алексей Навальный нашел своих убийц.
Зацепившись за слитую базу авиабилетов, расследователи ФБК вместе с журналистами вычислили троих людей, которые летали в Сибирь параллельно с политиком. Телефон одного из них был записан у знакомых как «Владимир ФСБ», а двое других оказались оперативниками, летавшими по подложным паспортам. Сопоставляя их переезды и звонки с перемещениями Навального, расследователи определили восьмерых ФСБшников, постоянно летавших за политиком, и их руководителей. Все они были связаны с секретным институтом, где создавали химическое оружие.
На пресс-конференции Путин был вынужден объясниться, но лишь обезличенно назвал Навального «пациентом в берлинской клинике»:
— Это не расследование, это легализация материалов американских спецслужб. Тогда наши спецслужбы, конечно, должны за ним присматривать. Но это совсем не значит, что его травить нужно, кому он нужен-то? Понимаете, если бы хотели, довели бы до конца.
Чудовищные слова оказались еще и политической ошибкой. Через несколько дней вышло новое видео заметно осунувшегося Навального. Оказалось, что перед публикацией первого расследования он позвонил его фигурантам — и один из них спросонья поверил, будто говорит с помощником главы Совета безопасности. Военный химик Константин Кудрявцев косноязычно рассказал, как после отравления «работал по трусам», дважды получив одежду Навального из полицейского хранилища улик. ФСБшник подтвердил, что политика должны были убить — его спасла только экстренная посадка самолета и четкая реакция врачей на земле:
— Стечение обстоятельств… Это тот самый плохой фактор, который в нашей работе, да, может быть.
Навальный изумленно таращился на телефон, слушая очередной деловитый ответ Кудрявцева, и иногда еле сдерживал подступающий хохот. Я смотрел на его хитрую улыбку, такую знакомую, и вспоминал убитых политиков-идеалистов: Роберта Кеннеди, Ицхака Рабина, Мартина Лютера Кинга. Алексей теперь по праву стоял в этом ряду и будто высмеивал своего убийцу и за них всех тоже.
Из расследования стала ясна тактика отравителей: в одной поездке за другой они следовали за Навальным, дожидаясь приказа из Кремля и отмашки от следящих за политиком оперативников. Убийцы летали за Алексеем с 2017 года — со старта его президентской кампании. Это сводило меня с ума.
Раз за разом я прочесывал опубликованную расследователями таблицу их перелетов, прикидывая, когда и где отравители оказывались рядом. В марте убийцы летели с нами на одном самолете в Казань, потом ехали за нами в Нижний Новгород следующим поездом, в мае были неподалеку во время открытия штаба в Пензе, в сентябре — во время митинга во Владивостоке. Я пересматривал фотографии из архива, пытаясь разглядеть на них лица ФСБшников.
Весь тот год я увидел по-новому. В отелях мы все случайным образом менялись номерами — могли ли они по ошибке вломиться в мою комнату? Должен ли был штаб Навального иначе оценивать опасность? Возможна ли вообще публичная политика при таких рисках? Или в стране, где власть убивает граждан, протестовать еще важнее? Что теперь думать про атаки с зеленкой или чернилами? Почему Путин решился на убийство из-за той кампании? Зачем отравители целый год были наготове? Почему приказ тогда так и не отдали? А если бы отдали, смог бы я снимать страдания Алексея?
Государство отреагировало уголовными делами и репрессивными законами.
Тюремное ведомство объявило лечение Навального в Германии попыткой сбежать из-под условного срока по делу «Ив Роше»: он перестал отмечаться в районной полиции. Чиновники потребовали, чтобы суд заменил условный срок реальным, отправив Алексея в колонию. Одновременно Следственный комитет обвинил Навального в мошенничестве — он якобы украл сотни миллионов рублей, пожертвованных ФБК.
Госдума бросилась переписывать Уголовный кодекс: в статью о клевете добавили тюремный срок, а в «митинговую» статью — десять лет лишения свободы за перекрытие дорог. Закон об «иностранных агентах» снова расширили: теперь такой статус могли присваивать не только организациям, но и отдельным людям — достаточно было публично говорить о политике и хотя бы раз получить деньги из-за рубежа (например, возврат за бронь гостиницы). Внесенные в реестр под страхом уголовного дела были обязаны отчитываться обо всех своих тратах и начинать посты в интернете с огромной косноязычной пометки. Почти сразу иноагентами объявили нескольких правозащитников, журналистов и активистов, и написанный капслоком дисклеймер жутко смотрелся рядом с фотографиями детей в их соцсетях. Зато силовикам парламент разрешил скрывать информацию об имуществе.
Последний закон из нового пакета был прямо нацелен против корреспондентов, снимающих протесты: нас обязали носить на митингах специальные жилеты и бейджи. Теперь каждый репортер превращался в удобную мишень для полиции.
У меня не было сомнений, что все эти меры рано или поздно сделают мою работу невозможной. Я боялся не столько автозаков или иноагентства, сколько своей бессмысленности: зачем заказывать съемки фотографу, если его задерживают в начале каждого митинга — или если каждый его снимок надо помечать дисклеймером?
Внутри меня кипела смесь из безнадеги и унижения. Я смотрел на лоснящихся депутатов и представлял, как их ставят к стенке, а я спокойно это снимаю, — а потом ужасался своей жестокости. Я писал едкие твиты и стирал, решая не привлекать к себе лишнего внимания, — и ненавидел себя за трусость. В те дни я впервые всерьез задумался об эмиграции.
Переезд означал для меня запрет на профессию — моя ценность как фотожурналиста была накрепко привязана к знанию страны и общества вокруг. Мы с Наташей решили, что должны продолжать работать в России, пока есть хоть какая-то возможность это делать. Я начал думать обо всем, что успел снять, будто отстранившись, как о законченной работе. Именно из этого чувства тогда и родилась идея — даже потребность — написать эту книгу.
Из хандры меня выдернуло новое видео Алексея Навального:
— Приехать в Германию — это был не мой выбор. Я оказался здесь, потому что меня пытались убить те люди, которые обиделись на то, что я выжил, и угрожают меня посадить. Сегодня утром я делал свои обычные упражнения и поймал себя на мысли, что я почти здоров. Я купил билеты домой. Так что в воскресенье, 17 января, я вернусь в Москву. Встречайте!
По расписанию рейс Навального должен был прилететь во Внуково, и уже утром в окрестностях терминала спрятали десятки автозаков. Силовики выстроили многослойный кордон вокруг места, откуда должен был выйти политик. Благодаря купленному билету на какой-то рейс я попал в зону вылета — она была закрыта даже для провожающих. Проходы в зону прилета тоже были перегорожены, но я все-таки прокрался на эскалатор. Внизу, перед выходом с погранконтроля, стояла еще одна ширма!
Зато по залу прилета беспрепятственно ходила странная массовка: шумными студентами, якобы встречающими какую-то поп-звезду, попытались забить целый этаж. Вокруг роились полицейские, а твиттер Внуково сравнил самолет с Навальным с гитлеровскими истребителями.
Телефон без конца звенел сообщениями: Волков выложил фотографию с Навальным перед вылетом, во Внуково первое задержание, немецкие силовики под охраной привезли политика к самолету. Я смотрел в прямом эфире, как он пробирается к своему месту мимо журналистов:
— Я уверен, что все будет абсолютно прекрасно. Я сегодня очень-очень счастлив. Будет круто, если вы дадите мне сесть. Меня? Меня арестуют по прилете?! Это невозможно.
Самолет взлетел, и Алексей попросил журналистов дать им с Юлией время наедине.
Спрятав камеру, я терся у ширмы и подслушивал разговоры соседей. Девушка рядом рассказывала кому-то, что прилетела встречать Навального еще в восемь утра и с тех пор боится отойти, потому что не сможет попасть обратно. Вокруг становилось все больше полицейских, но в зал смогли просочиться десятки сторонников Алексея, и они не отрывались от телефонов: трекинг показал, что самолет пересек границу России.
Через несколько минут на табло мигнуло обновление: рейс из Берлина направлен в Шереметьево. В этот момент в зал прилета Внуково ворвались десятки омоновцев. За полтора года без протестов их экипировку эффектно обновили: забрала теперь были покрыты черным пластиком, начищенным до зеркального блеска. Космонавты будто превратились в роботов, в которых почти ничто не выдавало людей. За их спинами приветливо светился плакат: «То самое время, то самое место, чтобы задуматься о персональных победах».
Полицейские символично выстроились с дубинками в руках прямо под табло с расписанием, а потом стали выдавливать людей на улицу и винтить тех, кто хоть чем-то выдавал в себе активиста.
Подъезд к аэропорту освещали полицейские мигалки, омоновцы волокли протестующих по асфальту, а над скандирующими людьми из-за мороза висело облако пара. Я носился с камерой, пытаясь ничего не упустить, и вдруг осознал, как страшно изголодался по съемкам.
В это время стало известно, что Алексея задержали на паспортном контроле и куда-то увели. Я помчался в Шереметьево, выскочил из машины, растолкал зевак и успел лишь увидеть, как освещенная вспышками Юлия в одиночестве садится в такси. Я так и не снял ни одного приличного кадра.
Навальный попал в водоворот беззакония: его отвезли ночевать в отделение полиции недалеко от аэропорта, хотя по процедуре вообще не имели права задерживать. Адвокатов под разными предлогами не пускали к нему до утра, а потом Алексея вдруг привели в актовый зал. В углу поставили флаг, на стене повесили герб, а за стол усадили судью — она начала заседание, и выяснилось, что силовики хотят отправить политика в СИЗО.
Разумеется, внутрь пустили лишь пару операторов с пропагандистских каналов, но я все равно поехал в Химки, надеясь увидеть, как Алексея увозят, — это вполне мог быть мой последний шанс его сфотографировать. У здания полиции в тихом дворе собралось несколько сотен человек. Стоял страшный мороз, кто-то раздавал бутерброды, а бородатый мужчина поднял на древке синие трусы вроде тех, что смазывали «Новичком». За забором с колючей проволокой виднелись полицейские автобусы и автозак.
Я попытался встать так, чтобы Алексея неизбежно провели мимо. Ноги оказались по щиколотку в снегу. Онемевшими от холода пальцами я листал новости, где по крупицам собирали информацию о происходящем в актовом зале. Судья отказала в отводе самой себя, а Навальный выложил несколько видеообращений с призывами выходить на улицы:
— Они же боятся. Ровно поэтому так и делают — срочно, тайно, секретно. Они боятся, и боятся они вас — тех людей, которые могут перестать молчать.
Через несколько часов, когда я уже гуглил симптомы обморожения, за спиной зашумели: судья постановила отправить Алексея в СИЗО. Уже в темноте к забору с внутренней стороны высыпали полицейские — верный знак, что сейчас Навального будут конвоировать, — и тут силовики намеренно перекрыли обзор, подогнав автобусы. Я заметался в поисках новой позиции и вскоре понял, что Алексея наверняка выведут из задней двери, так, чтобы протащить по темной части двора.
Вскоре стало ясно, что я угадал. Дверь распахнулась, двор заполнился криками, и посреди длинной вереницы силовиков в наручниках показался Навальный. Со всех сторон застрекотали камеры. Каким-то чудом я успел сфокусироваться на нужной фигуре, а безрассудно длинная выдержка помогла мне поймать в кадре чужую вспышку и идеально подсветить сцену.
Алексей что-то прокричал, показывая «виктори» рукой в конвойном наручнике, и уже через несколько секунд оказался в автозаке. Стены окрестных домов озарились светом синих мигалок, и Навального увезли.
До самого утра во мне боролись эйфория и страх. С одной стороны, силовики пытались спрятать Алексея — перенеся заседание в Химки, дождавшись темноты, выставив стены из автобусов — и все равно провалились. С другой, Навальный теперь находился под контролем людей, которые уже пытались его убить. Впрочем, его арест неуловимо отличался от всех прошлых политических процессов. Это не власти вдруг меняли чью-то жизнь, вламываясь на рассвете с обыском, — Навальный сам будто бы заставлял их действовать по своему сценарию.
Я лег спать, а утром на ютубе вышел фильм ФБК о дворце Путина на юге России. Поместье за сто миллиардов рублей визуализировали с помощью 3D-графики: один из подрядчиков слил расследователям подробные планы зданий. Интерьеры поражали воображение: внутри были аквадискотека, театр, шест для стриптиза, дегустационная комната и специальный туннель в скале для спуска на пляж.
В твиттере хохмили про туалетный ершик за тысячу долларов, а я представлял себе крошечную камеру в специальном блоке тюрьмы и сидящего в ней человека, который запланировал публикацию на свой первый день в СИЗО. Безрассудная смелость Навального поражала, и я стал размышлять, насколько его изменила близость смерти.
К тому моменту я уже несколько недель выведывал у Волкова план Навального на случай ареста. Теперь он наконец-то раскрыл мне главную идею: сделать жизнь Путина невыносимой. Про главного российского оппозиционера постоянно должны были напоминать протесты, правозащитники, премии, дипломаты, президенты, фильмы и расследования.
Волна поддержки и правда была ошеломляющей. Видео про Навального записывали, казалось, все знаменитости — от моих политизированных друзей-музыкантов вроде Димы Спирина до бывшего капитана сборной России по футболу Игоря Денисова.
Одновременный несогласованный митинг в городах по всей стране назначили на ближайшую субботу, 23 января, и было ясно, что на улицы выйдут десятки и сотни тысяч человек. Гитарист, который десять лет назад равнодушно слушал мои рассказы про право собраний и 31-ю статью Конституции, теперь спрашивал, почему в России разгоняют протестующих, аполитичные раньше однокурсники собирали компанию для похода на Пушкинскую площадь, а я инструктировал тишайшего дизайнера Ваню, что делать в случае задержания.
Гордость за каждого решившегося выйти смешивалась со страхом, потому что власти явно готовились к силовому разгону. За Юлией Навальной демонстративно следили, соцсетям угрожали штрафами за неудаление анонсов митингов, родителей уговаривали не отпускать детей. Киру Ярмыш посадили на десять суток после заседания суда, которое длилось пять минут, — зато полицейские четыре часа допрашивали подмосковного школьника, потому что он поменял в классе портрет Путина на фотографию Навального.
Я ехал на Пушкинскую и читал о событиях на востоке России: задержания шли везде, даже в маленьких городах на Урале. В Приморье уже заводили уголовные дела. Все города были заполнены космонавтами — Путин годами щедро вкладывался в полицию, и теперь бойцы по всей стране защищали его власть. Впрочем, силовиков все равно не хватало: людей было столько, что протест свободно перетекал с площадей на улицы.
В Якутске несогласные вышли в туманной мгле при температуре минус пятьдесят; во Владивостоке отбивали задержанных; в Чите полиция ушла с площади, не став разгонять собравшихся. У протеста не было осязаемой, достижимой цели — но жертва Навального была таким простым и мощным символом надежды на перемены и лучшую жизнь, что победила страх.
Вскоре стало ясно, что и в Москве полиция была не готова к масштабу протеста. Силовики еще утром начали по одному задерживать тех, кто останавливался у точки сбора, — но вдруг оказалось, что площадь все равно забита людьми, как и все тротуары вокруг, и сквер напротив, и еще один, и дорожки в стороне.
Космонавты поначалу отступили к своей машине с громкоговорителем, бубнящим требования разойтись в-целях-предотвращения-распространения-коронавирусной-инфекции, а потом принялись с разгона заскакивать в толпу. Разозленные люди старались хвататься за тех, кого выцеливали группы задержания, и одновременно обступали бойцов со всех сторон, отсекая от подкрепления и автозаков. Каждый раз это кончалось стычками: в гущу врывались все новые отряды в черных касках, которые принимались избивать людей дубинками. На моих глазах кудрявого школьника сбили с ног, а особо рьяный полицейский так увлекся, что несколько раз ударил стоящего рядом коллегу. Механический голос в рупоре сменил текст на издевательский:
— Мы делаем все, чтобы обеспечить вашу безопасность!
Космонавты паниковали, когда их окружали, и начинали без оглядки махать во все стороны берцами, дубинками и кулаками. В очередной стычке меня зажало в самой сердцевине толпы, и я вдруг понял, что не могу дышать: рука в пластиковой полицейской перчатке стиснула мой кадык. Задыхаясь, я силился разглядеть лицо за запотевшим шлемом, но видел там лишь отражение своих расширившихся глаз. Я принялся ударять по руке, сбивая захват, а потом вывалился из толпы и попытался отдышаться в сторонке.
Мне нужна была пауза, и я перебежал бульвар — только чтобы увидеть через дорогу еще сотни и сотни протестующих. В Москве на улицы вышли десятки тысяч человек, это был явный рекорд для несогласованных акций.
Я вернулся в центр площади через полчаса. Теперь сюда пригнали полицейские резервы — и силовики в черных зеркальных шлемах наслаждались ситуацией. Поигрывая дубинкой, один из них даже стал дразнить кого-то, мол, давай, выходи драться на кулаках. Вскоре космонавты выстроились в длинную цепь вдоль всей площади, потом еще одну и еще — и стали выталкивать собравшихся своей массой, обрушивая дубинки на тех, кто стоял ближе, и выхватывая тех, кто пытался помешать. Люди в первом ряду не размыкали сцепку, закрывая собой стоящих за ними.
Мерно двигаясь вперед, силовики за час зачистили Пушкинскую площадь, и люди потянулись вниз по Страстному бульвару. В сотне метров улицу зачем-то перекрывала цепочка омоновцев. Их быстро окружили — другие проходы оставались открытыми, — но силовики продолжали выполнять ставший бессмысленным приказ.
Протестующие умоляли бойцов пропустить их, но те стояли стеной — и иногда бросались кого-то избивать. Им отвечали кулаками, и драка то вспыхивала, то прекращалась. После минутного затишья какой-то парень прыгнул головой вперед, пытаясь прорваться через шеренгу, омоновцы начали молотить его дубинками, и люди вокруг бросились на защиту. Силовики и протестующие перемешались друг с другом, пространство вокруг меня вдруг превратилось в сине-черную кашу. Прямо в центр схватки вытолкнули светловолосую девушку, которая так и замерла, подняв руки вверх. Кому-то разбили голову, одного из бойцов пинком опрокинули на асфальт, а когда стороны все же разошлись, я увидел, как парень в пальто вытянутой рукой защищает отползающего товарища от последнего удара дубинкой.
Люди вокруг скандировали: «Мирный протест!», но на улице было полно горячих голов. Кто-то кинул фаер, и силовики скрылись в дыму, а потом, после новой стычки, отступили. На земле валялись обломки дубинки и потерянный кем-то из бойцов электрошокер.
Я был уверен, что такое столкновение закончится уголовным делом, и быстро пролистал съемку: на фотографиях были хорошо видны люди, атаковавшие силовиков. Мне нужно было на ходу решить, что делать с этими снимками. С одной стороны, столкновение и так снимали десятки камер городского наблюдения и видеорегистраторы силовиков, а твиттер был забит короткими видео с драками; с другой, я не хотел помогать следователям сажать тех, кто поддался на провокацию. Я решил обрезать кадры так, чтобы скрыть лица людей, пусть мне и было ужасно обидно портить несколько классных снимков.
До самого вечера в разных частях города вспыхивали стычки: силовики избивали протестующих, а те неуверенно защищались. Прямо передо мной полицейский не глядя тыкал в кого-то электрошокером, а рядом его коллега, задрав забрало и пошатываясь, выбирался из толпы, облитый перцовым газом. Самым эффективным средством отпора неожиданно оказались снежки: отсыревшая форма на морозе делала космонавтов бессильными.
Протестующих к вечеру стало намного меньше, и они собрались на широких ступенях цирка на Цветном бульваре. Люди зажгли фонарики на телефонах, скандируя про путинскую аквадискотеку, проехавший мимо автозак закидали снежками, а чиновничью машину с мигалкой раскачали. Кто-то разбил стекло, и водителя ранило осколком. Силовики еще долго охотились за людьми в окрестных дворах.
Всего за день в России задержали четыре тысячи человек. В автозаке оказалась даже Юлия Навальная. По всей стране заводили уголовные дела: на протестующего во Владивостоке — за толчок полицейского, на ростовского подростка — за рассуждение о неэффективности мирного протеста, на «неустановленных лиц» — за перекрытие дорог в Москве.
Яростнее всего силовики обрушились на соратников Навального. Очередное дело завели на Волкова — он якобы призывал на протесты подростков; Любовь Соболь, Киру Ярмыш, Олега Навального и еще семь человек обвинили в «создании угрозы распространения коронавируса»; белоруса Владлена Лося, юриста ФБК, депортировали из России в наручниках и с мешком на голове.
Зато полицейские в который раз остались безнаказанными. В Петербурге один из космонавтов ударил ногой в живот женщину, которая спросила его о причинах очередного задержания. Она при падении ударилась головой и без сознания попала в больницу. Это стало поводом для грандиозного скандала — короткая запись случившегося была предельно яркой иллюстрацией полицейского насилия, — и следующим вечером к женщине в палату привели ударившего. Полицейский соврал, что у него «запотело забрало», и чиновники принялись умиляться «примирению».
Во время марша один из полицейских наступил мне на ногу тяжелым берцем, и мне пришлось лечь на небольшую операцию. Через день я в домашних тапках дополз до областного суда, где рассматривали апелляцию Алексея: экран с трансляцией его лица поставили аккурат на фоне гигантского изображения Кремля. Навальный передавал привет всем, кто вышел за него на улицы — по оценке его штаба, в протесте приняли участие триста тысяч человек! — и называл их «последним заслоном перед окончательной деградацией страны».
Я вернулся домой с пропитанной кровью повязкой и понял, что никак не выдержу многочасовую съемку второго митинга. Трансляцию протеста 31 января я смотрел в бреду, отходя от наркоза после повторной операции и от побочки после прививки. Выныривая из тумана, я видел закольцованный показ нескольких клипов с жутким насилием. На улицы Москвы вышли десятки тысяч протестующих, и силовики перекрыли метро в центре, заблокировали улицы и не стесняясь били людей электрошокерами, валяли в снегу и колотили дубинками. В тот день по всей стране засунули в автозаки больше семи тысяч человек.
Решающее судебное заседание назначили на 2 февраля: приговор Навальному по делу «Ив Роше» должны были заменить на реальный срок. Съемку процесса предсказуемо запретили, и я несколько часов кружил около судебного квартала.
Космонавты заняли все окрестные улицы, дворы, скверы и тропинки. Безмолвные и безликие фигуры на фоне заснеженных спальных районов выглядели абсурдным коллажем. В масштабе полицейской операции читалось даже некое уважение: я не мог отделаться от мысли, что так в России охраняют лишь Путина.
По периметру оцепленных кварталов носились группы задержания. Они хватали всех, кого принимали за протестующих: молодых людей, вышедших из ближайшего метро, тех, кто толпился на автобусной остановке у суда, парня, который снял избиение другого человека прямо на ступеньках автозака. Задержанных тащили по узким дорожкам мимо ошарашенных жителей соседних домов.
Никаких сомнений в исходе процесса не было, но заседание все равно вышло бурным. Прокурор назвал два условных приговора Навальному невероятным гуманизмом, из-за которого тот почувствовал безнаказанность, а Алексей говорил, что за его жизнь теперь никто не даст и три копейки, и демонстративно обращался не к судье и прокурорам, а к своим сторонникам:
— Главное в этом процессе даже не то, чем он закончится для меня. Посадить меня, в общем-то, несложно — по этому или другому делу. Главное, для чего это происходит, — чтобы запугать огромное количество людей. Одного сажают, чтобы испугать миллионы.
Большую часть заседания он перемигивался с Юлией через конвоиров и клетку-аквариум. В камере Алексея работали госканалы, и он с гордостью пересказал жене сюжет о ее задержаниях на митингах. Во время предсказуемого приговора — отправить в колонию общего режима на два года и восемь месяцев — Навальный нарисовал на стекле сердечко, а потом, сдерживая слезы, принялся разглядывать потолок.
Вокруг суда выстроились полицейские, и я занял место у дороги, чтобы снять отъезжающий автозак. Рядом стояла пара государственных журналистов — вальяжный парень в строгой куртке и томная девушка в шубке. Они хихикали:
— Вот если бы люди пришли к суду и завинтились, мы бы уже дома были, ха-ха-ха. Ну и слава богу, что всем плевать.
Все напряжение дня слилось у меня в ненависти к этим словам. Я грубо сказал парню заткнуться, будто втайне надеясь, что завяжется драка и я отведу душу — или окажусь в полиции, зато хотя бы перестану ждать этот автозак и слушать эти разглагольствования. Парочка лишь отшатнулась в испуге, бормоча что-то про мою необъективность.
Штаб Навального объявил сбор тем же вечером на Манежной площади. Это было импульсивное решение — времени оставалось мало, у Кремля строились бесконечные колонны полицейских, а тысячи активистов оставались в отделениях или были отправлены под арест.
Я добрался до центра слишком поздно. Большинство протестующих ходили где-то по окрестным переулкам, и я никак не мог понять, где их ловить. Водители на Тверской гудели в поддержку Навального, но на тротуарах звучали не лозунги, а эхо и треск полицейских раций:
— Три группы, не больше… Значит… Принято!.. У меня тринадцать в автозаке…
Мне оставалось следовать за силовиками: они превратили улицы вокруг Кремля в свою базу и стекались туда из близлежащих переулков небольшими группами, таща за собой добычу — согнутых до земли людей. Бойцы в черном еще до первого выкрика бросались к редким растерянным протестующим. Они выстраивались в длинные очереди у автозаков, парами: молодой человек, смирившийся с ночью за решеткой, и космонавт с пустыми глазами, еле видными за балаклавой и забралом. Я вылавливал мелкие детали: растопыренные пальцы полицейского, бросающегося в погоню, отражения мигалок на мокром асфальте, ногу задержанного, которую силовик выкручивал вбок, чтобы сделать еще больнее.
Через час я все же нагнал основную колонну: свернул в Дмитровский переулок, узкую улицу в самом центре, и вдруг увидел, что внизу она заполнена людьми. Протестующие обтекали машины, скандируя: «Путин — вор!» и «Москва, выходи!» Они оказались здесь, увильнув от омоновского перекрытия, и восторженно обсуждали свой ловкий маневр — как вдруг выяснилось, что это была западня: проход спереди закупорили бесконечные ряды космонавтов.
Сотни человек оказались заперты на узкой улице. Они вжались в стены и начали кричать: «Мы без оружия!», поднимая руки вверх, — но полицейские видели перед собой лишь сплошную человеческую массу и принялись остервенело и методично молотить по ней дубинками со всех сторон. Переулок утонул в криках.
Избиение остановилось лишь через несколько минут. Силовики начали затаскивать людей в автозаки, выдергивая из окрестных дворов и рявкая на каждого: «К стене подойти! Руки вверх!» Девушка с ярко-желтыми волосами свесилась из дверей полицейского автобуса, пытаясь высмотреть своего парня в кутерьме внизу, — и огромный боец всем телом с размаха вбил ее внутрь. Пока задержанные ждали очереди на досмотр, им ударяли по ступням тяжелыми берцами, раздвигая ноги все шире и шире, заставляя стоять навытяжку. Из проезжавшего мимо такси крикнули что-то вслед омоновцам — и два десятка бойцов догнали машину, вытащили оттуда водителя вместе с пассажиром и избили обоих прямо на обочине.
Я вернулся домой поздно ночью в полном отчаянии. Рисующий сердечко Навальный и избиение людей с поднятыми руками навязчиво стояли перед глазами. Мне нужно было спрятаться за любой, пусть самый иллюзорный осколок надежды, и я принялся жадно читать биографию Нельсона Манделы, давно забытую на книжной полке.
Следующим вечером я оказался в сорока километрах от МКАДа. Формально это все еще была столица, и в двух ярко-желтых зданиях за темно-коричневым забором сидели сотни человек — задержанных на митингах привозили отбывать административный арест в изолятор для депортируемых иностранцев. В привычных московских спецприемниках кончились места, но полицейской системе было приказано всеми силами унижать несогласных, несмотря на коллапс.
Районные полицейские и эшники в отделениях брали отпечатки пальцев у всех задержанных, требовали пароли от телефонов и устраивали длинные допросы. Малейшее несогласие встречали насилием: людей избивали ногами, душили пакетами и раздевали для обыска. Несколько суток давали всем, даже девушкам, — суды справлялись за десять минут. У изоляторов выстраивались пробки из забитых автозаков, в которых арестованным приходилось до утра ждать отправки в камеру.
Торопливая жестокость парадоксальным образом сделала конвейер очень прозрачным: во время небрежного досмотра у задержанных не успевали отобрать телефоны, и, как только двадцать-тридцать человек засовывали в восьмиместную камеру, новые снимки переполненных нар мгновенно расходились по сети. За решеткой оказался и главред «Медиазоны» Сергей Смирнов — ему дали двадцать пять суток за ретвит шуточной картинки, задержав во время прогулки с ребенком. Теперь он подробно писал о жаре и вони в камерах, об ужесточении режима из-за пения в тюремном дворе и о бесконечных угрозах уголовными делами.
Снаружи спецприемника часами стояли десятки людей: друзья арестованных пытались передавать им необходимые вещи и продукты, и я снимал, как они переминаются на морозе, перебирают огромные пакеты или зовут друг друга погреться в машины. Из проходной изредка выходили те, чей срок истек, — к ним сразу бросались журналисты и родственники других арестантов. Всех интересовало одно — детали быта в полиции и изоляторе, и освободившиеся раз за разом кривились при необходимости снова вспоминать невозможность выйти в туалет, переполненные камеры, избиения и голод.
Несмотря на условия содержания, все выходящие из изолятора говорили, что обязательно продолжат протестовать. Настроение всех моих друзей тоже ходило синусоидой между тотальным отчаянием и предельным воодушевлением, и я день за днем уговаривал близких не обольщаться. Я был уверен, что избиения на улицах и переполненные изоляторы — это демонстрация силы, а не слабости власти. Опыт Беларуси показывал, как далеко готовы зайти силовики и как страшно погрузиться в ложную надежду.
Лицом команды Навального в те недели стал Волков, и он явно чувствовал что-то похожее. Леонид рассудил, что измученные сторонники Алексея вряд ли выйдут так же массово на новую несогласованную акцию: над сотнями активистов нависла угроза тюрьмы из-за повторных задержаний, а тысячи оказались под арестом или получили травмы. Волков верил, что благодаря «Умному голосованию» сентябрьские выборы в Госдуму станут куда более эффективной точкой сборки для протеста. Команда Навального решила сделать упор на голосование и внешнеполитическое давление — «Ни один мировой лидер не будет говорить с Путиным ни о чем, кроме Алексея Навального и его освобождения», — а последний зимний сбор провести в новом формате.
Следующую акцию назначили на 14 февраля и назвали «Любовь сильнее страха»: в этот день сторонники Навального должны были выйти во дворы своих домов и на пятнадцать минут зажечь фонарики.
В Москве снова был холодный вечер, и ветер, завывая, затягивал снег в просветы между многоэтажками. Я бродил по двору в Чертаново, гадая, не наткнусь ли на полицию. Вокруг не было ни одного человека с фонариком. Я вскарабкался на холм посреди двора, чтобы оглядеться, — никого.
Мне было ужасно обидно. Неужели я неправильно выбрал двор? Или акция провалилась? Я пролистал твиттер — лента была забита фотографиями со всей страны: улыбающиеся люди машут фонариками. Я лихорадочно заозирался, пытаясь представить себе, куда бы я пошел, если бы жил где-то рядом.
Арка! Посреди дома виднелась арка, и, кажется, подъезды смотрели наружу. Я помчался туда — и в самом деле увидел на дорожке пару с фонариками. В десяти метрах позади с огоньками в руках шла еще одна пара. И еще. И еще. На заснеженной дорожке сбоку стоял еще один человек.
Я видел, как люди расцветают при виде друг друга, улыбаясь еле видными за шарфами глазами. Кто-то показал мне на свое окно: там сияло сердечко, символ акции. Лента твиттера выдала мне фотографию от соседнего дома, с кружочком из двадцати человек. Судя по всему, в тот вечер с фонариками вышли десятки тысяч сторонников Навального — но кто-то из них был воодушевлен внезапной встречей с соседями, а кто-то стоял в своем дворе в одиночестве.
Многие с высоты надежды убедили себя в близости перемен — и считали ошибкой паузу в протестах. Синусоида чувств превратила акцию с фонариками в символ разочарования, и Волкова теперь обвиняли в «сливе протеста» и предательстве. Его новые и новые попытки объяснить свою логику проваливались.
Отчаяние быстро стало тотальным, а полицейщина повсеместной. Десятки человек оказались в СИЗО по обвинениям в хулиганстве, насилии против омоновцев и перекрытии дорог. Силовики проверяли посты пензенской восьмиклассницы на экстремизм и учили детей в Нижневартовске выстраиваться «черепахой» с омоновскими щитами. Навального весь февраль судили по новому безумному делу: летом он обозвал «продажными холуями» лоялистов, снявшихся в ролике в поддержку обнуления; в нем мелькал и ветеран войны, от имени которого Алексея теперь обвиняли в клевете. Пропаганда куражилась вовсю.
Зато фотографов на несколько минут неожиданно пустили в зал перед приговором. Навальный увидел меня в толпе коллег, и мы помахали друг другу под строгими взглядами конвоиров, но я должен был снимать и уткнулся в камеру. Алексей расслабленно облокотился на привычный уже аквариум.
На фоне напряженных полицейских он выглядел хозяином положения, а в последнем слове говорил о будущем:
— Мы очень несчастная страна. Мы в круге несчастий и не можем из него вырваться. Поэтому лозунг я предлагаю изменить: мало того, что Россия должна быть свободной, но и Россия должна быть счастливой. Россия будет счастливой. У меня все.
