Глава 27. Ни выбора, ни перемен
Москва, июнь — декабрь 2019
Спасение Голунова было редкой хорошей новостью для независимых журналистов — к середине 2019 года путинское государство почти добило профессию. Весной окончательно уничтожили «Коммерсантъ»: деловая газета написала про мелкие кадровые перестановки во власти, и ее владелец-олигарх уволил авторов заметки. В знак солидарности ушел весь отдел политики, но внутри издания быстро нашлись штрейкбрехеры, готовые под псевдонимами писать по темам ушедших коллег. В выпотрошенных раньше СМИ вроде «Ленты» теперь работали молодые журналисты, которые даже не знали о драматичных поворотах истории своих изданий. Государство вкладывалось в пропагандистские холдинги, а лояльные олигархи гарантировали управляемость когда-то независимых медиа. Петербургский бизнесмен Евгений Пригожин, хозяин ЧВК «Вагнер», построил целую медиаимперию с нуля: его оголтелые издания цитировали друг друга, обманывая поисковики и поднимаясь в выдаче.
Такое неравенство засасывало в провластные медиа и моих знакомых. Канал Russia Today целенаправленно нанимал разочарованных журналистов из либеральной тусовки. Молодым и прагматичным работа на пропаганду гарантировала не только безопасность, но и кучу возможностей.
Независимым журналистам оставался дауншифтинг вроде нового онлайн-журнала «Холод» или моего самиздата, нишевые проекты покрупнее да пара больших медиа вроде «Медузы» и расширившейся в те годы «Русской службы Би-би-си». Наташа ушла туда из «Новой газеты» — но рабочих мест в приличных медиа было все меньше. Талантливые фотографы-документалисты все чаще снимали спорт или концерты, лишь бы избежать политики, потому что честно освещать протесты становилось невозможно.
Я понимал, что заработанная мной возможность выбирать издания и темы — это огромная роскошь. Многие мои друзья метались между государственными СМИ, пытаясь обеспечить семьи и при этом не заниматься пропагандой. Я все чаще уговаривал их уволиться и рискнуть на фрилансе, потому что чувствовал, как сужается пространство для компромисса. С некоторыми знакомыми и приятелями я и вовсе перестал общаться. Каждая такая история оставляла рубец.
Корреспондент LifeNews, с которым мы плечом к плечу снимали Майдан — тогда он принципиально вел только прямые эфиры и ругал пропаганду, — стал пиарщиком «Калашникова». Спортивный медиаменеджер, всегда работавший на государство и при этом демонстративно общавшийся с людьми из команды Навального, в поиске должности постатусней оказался на Первом канале, а социальные сети заполнил критикой оппозиции. Всеобщий приятель-антифашист, который в 2014 году нашел могилы погибших в Украине псковских десантников, с тех пор все сильнее проникался имперской риторикой — и постепенно путаные посты с издевками над либералами привели его на Russia Today.
В миниатюре этот процесс повторялся в Москве: мэрия создала большое новостное агентство и целую россыпь районных газет с огромными бюджетами. Знакомые блогеры, с которыми мы когда-то вместе снимали протесты, теперь публиковали заказуху. А один из фотографов превратился в безликого чиновника и снимался в фильмах вроде «История успеха: от стажера до руководителя».
Сразу после протестов на Болотной московским чиновникам поручили залить столицу деньгами, чтобы ее жители поменьше думали о политике. Широченные тротуары, новые театры, грандиозное строительство метро, невероятно дорогие уличные фестивали варенья и мороженого, велопрокат, реновация жилых домов, гигантские украшения в дни праздников — все это должно было показывать стремительное развитие Москвы при мэре Собянине, но у каждого новшества были и обратные стороны.
Реновация скорее нервировала москвичей, чем радовала; улицы были вечно перекопаны; аляповатые праздничные арки и постоянные стройки уничтожали привычный образ города; пространство обновлялось будто бы ради красивых компьютерных рендеров, а не для жизни. Самой трагикомичной стала история «Ямы», амфитеатра на Бульварном кольце, выстроенного вокруг остатка стены древнего Белого города. Как только площадь стала популярна среди молодежи, полиция начала винтить тех, кто там шумел или выпивал. Через год общественное пространство намертво закрыли забором.
У пролившегося на Москву финансового ливня была и явная коррупционная подоплека. Мы с Наташей наблюдали это своими глазами. Сначала на нашей станции метро поменяли эскалаторы и переложили асфальт у вестибюля; через несколько месяцев вестибюль снесли и закрыли на год; за это время асфальт переложили еще дважды, а эскалаторы снова поменяли; через полгода асфальт перестелили в четвертый раз.
Одновременно мэрия тратила огромные деньги на раздражающе топорный пиар — например, платила блогерам за посты с фразой «при Собянине Москва превратилась в европейский город, чистый и красивый». Заодно чиновники запустили специальный сайт, на котором жители столицы могли проголосовать за всякие мелочи вроде переименования станций метро. Действительно важные вопросы, такие как внедрение грандиозной системы распознавания лиц, никто с москвичами обсуждать и не думал.
В 2018 году Собянин легко переизбрался на новый срок — Навальный на выборы пойти не мог, а Илья Яшин и Дмитрий Гудков не сумели собрать подписи муниципальных депутатов. На сентябрь 2019 года были назначены выборы в Мосгордуму, и я еще в начале лета почувствовал, что эта кампания будет куда более сложной для мэрии.
Во-первых, рейтинг «Единой России» рухнул так, что партия власти всех своих кандидатов — главврача, телеведущую, проректора — выставила «самовыдвиженцами». Как обычно, они должны были приписывать себе все достижения своих учреждений, а в их короткие кампании вложили в два раза больше денег, чем Навальный за полтора года потратил на выборы президента. Тем не менее рейтинги у административных кандидатов оставались невысокими.
Во-вторых, Навальный предложил полноценную новую стратегию — «Умное голосование». Идея была проста: в каждом из сорока пяти округов попытаться провести в бюллетень настоящего независимого кандидата, а в случае неудачи всем вместе голосовать за того, у кого больше шансов обойти «самовыдвиженцев» от «Единой России». Непопулярность партии власти позволяла надеяться, что даже такое ситуативное объединение может разрушить планы мэрии в большинстве округов.
Прозрачные правила игры привели к небывалому сотрудничеству разных оппозиционных сил. Для регистрации на выборах каждому кандидату надо было собрать около пяти тысяч подписей. Команда Навального открыла в центре Москвы штаб, где любой горожанин мог подписаться за независимого кандидата в своем округе, а на соседней площади в выходные даже устроили «фестиваль сбора подписей»: сквер заставили палатками всех кандидатов, и политики ходили между ними, общаясь с избирателями.
Лицами кампании стали Илья Яшин и Любовь Соболь.
После провала на выборах в Костроме Яшин сумел перезапустить свою политическую карьеру в Москве: в 2017 году он выиграл выборы и стал муниципальным депутатом в Красносельском районе. Кампанию он провел так, что его товарищи по немцовскому движению «Солидарность» взяли в совете большинство, и Яшин оказался главой муниципального округа. Интенсивная работа и изящные популистские жесты — например, превращение служебной машины в бесплатное такси для пожилых — сделали его действительно заметной фигурой. Он был безусловным фаворитом на выборах в Мосгордуму в округе, куда входил его район.
Соболь еще в 2011 году стала юристом в фонде Навального — он нанял ее одной из первых. С тех пор она несколько раз неудачно пыталась поучаствовать в выборах, а работу юриста сменила на продюсирование ютуб-канала «Навальный LIVE». В своих видеорасследованиях Соболь говорила неестественным, намеренно низким голосом — якобы ей это посоветовал Навальный. Ролики широко расходились. Она много лет прицельно била по главному бизнесу Пригожина, кейтеринговой империи, расследуя массовые заболевания в школах и детских садах, куда его компании поставляли еду. Бизнесмен, который управлял наемниками, воюющими в Африке и Сирии, организовал нападение на мужа Соболь, а перед выборами приставил к ней пару гопников, снимавших каждый ее шаг. Они неотступно следовали за Любой, даже когда она вела дочку в садик, а ее пункты сбора подписей несколько раз обливали фекалиями.
Провокаций вообще было полно: штабы независимых кандидатов ловили целые сетки «токсичных сборщиков» — подставных волонтеров, которые намеренно допускали ошибки в подписных листах. Одновременно с этим активисты сумели внедриться в офис, где по кругу подделывали подписи за всех системных кандидатов.
Нападения и жульничество снова дали обратный эффект, лишь разгоняя кампании оппозиционеров. К середине июля Соболь и почти все остальные независимые кандидаты успешно собрали необходимые подписи, но проверки в избиркоме вывели скандал на новый уровень. Иногда чиновники с ошибкой вбивали имена с подписных листов — «Анастасия Ыкторвна Балашова» — и отмечали запись как подделанную. Нашлись и подписи, намеренно оставленные по паспортам умерших. Проверку не прошел ни один независимый кандидат!
Оппозиции оставалось воспользоваться давней уловкой в законе: во время выборов уличные акции считались не митингами, а агитацией и не требовали согласования. Яшин выступил у здания своего совета перед сотнями людей прямо с крыши автомобиля — а на 14 июля независимые кандидаты назначили общий сбор на Пушкинской площади.
Самой обидной стороной фриланса был поиск заказов на съемку небольших протестов. Когда издания нуждались в снимках для собственных историй или для репортажей с крупных событий, они писали мне первыми; когда ажиотаж был поменьше, редакторы старались экономить. Я не мог их винить, но ненавидел тщетно выпрашивать заказы и потом снимать для архива. Мне оставалось надеяться, что какие-то темы станут важными в будущем и снятое еще пригодится.
Так было и с выборами в Мосгордуму. С самого начала кампании я метался между изданиями, пытаясь найти заказы, но фестиваль сбора подписей пришлось снимать в стол. Перед сбором 14 июля я снова обошел редакторов: «В фейсбуке записалось пять тысяч человек, чувствую, что будет движ». Они не поддались, но на площади я сразу понял, что был прав. Пришли даже коммунисты — хотя КПРФ всегда чуралась участия в протестах либералов. Независимые кандидаты заняли парапет, углом врезавшийся в толпу, и я протиснулся поближе, снимая Яшина. Редактор «Медузы» не поверил мне, когда я написал, что вижу тысячи полторы человек.
Кандидаты понимали, что это их последний шанс. Все они подали апелляции на отказы в регистрации, требуя провести новые экспертизы и рассмотреть документы при участии их юристов. У Яшина не было даже мегафона, поэтому он кричал короткими рублеными фразами:
— Нас пытаются унизить! Я хочу, чтобы Собянин услышал наш голос! Тут рядом есть здание мэрии. Давайте нашу встречу прямо сейчас перенесем туда!
Почему-то полиция не была готова к такому обострению, и уже через пятнадцать минут Яшин продолжил свою речь, повиснув на карнизе мэрии прямо у барельефа с выступавшим здесь когда-то Лениным. Люди все прибывали, заполняя широченный тротуар Тверской.
Соболь, накануне вечером объявившая голодовку, призвала идти дальше — к спрятанному во дворах возле Кремля московскому избиркому, которому предстояло рассматривать апелляции кандидатов. Теперь колонну возглавляла она, а рядом шел Иван Жданов, еще один незарегистрированный кандидат, — он стал директором ФБК после отъезда Рубанова. Редактор «Медузы» наконец-то подтвердил заказ на снимки.
Избирком оцепила полиция. Кандидаты требовали пропустить их внутрь; силовики отвечали, что все сотрудники в воскресенье на дачах. Плотная толпа стала пореже, кто-то принес пиццу, а кто-то поудобнее устроился на газонах, подложив походные коврики. Дорожки вокруг забили студенты, рассевшиеся прямо на асфальте.
Спустя четыре часа во дворике начали ставить палатки — это был не поиск комфорта, а жест, и московская полиция на символ киевских революций всегда реагировала с особой яростью. Через несколько минут клинья космонавтов в бронежилетах врезались в толпу. Соболь пыталась встать между ними и протестующими, кричала: «Не задерживайте моих избирателей!», но силовики утянули с собой и ее, и избитого Яшина, и десятки других людей. Насилие было явно демонстративным: несколько человек уволокли в автозаки за шею, многих повалили на землю, а бойцы хаотично молотили дубинками во все стороны.
У вспыхнувшего протеста тут же появился девиз: «Каждый день!» Ежевечерние сборы решили проводить на Трубной площади — в центре, но немного на отшибе от главных улиц. Зато рядом был навальновский штаб по сбору подписей: заметно слабеющая с каждым днем голодовки Соболь переехала туда жить и вечерами медленным шагом добиралась до митингующих.
На площадь каждый день приходили несколько тысяч человек и оставались до ночи. Первыми выступали кандидаты — они гневно пересказывали истории о причинах отказа. Соболь говорила довольно тихо, и в дальних углах площади студенты даже не пытались слушать ее вживую, включая вместо этого трансляцию на ютубе.
У нового поколения протестующих были свои символы. В паузах между речами студенты затягивали гимн — советский, возвращение которого стал одной из первых путинских реформ: текст обновился, но музыка осталась прежней. Его вообще не признавали старые несогласные (да и я сам), но молодые люди даже не знали о напряжении вокруг гимна, и для них он был естественным способом показать, что они протестуют из патриотических чувств. Ночью студенты выступали друг перед другом: как-то на площади объявили минуту молчания в память об украинцах и грузинах, погибших в развязанных Путиным войнах.
Я жадно снимал каждый день, даже когда поток заказов снова иссяк. На моих глазах начиналась новая большая история.
Первая неделя протестов должна была завершиться крупным митингом: его согласовали еще до разгона у избиркома, и теперь старая заявка оказалась кстати.
Оппозиция надеялась, что успешный митинг докажет настоящую популярность независимых кандидатов — и мэрия пустит их на выборы во избежание дальнейшего скандала. Одиннадцать процентов москвичей сказали социологам, что готовы выйти на протест! Но власть всю неделю демонстрировала, что поддаваться не собирается: чиновники назвали акции «шантажом», а избиркомы продолжили выносить отказы.
После этого на проспект Сахарова пришло двадцать с лишним тысяч человек — больше, чем на любой протест с 2015 года. Я заранее понял, что важнее всего будут фотографии, на которых виден масштаб митинга. Балансируя на стремянке перед сценой, я каждые пятнадцать минут вытягивал вверх двухметровый монопод, увенчанный тяжеленной камерой. Впрочем, куда ярче вышел кадр с середины проспекта: дорога уходила вниз, открывая вид на заполненную улицу, а из нависшей грозной тучи пробивались солнечные лучи.
Отчаяние из-за невозможности диалога неизбежно должно было прорваться новым витком эскалации. Обострение анонсировал, разумеется, Навальный:
— Либо до следующей субботы вы регистрируете всех, либо мы собираемся у мэрии Москвы!
Проспект ответил раскатистым «Да!», а власти — целой неделей репрессий. В среду из-за протеста у избиркома завели уголовное дело. Навального задержали у дома, когда он вышел за цветами на день рождения Юлии, и отправили под арест на тридцать суток. К Жданову и Гудкову, который тоже выдвинулся в Мосгордуму, пришли с обысками. В четверг нескольких кандидатов вызвали на допросы, а Соболь на диване вынесли из здания избиркома после отказа в регистрации на выборах. В пятницу силовики заявились с обыском в ФБК и к бабушке еще одного независимого кандидата. Писали, что Служба по защите конституционного строя ФСБ намерена доказать иностранное финансирование акций протеста. Вечером у кандидатов прошла еще одна серия обысков.
Тревожнее всего мне стало от самой незаметной части этой волны: за два дня до несогласованного митинга у мэрии полиция предложила редакциям «в целях организации безопасной работы» заранее предупредить, кто именно из журналистов будет его снимать. Намек был однозначный — готовился брутальный разгон.
Вдоль Тверской тянулась бесконечная синяя полоса — у обочины вплотную стояли городские автобусы с тысячами бойцов Росгвардии. Мегафоны в руках полицейских перебивали друг друга, со скрежетом надрываясь монотонными предупреждениями:
— Просьба не скапливаться! Просьба не останавливаться! Вы будете привлечены к ответственности!
Силовики одного за другим выхватывали прохожих. До акции оставалось два часа, но задержания шли без пауз. Я шел вдоль улицы и писал редактору «Медузы»:
«Кого-то винтят»
«И еще»
«И еще»
«Выходят космонавты из двора мэрии»
«Взяли парня с девушкой просто стоявших»
«И еще парня»
«И еще»
Полицейские рации трещали требованиями хватать всех, кто снимает задержания и не может показать удостоверение журналиста. Высыпав из автобусов, силовики надевали защитные латы. На моих глазах полицейский наотмашь ударил мужчину кулаком в лицо — и через минуту отпустил, потому что тот оказался осведомителем в штатском!
Я метался по рассеченным заграждениями тротуарам. Интернет глушили, так что я мог опираться только на свои наблюдения и чутье. Откуда-то слышалось скандирование, и я раз за разом подходил к цепям силовиков, уговаривая меня пропустить, — но стоило пробраться туда, где недавно были протестующие, как оказывалось, что их уже выдавили куда-то дальше. Наконец я увидел большую группу протестующих на противоположной стороне Тверской. Они уперлись в строй космонавтов, те достали дубинки, сверху из окна кто-то вылил ведро воды. Вдруг люди устремились вбок, прямо на проезжую часть, — и я ринулся к ним, уворачиваясь от машин. Началось!
Первый ряд сцепился руками и широкими шагами двинулся вперед. Это были сплошь молодые парни — кто-то яростно скалился, кто-то улыбался, один даже нацепил балаклаву. За ними стояла уже сотня человек, и над Тверской разнеслось: «Один за всех и все за одного!» На дорогу впереди выбежали гвардейцы с дубинками, и в последний момент перед столкновением протестующие рванули обратно на тротуар.
Чуть дальше, перед дверями мэрии, их окружила полиция. Кто-то в толпе скандировал, кто-то пытался убеждать бойцов, рассказывая про коррупцию, зарплаты и украденные выборы, — но космонавты стояли глухой стеной, а из-за их спин выскакивали группы задержания, по одному утаскивая людей в автозаки. Глаза у бойцов ОМОНа были бешеные.
Я вытянул шею, высматривая очередную группу задержания перед новым броском, встретился взглядом с одним из бойцов — и уже через секунду омоновцы расступились, а меня согнули до земли.
Первые несколько шагов я еще пытался прокричать, что я журналист, но в глазах побелело: руку выкрутили до хруста. К счастью, автозак стоял неподалеку, и я уже решил, что мучение закончилось — но тут меня бросили в его стену, ударами раздвинув ноги пошире для досмотра. Кулак в пластиковой перчатке прижал мою руку к раскаленной решетке радиатора, и через несколько секунд я заорал от боли. Подошел старший, и я снова крикнул, что работаю как журналист. Те, кто меня задерживал, издевательски осклабились: «А что ж ты раньше не сказал?»
Меня отпустили через десять минут, и я пообещал себе, что впредь буду стараться снимать все эти неприметные проявления полицейского насилия.
За несколько часов я так и не увидел у мэрии по-настоящему большой толпы. Неужели полиция сумела предотвратить акцию? На Пушкинской площади вдоль дорог стояли силовики с собаками.
Я потянулся в переулок за узким ручейком молодых людей и через пару сотен метров замер в изумлении: улицы во все стороны были забиты митингующими! Пока я снимал отдельные группы у самой мэрии, основная часть протестующих пыталась выйти на площадь напротив и была выдавлена в переулки.
Стояние здесь продолжалось уже около часа, но закончилось через несколько минут после моего появления. Огромная масса космонавтов перегородила улицу от края до края, искрясь солнечными бликами на шлемах. На их пути были сцепившиеся руками люди — их легкая летняя одежда подчеркивала несоразмерность силы, как и плакатики со словами вроде «Хватит врать», которые поднимали из-за спин стоящих в первом ряду.
Бойцы смяли этих людей, выдавив с перекрестка, а потом и из ближайшего квартала. Вокруг захлопотали группы захвата — их было так много, что я без труда собирал в кадре два задержания одновременно. Оставшиеся на свободе принялись петлять по центру Москвы: пока одна группа людей перекрывала Садовое кольцо, другая вываливалась на Лубянку. Я то терял колонну, то снова находил, а протестующие то разделялись, то собирались снова. Усталая толпа зло скандировала, глядя на переполненные веранды кафе:
— Стыдно стоять в стороне!
В какой-то момент группа, с которой я шел, с разбегу попыталась прорвать цепь силовиков, перекрывающих выход на Тверскую. Я впервые видел на московских протестах слаженную атаку на строй ОМОНа — но силовики ощетинились дубинками и отогнали людей назад.
Независимые кандидаты, которых весь день предупреждали, обыскивали, задерживали и судили, призвали вечером собраться на Трубной. Но если гуляния полицию ошеломили, то объявление единой точки сбора лишь помогло силовикам. Всех, кто добрался до Трубной, обступили сотни и сотни полицейских.
Начальник полка полиции расхаживал по площади в окружении космонавтов. Он смотрел на жмущихся друг к другу изнуренных протестующих как на нашкодивших котят, выбирая тех, кто отправится в автозак. Всего за день задержали 1 373 человека.
Московский протест много лет был подчеркнуто мирным, будто стерильным: ни фаеров, ни перекрытых улиц, ни попыток отбивать задержанных. Это было наследием тех, кто протестовал еще в нулевых — в явном меньшинстве им была необходима абсолютная моральная правота. Даже когда протест вырос, его культура сохранилась.
Власть пользовалась этим, наращивая давление на тех, кто выходил на улицы. Госдума увеличивала штрафы за несогласовки и ввела тюремный срок за повторное участие в них; лидеров унижали и арестовывали, пока проплаченные блогеры насмехались над их неудачами; силовиков становилось все больше, специальные полки для разгона митингов привыкли применять насилие, а парамилитари-структуры вроде казаков не были сдержаны вообще ничем.
Но у нового поколения протестующих не было привычки к полицейским унижениям. Молодые люди знали, что стерильный протест не сработал, и пытались отбивать друг друга и лидеров. Протест, все еще оставаясь мирным, перестал быть безответным — и опросы показывали, что его поддерживает большинство горожан!
Хотя эскалация насилия была виной властей, Кремль и мэрия использовали ее как повод для нового витка репрессий. Чтобы запугать горожан, пропаганде надо было выставить несогласных экстремистами. Симоньян выдумывала, что «митингующие пробивали себе путь к мэрии взрывпакетами»; телеграм-каналы публиковали неправдоподобное видео, на котором задержанный выкладывал из карманов молоток и ножи; телевизор врал про невероятное терпение силовиков и летевшие в них куски асфальта, а Собянин про якобы звучавшие призывы штурмовать мэрию.
Все эти потуги уничтожало видео, которое появилось везде. Одна из бродивших по городу групп протестующих замялась на углу у «Детского мира», когда в нее врезались омоновцы с дубинками. Они нацелились на нескольких парней и начали вбивать их в землю, даже не пытаясь задержать. Не в силах подняться, один из них начал истошно орать, моля о помощи; девушка попыталась закрыть его от ударов — тогда бойцы повалили ее на землю, и один встал берцем на раскинувшиеся по плитке длинные волосы. Крики людей перекрывал лай полицейских собак, а один из омоновцев даже сломал дубинку, молотя беззащитных активистов.
Пропаганда не справилась — и действовать стали силовики. Мужчин, которые пытались защищать избиваемых у «Детского мира», и еще одного парня, который коснулся забрала космонавта, отправили в СИЗО. В редакцию «Дождя» пришли с повесткой на допрос для главного редактора. Навального из спецприемника увезли в больницу с острой аллергической реакцией — вероятно, на слезоточивый газ, который нанесли на подушку; омоновцы избили журналистов, приехавших к госпиталю. На сотрудников ФБК завели дело за «отмывание денег», и Леонид Волков был вынужден остаться за границей. Мосгортранс потребовал у оппозиционеров миллионы рублей, якобы потраченные на автобусы для гвардейцев. Служба приставов и военкоматы отчитались о рейдах по квартирам тех, кто выходил на митинги.
Я до ужаса боялся, что меня вызовут в суд свидетелем обвинения и заставят давать показания против невиновных. Суд наверняка смог бы вырвать из них нужную фразу, и я оказался бы навсегда привязан к процессу. У меня началась настоящая паранойя: я допускал, что в квартире стоят жучки или камеры, говорил о политике шепотом и раз за разом перебирал архив в поисках фотографий, которые могут кого-нибудь подставить, если ко мне придут. Мне казалось, что логичный следующий шаг Кремля — арест нескольких сотен политиков, активистов и журналистов, всех, кто в глазах властей формирует протест. Паниковали все вокруг: как-то меня разбудил редактор «Медузы» — я не отвечал на сообщения, и он решил, что ко мне вломились с обыском.
Одной из тревожных ночей телефон звякнул уведомлением — «Порнофильмы» опубликовали новое видео. Володя Котляров, солист группы, стоял с гитарой у стены и под рубленые аккорды пел:
С пакетом мокрым на голове,
С электрометками на руке
Моя Россия сидит в тюрьме,
Но верь же мне… Это пройдет!
Я не выключал эту песню неделями.
Протест достиг кульминации 10 августа. После нескольких недель уличных столкновений оппозиции было необходимо безопасно собрать сторонников. Митинг на проспекте Сахарова решили использовать для демонстрации новой силы протеста.
Со сцены должны были выступать музыканты и селебрити. Когда мэрия попыталась запретить концерт, артисты ответили, что все равно сыграют свои песни. Казалось, что их могут унести в автозаки прямо со сцены, и я начал прикидывать, как бы это не пропустить и при этом успеть поснимать изнутри толпы. Мне пришлось несколько дней уговаривать организаторов, Петю Верзилова и Илью Азара, слить порядок выступлений. Когда мне наконец прислали фотографию листка с планом, я выучил его наизусть — только чтобы через пару часов узнать, что все переругались и график перекроили.
Оставалось метаться туда-сюда по забитому проспекту, без конца раздвигая людей бормотанием «извините, простите, пропустите, пожалуйста». Народу и правда собралось невероятно много — теперь, когда я балансировал с моноподом на стремянке у сцены, задние ряды уже не попадали в кадр. На улицы впервые за годы вышло больше пятидесяти тысяч человек.
В какой-то момент за сценой появился Оксимирон. Рэпер не стал выступать или давать комментарии журналистам — он молча стоял, указывая на футболку с портретом Егора Жукова, одного из обвиняемых в беспорядках 27 июля. Процесс стали называть «московским делом», и десятки тысяч людей на Сахарова показывали, что пришли уже не только и не столько из-за выборов, сколько из-за полицейского насилия. В толпе тут и там виднелись портреты задержанных, а иногда над головами поднимали картонные ростовые фигуры кандидатов — почти все они были арестованы. Алексей Полихович, отсидевший три с лишним года по «болотному делу», теперь кричал со сцены полицейским:
— Эй, мужики, каково вам быть терпилами в судах по студентам, кандидатам наук, блогерам, телережиссерам, волонтерам? Что скажут об этих историях ваши дети, когда вырастут? Ваши дети будут вас ненавидеть. Дети ментов — ненавидят ментов!
Его задержали тем же вечером и арестовали на тринадцать суток. Начальника штаба Жданова скрутили прямо на сцене, когда он призвал «прогуляться» по центру после митинга. На улицах потом задержали двести пятьдесят человек — но полиция выглядела нелепо, окружая клумбы и перекрывая широкие скверы цепями мордоворотов в доспехах.
Один из бойцов, выронив дубинку, со злости ударил в живот девушку, которую вел в автозак, — и даже поп-звезды бросились требовать суда над силовиком. Музыканты стали отказываться от выступлений на фестивалях, которые мэрия проводила одновременно с протестами, пытаясь отвлечь молодежь. А на панк-фестивале тем вечером на сцену вывалился долговязый омоновец. Приставив к мегафону микрофон, он завел обычное:
— Ваши действия незаконны. Расходимся, иначе мы будем вынуждены применить физическую силу.
— Иди на хуй! — заскандировала толпа.
— Ты че улыбаешься? — омоновец обратил внимание на кого-то в первом ряду. — С такими улыбками в России не место. Россия для грустных! Повторяю, Россия для грустных!
Боец сбросил шлем и оказался Котляровым. «Ни выбора, ни перемен!» — запели «Порнофильмы» один из своих хитов.
Соболь продолжала держать голодовку весь июль и к середине августа выглядела совсем слабой. Она все равно старалась ходить на митинги — каждый раз кто-то рядом подставлял ей руку для опоры. Любу постоянно задерживали на протестах, но арестовать не могли: матерей маленьких детей нельзя было отправить в спецприемник. Из бывших кандидатов на свободе оставались единицы, и в интервью Соболь говорила, что не может уступить:
— Ну они же ничего не дают делать. Я так сильно их ненавижу, что готова вместе с собой утащить в могилу рейтинг Собянина.
Я судорожно пытался понять, как передать драму голодовки. Несколько раз я снимал Любу в пустом штабе по сбору подписей: на полу в темной кладовке без окон лежал матрас, по углам висела строгая одежда для публичных выступлений. Любе становилось все хуже; однажды она на несколько минут потеряла сознание в штабе.
В середине августа я решил съездить с ней в студию: Соболь должна была записать очередное обращение к избирателям. Усталость сделала ее страшно раздражительной, она даже кинула чашку в сторону оператора. Я жался к стенке, стараясь не мешать и быть незаметным. Люба закончила видео патетичным объяснением популярности московских митингов:
— Это же так просто: людям нужна свобода и понимание, что можно добиться справедливости.
С каждым днем веры, что это возможно, было все меньше. Азара, как одного из организаторов митинга, увезли в полицию прямо из дома, оставив его двухлетнюю дочь одну, — но он хотя бы отделался штрафом. К тому моменту за решеткой по уголовным статьям оказались уже шестнадцать человек: за брошенный в сторону полицейских бумажный стаканчик, выдавленное стекло автозака, твит с угрозами детям омоновцев.
Одним из обвиняемых был Алексей Миняйло. В начале лета он тренировал сборщиков подписей в штабе Соболь, а потом стал при ней кем-то вроде оруженосца: тоже объявил голодовку, поддерживал во время выступлений, помогал с бытом. Теперь его отправили в СИЗО по самой суровой статье — за «организацию массовых беспорядков» ему грозило от восьми до пятнадцати лет тюрьмы.
14 августа Соболь все же прекратила голодовку. Поводом стал как раз арест Миняйло: в условиях изолятора продолжать было слишком рискованно, а останавливаться он отказывался, пока голодала Люба.
В последние недели перед выборами уличные протесты затихли, и на передний план вышло «Умное голосование». После недопуска всех независимых кандидатов именно Навальный и его команда должны были выбрать самого сильного неединоросса в каждом округе. Волков даже анонимно слил пробный список рекомендаций, а потом, проанализировав возмущенные комментарии, выложил финальный перечень. В нем были и яблочники, и коммунисты, и несколько совсем случайных людей — в тех округах, где бюллетень был заполнен откровенными кремлевцами или провокаторами. За протестный электорат боролись все, включая провластных кандидатов: они публиковали страстные заявления о том, что «голос немалой части жителей столицы не услышан» и нужны перемены.
Силовики постарались до выборов расправиться с большинством уголовных дел. Спешка была такой, что адвокатам предлагали машину с мигалкой, лишь бы те поскорее ознакомились с документами. Дела не стали объединять в один процесс, чтобы не повторять грандиозный суд по Болотной. Пятерых обвиняемых неожиданно отпустили, а шестеро поодиночке предстали перед судом и получили жестокие приговоры.
Одновременно мэрия провела помпезный митинг в поддержку своих «самовыдвиженцев». Он оказался демонстративно аполитичным концертом поп-звезд — песни перемежались бессмысленными патриотическими воплями: «Благодаря нашим подводникам у нас чистое небо!» Заодно в городе запретили билборды с афишей концерта рэпера Фейса. Я снимал ее еще весной, и мне было ужасно обидно: теперь его «Приходи или проиграешь» стало невозможно увидеть на улицах.
На выборах оппозиции не хватило совсем чуть-чуть: единороссы взяли двадцать пять мест из сорока пяти, с трудом сохранив большинство. Благодаря «Умному голосованию» в московскую думу прошли независимые кандидаты — и еще несколько совершенно неожиданных людей. Один из заголовков гласил:
Кандидат в Мосгордуму от «Справедливой России» Александр Соловьев победил на выборах, но никто не знает, где он находится и как выглядит
Это было бы прекрасной завязкой политической комедии, если бы не новые и новые обыски.
— Вы че, обезьяны, сука, шутим с вами? Ну-ка легли все на пол!
12 сентября силовики одновременно устроили двести обысков по всей стране: пришли к сотрудникам Навального, его волонтерам и во все региональные штабы — их к тому моменту осталось сорок пять. Ошеломляющая синхронность атак, блокировка счетов, изъятие всей техники у активистов и членов их семей должны были привести к коллапсу структуры.
Главе новосибирского штаба пришлось цеплять жесткие диски к дрону, чтобы спрятать от силовиков; маме сотрудника штаба в Пскове заблокировали счет с деньгами, отложенными на похороны; бабушка юриста воронежского штаба умерла от инфаркта через два дня после обыска. Еще через несколько недель ФБК объявили «иностранным агентом».
Одновременно с этим развивалось «московское дело». Самым громким стало обвинение против Павла Устинова — случайного прохожего, задержанного и избитого на Пушкинской площади 3 августа. Он инстинктивно попытался увернуться от полицейского, тот споткнулся и при падении вывихнул плечо. Уже через месяц Павла приговорили к трем с половиной годам колонии.
Устинов оказался начинающим актером, и явная жестокость приговора неожиданно срезонировала с одним из самых лояльных власти сообществ: звезды театра и кино один за другим стали писать о процессе. Те, кто еще недавно агитировал голосовать за власть, после спектаклей говорили о несправедливом суде, а молодые актеры призывали друг друга больше не участвовать в пропагандистских проектах и бойкотировать лоялистские театры.
Актеры неожиданно сделали цеховые обращения модными. Айтишники поддержали Айдара Губайдулина, еще одного арестованного по «московскому делу»; студенты вступились за математика Азата Мифтахова, которого обвинили в нападении на офис «Единой России» и подвергли пыткам; художники, врачи, учителя, юристы, священники требовали прекратить любые политические процессы. Оксимирон провел перфоманс «Сядь за текст» — его участники вслух читали крамольную классику на фоне обыска, превращающего комнату в тюремную клетку.
Поначалу публичная кампания работала. Губайдулина отпустили, Устинову заменили срок на условный, а Миняйло вышел на свободу под слова судьи о том, что никаких массовых беспорядков в Москве не было. Источник «Дождя» в Кремле сокрушался: «С Устиновым все будет хорошо, а вот с судебной системой беда».
Через пару недель стало ясно, что обольщаться не стоит: силовики задержали по «московскому делу» еще пятерых человек.
Большинство московских фотожурналистов день за днем пересекались на официозных мероприятиях, показах мод и соревнованиях. Статичные события часто означали бесконечное ожидание: строгий регламент вынуждал терпеть до момента, когда корреспондентов заведут на точку для съемки. Фотографы ТАССа и РИА, сотрудники лояльных газет и корреспонденты западных агентств коротали время за разговорами ни о чем, перетекающими с одного дня на следующий: этот уволился, новая камера лучше ожиданий, а когда нас уже запустят?
Это была среда, в которой преобладали мужчины в темной одежде, различающиеся только количеством лишнего веса и степенью выгорания. Я был там самым молодым и в двадцать два, и в двадцать восемь — и всегда оказывался белой вороной, потому что почти все коллеги старались относиться к окружающим событиям с циничным презрением.
Внезапные протесты в Москве было невозможно игнорировать даже государственным СМИ, поэтому стояние фотографов распространилось и на уличные события. Желая до предела упростить работу, они кучковались в эпицентре: во время митингов — у сцены, а во время уличных разгонов — у автозаков, куда несли задержанных. В моменты затишья они без конца лениво жаловались:
— Товарищ капитан, вы этих всех побыстрей задержите, пожалуйста, и пойдем по домам.
Ужасней всего это выглядело перед заседаниями по «московскому делу». Приставы впервые стали последовательно усложнять жизнь журналистам, ограничивая количество мест в залах и заставляя корреспондентов все дольше ждать на осеннем холоде. Вместе с журналистами дерзких изданий вроде «Медиазоны» мы бросались собачиться, не в силах смириться с хамством. Молодых людей по очереди заводили в зал в наручниках, вокруг рыдали их близкие, а фотографы наперебой галдели:
— А вы просто скажите, что суд закрыт, мы домой пойдем!
— Давайте как в Америке, там вообще запрещена съемка всегда.
— А сколько суд будет идти? Я успею пирожок съесть?
Во время одного из заседаний какой-то телеоператор попросил приставов посадить обвиняемого в клетку — мол, так будет удобнее его снимать.
На этом фоне я все острее чувствовал, что не могу отвлечься от процесса. Для меня и еще нескольких коллег суды за долгие годы стали общей травмой, и нас даже тянуло к этим приставам и скамьям. Впрочем, теперь в судах хотя бы не было мрачного одиночества: на заседания ходили сотни человек, у зданий выстраивались очереди, преподаватели отпускали студентов с пар в дни приговоров. Многие впервые увидели жестокую систему в действии и на выходе, как Оксимирон, изумлялись вслух: «Почему судьи не слушают адвокатов?!» Рэпер даже записал совместный трек с одним из обвиняемых, Самариддином Раджабовым:
Лишь когда каждый политзек получит двести писем в день,
Над крышами везде подует ветер перемен.
Резонанс никак не влиял на судей: они подчинялись не обществу и не закону, а указаниям из Кремля и жестокой рандомизации. Кому-то из обвиняемых везло выйти из зала с условным сроком, а кто-то оставался в клетке. Жукова и Раджабова признали виновными, но отпустили, зато три года колонии получил Егор Лесных — один из тех, кто пытался помешать избиению протестующих у «Детского мира».
Во время последнего слова он сделал предложение своей девушке Даше.
«Я не придумала название тому, что чувствуешь, когда у тебя отбирают любимого человека, — писала она после приговора. — Ничего не подходит. Это не боль и не пустота, это гораздо больше».
Я решил зафолловить Дашу и внимательно читать все будущие посты. Мне было важно не забывать об этом деле и продолжать злиться из-за приговора.
