Глава 29. «Мы ненавидим тебя бесплатно»
Минск, август 2020
Вокруг было совершенно темно, даже свет фар машины, на которой я приехал, утонул в дожде и изломах дороги. Моя ярко-рыжая сумка с колесиками превратилась в большой ком глины. Бронежилет, спрятанный внутри, тянул меня за собой в овраг. Я включил фонарик на телефоне, стараясь светить им строго под ноги, и короткими шагами поскользил за сумкой.
Через несколько минут я уперся в бортик ржавого автоприцепа — его превратили в самодельный мост через ручей. Я уже привык к темноте, но вдруг фары за спиной ярко зажглись, прощаясь. Свет пронзил струи дождя и ветки деревьев.
Помогающий мне контрабандист отпер замок, удерживающий бортик прицепа, и я вскарабкался наверх, затянув за собой сумку. Она глухо ударила по металлическому настилу. Я вздрогнул, но мерный шум дождя не прорезался ни криками пограничников, ни лаем собак. Тяжеленный рюкзак с камерой и объективами тянул спину.
Только что я нелегально перешел границу России и тайно оказался в Беларуси. Пока все шло по плану.
Александр Лукашенко узурпировал власть еще в девяностых: он разогнал нелояльный парламент, обнулил отсчет своих президентских сроков, приказал убить нескольких оппозиционеров и вернул советскую символику.
Каждые президентские выборы сопровождались серьезными уличными протестами: в 2006 году в Минске несколько ночей простоял палаточный лагерь, в 2010-м на улицы вышли десятки тысяч человек. Несколько провокаторов бросились на штурм парламента, и это стало поводом для жестокого разгона. Цензура, переписывание Конституции, пытки, «сутки» активистам и многолетние сроки оппозиционным политикам — Лукашенко всегда был на пару шагов впереди Путина. Для российских несогласных параллель была очевидна, и еще с середины нулевых они присоединялись к протестам в Минске.
Я влюбился в Беларусь до того, как в первый раз там побывал — еще подростком. Меня завораживала трагичная история борьбы со страшным режимом, мечтательная беззлобность активистов и уютность их протестной рок-музыки. Многие мои приятели и знакомые напрямую сталкивались с белорусской властью. Именно там Илья Яшин впервые оказался за решеткой на несколько суток, а все мои друзья-музыканты попали в стране под запрет — их имена фломастерами вычеркивали с афиш фестивалей.
Даже слежку за собой я впервые заметил в Минске: в свой первый приезд, в 2011 году, я поселился у активиста одного из молодежных движений. Его мама на кухне рассказывала мне, как ее избили в милиции, а город вокруг выглядел почти как Москва, только будто замер в восьмидесятых: интернет был почти недоступен, в метро пускали по изгрызанным пластиковым жетонам, и даже магазинов было заметно меньше.
За девять лет ничего не изменилось. Власть продолжала жить прошлым, протесты разгоняли, экономика так и оставалась государственной. Лукашенко лавировал между Россией и Европой — то отпускал политзаключенных, пытаясь ослабить давление Запада, то ужесточал режим, приманивая Путина новыми разговорами про объединение стран.
Очередные выборы президента Беларуси назначили на 9 августа 2020 года. В стране была настоящая катастрофа с коронавирусом: Лукашенко называл пандемию «психозом» и говорил, что от болезни никто не умрет.
За три месяца до выборов это даже стало поводом для конфликта с Путиным: 9 мая Лукашенко в Минске принял парад, который в Москве проводить не решились. После этого российская пропаганда бросилась разоблачать реакцию белорусского президента на пандемию — а тот приказал депортировать корреспондента Первого канала.
Одновременно коронавирус вызвал в Беларуси настоящий общественный подъем. Волонтеры обеспечивали больницы защитными средствами, активисты устроили «народный карантин». Этот импульс перекинулся и на предвыборную гонку.
Фаворитами среди оппозиционеров были банкир Виктор Бабарико, блогер Сергей Тихановский и экс-дипломат Валерий Цепкало. Всем им отказали в регистрации. Бабарико оказался в СИЗО по обвинению в неуплате налогов, а Тихановского задержали после провокации на пикете, зато документы о регистрации на выборах успела подать его жена Светлана. По всей стране выстроились очереди к пунктам сбора подписей за ее выдвижение, но Лукашенко не воспринимал женщину как серьезного конкурента, и ее имя действительно оказалось в бюллетене. Символом объединения оппозиции стал женский триумвират: вместе с Тихановской всюду появлялись жена Цепкало Вероника и Мария Колесникова, флейтистка, которая возглавляла штаб Бабарико. В случае победы коалиция обещала провести новые выборы.
К середине кампании власти начали всерьез нервничать. Когда на нескольких сайтах Лукашенко поддержали всего три процента голосовавших, онлайн-опросы общественного мнения запретили. Десятки активистов оказались в изоляторах в пыточных условиях: в камеры каждый день заливали по ведру хлорки, а матрасы изымали.
Зная, что нужный результат выборов просто нарисуют в избиркомах, оппозиционеры призвали своих сторонников голосовать с белыми браслетами на руках, а потом оставаться у стен участков, требуя честного подсчета. Волонтеры собрали больше миллиона верифицированных фотографий бюллетеней с голосами за Тихановскую — явная оценка снизу, но избиркомы насчитали в два раза меньше. По всей стране члены комиссий под охраной ОМОНа сбегали с участков с пакетами бюллетеней. В ЦИК заявили, что Лукашенко победил в первом туре.
Во всех крупных городах Беларуси начались протесты.
В первый вечер хиленькие видеотрансляции еще мигали разрывами светошумовых гранат, но скоро в стране почти полностью отключили интернет, и оставалось выискивать редкие фотографии и короткие видео. Вот тысячи человек на перекрестке в Минске. Вот в Новополоцке милиционеры ставят задержанного на колени — и один из космонавтов с разбега пинает его в спину. Вот из машины вытаскивают водителя. Стреляют в гуляющего с собакой. Мирных людей разгоняли водометами, слезоточивым газом и резиновыми пулями.
Отряды силовиков перемещались по городам на «бусиках», наглухо тонированных микроавтобусах без опознавательных знаков. Когда они останавливались, толпа людей в черной форме или штатском выскакивала из дверей и бросалась избивать всех, кто попадался под руку. Космонавты носились по дворам, закидывая светошумовые гранаты на детские площадки и балконы. Стало известно о нескольких погибших, тысячи человек были задержаны.
Остановить невероятную жестокость могла только солидарность, но поначалу ничто не помогало. Водители перекрывали улицы, пропуская лишь врачей, — омоновцы стали ездить на скорых. В интернете публиковали списки квартир, где можно было укрыться от облав во дворах, — силовики ответили рейдами по подъездам. На четвертый день рабочие стали объявлять забастовки — один завод за другим, — а улицы городов заполнились цепями солидарности, в которых стояли сотни и тысячи женщин в белых одеждах. Силовики как будто исчезли.
Интернет снова заработал, и тут же стало известно, что все эти дни происходило с задержанными. Во дворах отделений милиции по всей стране людей заставляли часами стоять на коленях с руками на затылке. В восьмиместные камеры засовывали десятки человек; людей без конца избивали дубинками; синяки покрывали тела целиком. На видео, снятом у минского изолятора на Окрестина, был слышен многоголосый стон изнутри. Милиционеры угрожали людям расстрелом, топтали, насиловали и без конца били задержанных. Количество свидетельств было таким, что главе МВД даже пришлось извиниться.
Двери изоляторов открыли вечером 14 августа, и оттуда в объятия товарищей высыпали десятки людей со следами пыток. Еще через день Лукашенко устроил митинг в центре Минска, но он утонул в грандиозном протесте: на улицы вышло больше ста тысяч человек.
День за днем я мучительно решал, ехать в Минск или нет. Во мне боролись долг, лень, тщеславие, страх и азарт.
В Беларуси силовики по-настоящему выцеливали журналистов, и я понимал, что легко могу оказаться избитым, остаться без съемки или даже лишиться техники. Не защитил бы меня и российский паспорт — задержанные москвичи рассказывали, как в ответ на просьбы позвонить в посольство омоновцы били их лишь сильнее, передавая друг другу со словами: «Смотрите, гражданин России приехал!» Шаткая пауза в милицейском насилии манила, но мне казалось нечестным приехать в такой момент, конкурируя за внимание и заказы с местными фотографами, которые работали под градом гранат и дубинок.
А главное, я вспоминал свои поездки на войну, прощание с Наташей и понимал, что просто не могу снова заставлять ее через такое пройти. Я сказал ей, что не поеду, если она запретит, — но она ответила, что знает о моей осторожности, верит чутью и поддержит любое решение.
Каждый день я перебирал в голове аргументы. Я даже успел съездить на границу России и Беларуси: из изолятора на Окрестина выпустили жестоко избитого корреспондента «Медузы» Максима Солопова, и редакция почему-то попросила именно меня забрать его из рук консула и заодно записать интервью. Колпаков очень бережно относился к моим метаниям. Он сразу сказал, что «Медуза» поддержит меня сопроводительным письмом, деньгами, адвокатом, но при этом уговаривал не рисковать и остаться в Москве. И все-таки мне все сложнее было усидеть на месте. В Беларуси творилась история, и я не мог смотреть на это со стороны.
Оставалось последнее препятствие — из-за коронавируса выезд из России был запрещен. К тому же мне хотелось спрятаться от белорусских властей: известность явно вешала мишень мне на спину. Я нашел контакты контрабандиста и за одну бессонную тревожную ночь на перекладных добрался до Минска. Квартиру я снял за наличные, постоянно транслировал редактору «Медузы» свою геолокацию, не выносил ноутбук на улицу и рапортовал о каждом походе в магазин.
Пауза в задержаниях закончилась как раз с моим приездом: силовики похватали журналистов, снимавших пикет у проходной завода. Я дошел до ближайшей парикмахерской и сбрил ирокез. По улицам один за другим ездили бусики, и каждый раз, когда такой микроавтобус тормозил рядом, я чувствовал подступающий ужас. Но одновременно город дышал свободой: везде виднелись протестные стикеры, а мимо шли люди с полузапрещенными бело-красно-белыми национальными флагами на плечах.
На вечер у оппозиции был назначен сбор прямо через дорогу от угрюмого здания КГБ. С одной стороны широченного проспекта стоял коричневый автозак с зарешеченными окнами, а на другой собиралась толпа в красно-белом. Она вдруг двинулась вперед, заполняя все скандированием, какой-то парень поднял над головой колонку, и после фортепианного вступления заиграл гимн нового протеста:
Мы не быдло, стадо и трусы,
Мы живой народ, мы белорусы!
С верой в сердцах держим мы строй,
Знамя свободы над головой!
Мы как раз вышли на площадь у Дома правительства, туда, где избивали протестующих десятью годами раньше. Флаги, песня, место — я чувствовал, как много это значит для людей вокруг, и вспомнил, как еще подростком смотрел трансляцию и всем сердцем болел за белорусов.
Прежде мне казалось, что эти прямоугольные чиновничьи корпуса подавляют все живое своей советской унылостью, — но теперь Минск был другим, свободным, и здания выглядели сжавшимися, будто стали несоразмерны площади, которая вдруг заполнилась тысячами людей. Кто-то вскарабкался на постамент памятника Ленину, вокруг зажгли фонарики, а крики: «Жыве Беларусь!» смешались с песней о том, что тюремные стены рухнут, обязательно рухнут.
Лукашенко все настойчивее добивался помощи от Путина. В первые дни после выборов он выглядел отчаянно, например, после одного из звонков поспешил рассказать, что добился от Москвы обещания «военной поддержки», хотя Кремль это не подтвердил. По слухам, Путин всегда недолюбливал Лукашенко, которого вечно приходилось выручать дотациями, и теперь вассалу дали всерьез испугаться бунта. Но он продолжал названивать в Кремль, и после первого грандиозного марша оппозиции ситуация явно изменилась: в Минск прилетел самолет главы ФСБ, бастующих белорусских госжурналистов заменила российская пропаганда, а к границам якобы выдвинулась Росгвардия.
Я засыпал, читая эти тревожные новости, а проснулся от ошеломляющего уведомления.
Отравление НавальногоПолитик находится в реанимации в Омске, он в тяжелом состоянии
Алексей в те недели всеми силами поддерживал белорусские протесты и одновременно готовился к региональным выборам в России. В Новосибирске и Томске он записывал расследования о местных единороссах, а в самолете в Москву ему стало плохо. Борт посадили в Омске, Навального увезли на скорой, а в интернете появилось видео, где он страшно кричит перед потерей сознания. Я вдруг понял, насколько, оказывается, вся моя вера в перемены в России сосредоточена в одном человеке.
Отчаяние было еще невыносимей на фоне белорусской надежды и страха. В доме, где я снимал квартиру, были будто намеренно тонкие стены, я слышал каждое слово соседей слева и каждый шаг этажом выше. В тот день в Минске снова начали хватать корреспондентов, нескольких моих коллег депортировали, и я всякий раз вздрагивал от лязга лифта.
Юлия Навальная спешно прилетела в Омск, но ее не пустили в реанимацию к лежащему в коме мужу, а больница оказалась заполнена сотрудниками ФСБ. Симптомы были слишком похожи на те, что испытывал Верзилов после акции на финале чемпионата мира, но попытки увезти Алексея в ту же немецкую больницу уперлись в уверения омских врачей, что он нетранспортабелен.
Телеграм каждые несколько часов загорался новыми объяснениями от пропаганды. Навальный отравился наркотиками! У него просто упал сахар в крови, надо было съесть рафаэлку! Результатов анализов еще нет, но это точно-точно не отравление!
Я готовил себя к тому, что следующим утром увижу на экране оповещение со словом «умер», но состояние Алексея улучшилось. Юлия написала резкое открытое письмо Путину, и через пару часов омские врачи дали согласие на перевозку Навального в Германию.
Из-за страха депортации я старался лишний раз не выходить из квартиры. Крупных акций в Минске не было уже полтора дня, поэтому мне начало казаться, что в Беларуси установилось жутковатое затишье. Это была иллюзия: стоило мне выбраться на улицу, как я увидел вялое шествие сторонников Лукашенко. Сотни скучных людей тянулись по тротуару с типовыми плакатами в руках, и вдруг перед ними затормозила велосипедистка. Девушка достала из рюкзака бело-красно-белый флаг и растянула его прямо перед скривившимися лицами лоялистов.
Тем же вечером тысячи людей выстроились живой цепью на пятнадцать километров, от изолятора на Окрестина до опушки леса на краю Минска, где в тридцатых годах НКВД проводил массовые расстрелы.
Я ехал на машине вдоль маршрута акции и видел, как исписанные граффити окраины города («Нас унизили и растерзали») становились фоном для бесконечной цепи людей, тянущейся через промзоны и частный сектор. Водители не отрывали рук от клаксонов. Люди вокруг были не столько злы, сколько удивлены жестокостью государства. На митингах минчане снимали обувь, залезая на скамейки, — и вдруг они узнали, что рядом живут настоящие палачи.
Утром субботы Навального все-таки привезли в берлинский госпиталь, и я смог полностью погрузиться в происходящее в Минске. У одного из рынков устроили живую цепь в знак солидарности с арестованными. Возле входа стояли бусики и «тихари», милиционеры в штатском, поэтому я решил не отсвечивать и ждал начала, прячась у лотков с мясом. Наконец у входа подчеркнуто мирно выстроились сотни женщин в белом — цепь растянулась на пару кварталов. Их сразу окружили провокаторы — один ходил вдоль цепи, тыкая в стоящих телефоном: «Ты уродина! Ты тупая! А ты вообще пидор!» С ним пытались спорить, но тут одна из девушек вышла к нему, и, спросив разрешения, обняла. «Найди в себе силы быть человеком» — обращался к силовикам плакат неподалеку.
Меня отвлекли птицы: они сидели на крыше рынка и иногда, словно по команде, срывались с места и делали круг над головами участниц. Несколько минут я придумывал, как объединить их в кадре с протестующими, — а потом на шел в живой цепи излом там, где стояла целая группа ярких девушек с цветами и плакатом о важности доброты и сплоченности. Мне оставалось только лечь перед ними на мостовую. Через пятнадцать минут люди вокруг перестали обращать на меня внимание, птицы совершили очередной вираж, и у меня сложился идеальный кадр.
Несколько тысяч человек до вечера маршировали по центру города, мимо тюрьмы для политзаключенных и здания ЦИК, в котором несколькими днями раньше Светлана Тихановская под давлением пообещала покинуть Беларусь. Страха не было, и кто-то рядом в толпе рассказывал жуткие детали первых дней протеста как анекдот:
— Меня как в милиции досматривали? Ага, носовой платок — это чтобы защищаться от газа! Очки — это чтобы было сложнее вас опознать, да?
Главной целью моей поездки был большой оппозиционный марш в воскресенье. Поводов для тревоги перед ним хватало — например, хозяин квартиры, которую снял Илья Азар, внезапно попросил у него документы. Местные журналисты ждали, что после недели спокойных протестов власти решатся на жестокий разгон. Я решил оставить бронежилет дома, но заранее добраться до места сбора, все той же площади у здания правительства, чтобы понять, к чему готовятся силовики.
Один за другим к соседним домам подъезжали грузовики, из которых выпрыгивали бойцы со щитами — они разбегались по окрестным дворам. В переулках стояли милицейские машины с мотками колючей проволоки. Тротуары превратились в коридоры из-за стоящих вплотную к обочинам мрачных автозаков. Я заставлял себя вновь и вновь проходить мимо, снимая, как нескончаемый поток людей тянется вдоль зарешеченных окон и дверей, — наверно, каждый из них, как и я, гадал, не выскочит ли вдруг изнутри стая садистов в черной форме ОМОНа.
Впрочем, силовики так и остались в стороне от площади, куда все прибывали и прибывали люди. Власти включили городские радиоточки, заглушая митингующих сначала строгими предупреждениями, а потом советскими песнями. Но тонкие ручейки людей, которые тянулись по переулкам, внезапно оказались целыми потоками, сходящимися в одной точке. Толпа хлынула на проезжую часть, быстро и как-то естественно заполнив широкий проспект.
Кто-то держал фотографии страшно избитых на Окрестина, рядом несли телевизор с карикатурой на Лукашенко вместо экрана, две девушки показывали во все стороны плакат «Мы ненавидим тебя бесплатно», пара в медицинских халатах поднимала над головой цветы. Проспект сделал протест трехмерным: люди облепили стены, а в распахнутых окнах сияли улыбки не верящих своим глазам горожан.
Я напросился в несколько квартир, чтобы снять панораму, но никак не смог уместить в один кадр весь масштаб протеста. Внизу были десятки тысяч человек, и они вообще-то пришли маршировать, но не смогли, потому что у толпы не было конца, во все стороны были видны лишь такие же люди, и все просто ходили туда-сюда по широким улицам, которые вдруг стали свободными.
Такое брожение продолжалось несколько часов, а потом люди все же двинулись по запланированному маршруту. Одним из первых шел парень с огромной колонкой, включавший то «Перемен» Цоя, то Ляписов, но в середине дороги музыку заглушили колокола: в католическом костеле поддержали протест.
Марш тянулся к перекрестку, который стал центром милицейского насилия в ночь после выборов. Там стоял помпезный комплекс музея войны. Еще неделю назад во время такого же марша пространство перед ним без всяких инцидентов заняли протестующие, но теперь пропаганда решила выставить их фашистами, которые оскорбляют память ветеранов. Поперек прохода растянули колючую проволоку, и за ней плечом к плечу стояли солдаты с автоматами и бойцы в пластиковых латах с дубинками. Я пришел сюда одним из первых, а теперь за мной к оцеплению выкатывались еще двести тысяч человек.
Опасность почувствовали и организаторы: к оцеплению с красной розой в руке подскочила Колесникова. Она бросилась собирать волонтеров для живой цепи, которая отодвинула бы протестующих подальше от солдат. Какое-то время дистанцию удавалось держать, но в разгоряченной толпе постоянно находились люди, желавшие крикнуть бойцам что-то едкое: «Убийцы!», «Ты давал присягу!» — и остальные, присоединяясь к ним, шаг за шагом приближались к колючей проволоке.
От тридцати метров промежутка осталось двадцать, потом пятнадцать, потом семь. Я убрал камеру за спину и бросился уговаривать напирающую толпу не подходить еще ближе. Рядом то же самое делали волонтеры «Красного креста» и знакомый питерский фотограф. Я понимал, что должен просто тянуть время, пока организаторы не уведут людей. Метаясь между возбужденными мужиками, я повторял как заведенный:
— Вы помните разгон в 2010 году? Вот вы подходите, чтобы что-то крикнуть, а рядом кто-то в них кинет бутылку, и они начнут стрелять. Вас тут триста тысяч, что такого вы можете им сказать, чтобы это было более важно, чем жизни этих тысяч?
Иногда я слышал: «Да мне плевать, пусть стреляют». Чаще мне удавалось выиграть пару метров и отвести кричащих обратно. Пару раз меня называли провокатором и даже пытались побить. Это продолжалось сорок бесконечных минут, и все это время я чувствовал, как близка настоящая катастрофа.
Наконец протестующих увели дальше — в сторону резиденции Лукашенко. Я залез под огромный бело-красно-белый флаг, снимая десятки рук, поддерживающих его снизу. Парень рядом поднял над головой плакат «Улетай, пока не поздно». Дорога изгибалась, люди шли быстрым шагом, я старался держаться в первых рядах — и вдруг из-за поворота показались бойцы со щитами, водометы и пикапы с приваренными решетками, превращающими машины в двухэтажные защищенные позиции для силовиков с карабинами. Люди поначалу замерли в отдалении, скандируя: «Лукашенко — трус!», но потом осторожно приблизились.
Рядом была гостиница, и я решил подняться наверх, чтобы снять панораму противостояния. Охранник был занят тем, что отгонял протестующих от туалета, и я проскользнул к лифтам. По моим прикидкам, в люксах на самом верху мне бы никто не открыл, так что я стал стучаться в двери на предпоследнем этаже. Наконец одна из них распахнулась. Мужик с полотенцем на бедрах явно был впечатлен, увидев на пороге запыхавшегося фотографа, — и ленивым жестом махнул, мол, заходи.
Панорама стоила того: помпезный дворец вдалеке, цепочка силовиков перед ним, отряд, бегущий занимать позиции где-то у аккуратно подстриженного кустарника. Вот только протестующих уже почти не было: пока я искал точку для съемки, люди побрели обратно в город. Я спустился и поплелся в хвосте, понимая, что марш окончен.
Прямо над нами сделал круг белый вертолет. Вокруг зашептались, что это президентский борт, и начали тыкать в небо средними пальцами с криками: «Уволен!» Машина улетела в сторону резиденции. Еще через полчаса лукашенковские пропагандисты выложили видео — президент сидит в вертолете с автоматом, командует спуститься пониже, пытается разглядеть протестующих и говорит: «Как крысы разбежались». В сумерках диктатор даже вышел к милицейской баррикаде у своей резиденции, приветствуя силовиков:
— Вы красавцы, спасибо. Мы с ними разберемся.
Я был уверен, что не продержусь в Минске еще одну неделю до следующего воскресного марша. В понедельник теми же тайными тропами я вернулся в Россию — и оказался прав.
В течение недели белорусские силовики методично паковали в автозаки журналистов перед каждой небольшой акцией. Омоновцы прямым текстом угрожали фотографам, что разобьют камеры, а у корреспондентов требовали коды разблокировки телефонов. Всех, кто постоянно жил в Минске, лишили аккредитаций; иностранцев депортировали. Марию Колесникову попытались насильно вывезти из страны, но она порвала свой паспорт — тогда ее задержали и отправили в СИЗО.
С каждой неделей белорусские силовики откусывали чуть-чуть от свободы, которую нащупал протест. Сначала они на день заблокировали центр города, потом похватали часть тех, кто расходился после марша, а еще через неделю рассеяли толпу, забросав перекресток у стелы гранатами со слезоточивым газом. Протестующие боролись как могли: «утекали» от силовиков, срывали с них балаклавы, даже пытались уплывать через городской пруд. Журналистов начали бросать в изоляторы — свидетелями в судах были анонимные омоновцы в масках.
В конце сентября Лукашенко тайком провел инаугурацию. Его силовики снова не стеснялись, избивая людей на улицах. Десятки, а потом сотни протестующих оказались в тюрьмах. Оппозиция пыталась устраивать забастовки и продолжать еженедельные марши, но бульдозер репрессий сделал общие действия невозможными. Новым центром протеста стали дворы: соседи собирались рядом с граффити или у флагов и устраивали концерты. Коммунальщикам и силовикам приказали очищать город от любых протестных символов.
Вечером 11 ноября люди в штатском срезали белые и красные ленты в одном из таких дворов. Местный житель, Роман Бондаренко, сделал им замечание, и его повалили на землю у детской горки, избили, а потом закинули в подъехавший микроавтобус. Через день он умер. Среди убийц были силовики, чемпион мира по кикбоксингу и пресс-секретарь Лукашенко.
