Глава 26. Я/Мы
Москва — Черный Яр, апрель — июнь 2019
Вдоль стен в нашей маленькой московской квартире лежали стопки журналов. То, чего не было еще год назад, теперь заполняло мою жизнь. Знаменитые фотографы один за другим предлагали свои проекты для будущих номеров, а незнакомые люди на улицах спрашивали, о чем будет следующий выпуск самиздата «Свой».
Идей было полно: я думал сделать проект о небольших российских городах, собрать фотографии комнат, в которых до ареста жили политзаключенные, рассказать про людей с нарушением цветовосприятия, как у меня. А еще решил несколько лет снимать в отпусках и командировках тех, кто уехал из России, и потом выпустить номер про новую волну эмиграции.
Работая так, вдолгую, я научился мыслить совершенно иначе, воспринимая каждый кадр как фрагмент большой истории. Для пятого номера я заканчивал проект про Москву — четыре отдельных сюжета о том, как в огромном городе меняется все и ничего: модные тенденции появляются и исчезают, а эпохи сливаются.
Я даже снимать стал по-другому, будто очищая кадр от шелухи. Я стремился к минимализму: открывал диафрагму до предела и делал нечитаемыми лишние детали на фоне, пересвечивал кадр, чтобы залить ненужные его части белым, до предела упрощал композицию. В каждой сцене я искал какую-то вертикальную плоскость, чтобы расположить камеру параллельно ей и опереть на нее весь снимок.
Работа над журналом перемежалась фриланс-заказами, и мой календарь выглядел совершенно безумно. Ночью я фотографировал в стриптиз-клубе для своего проекта о Москве, утром оказывался в больнице во время операции на открытом сердце, потом снимал промо для амстердамской марки одежды и рэпера Фейса в образе Путина для билбордов с афишами, а в паузах доделывал выпуск самиздата про девяностые — мы собрали его из снимков легендарного арт-фотографа Игоря Мухина.
Выпуск про Москву был моим самым личным проектом, и я решил снять заднюю обложку в любимых с детства дворах на юго-западе. Я начал с дома, где жил мой лучший школьный друг. Помпезная ярко-красная восьмиэтажка с белым барельефом будто не изменилась, но каждый шаг по знакомой тропинке в сторону школы все сильнее меня тревожил. Хотя я не был здесь всего десять лет, я почувствовал себя героем Брэдбери в марсианской экспедиции: все вокруг напоминало о детстве — и одновременно зудело какой-то подменой. Сначала я решил, что просто вырос. Но чем ближе я подходил к школе, тем сильнее были изменения. Жилые здания теперь были разделены непроходимыми заборами. Детский дом за углом стал православным, и его венчал купол с крестом. Возле нового школьного корпуса собралась недовольная толпа: район хотели перекопать из-за строительства метро, и жителей не пустили на общественные слушания. За углом, у места, где мои одноклассники открывали для себя алкоголь, все было уставлено автозаками: власти на всякий случай готовились к разгону.
Государство проникло не только в мое детство — оно было везде. Как-то я продавал самиздат на ярмарке андеграунд-проектов, и женщина средних лет бросилась с восторгом разглядывать выпуск про Навального.
— Купите?
— Нет, ну как можно. Мало ли что.
Причин для страха и правда хватало.
Социальные сети облетали все новые записи оперативных съемок: силовики с оружием врываются в очередную квартиру, кладут на пол свою жертву, под камеры роются в вещах — и все из-за лайков или комментариев в интернете. Законов, карающих за слова, становилось все больше, а их трактовка делалась все шире. Люди попадали в тюрьмы и спецприемники за исторические фотографии, танцы у мемориалов, «пропаганду нетрадиционных отношений», сомнения в «территориальной целостности» России, курение в церкви и твиты о митингах. На псковскую журналистку Светлану Прокопьеву завели дело об оправдании терроризма за размышления о причинах, побудивших семнадцатилетнего анархиста взорвать себя в областном офисе ФСБ.
Одновременно силовики давили на ФБК и Навального. Его сотрудников и волонтеров стали постоянно арестовывать — за митинги, пикеты, трансляции. Рубанов был вынужден уехать из России: на него завели дело из-за отказа удалить расследование о Медведеве, и Роме пришлось вместо очередной летучки мчаться на маршрутку до Беларуси. Глава Росгвардии из-за расследования о том, как в его ведомстве воруют на продуктах, вызвал Алексея на дуэль. Политик, впрочем, был недоступен: после очередных тридцати суток ареста его задержали на выходе из спецприемника и посадили еще на двадцать.
Эхо этого давления докатывалось и до меня. Как-то мне предложили сделать проект как про Навального — о защитнике хоккейного «Динамо», — а потом заказчики сами испугались своей смелости и пропали. Во время протестов в Екатеринбурге — там решили построить храм вместо сквера — местные эшники окликали меня по имени. Дизайнер типографии, где я печатал книги и журналы, донес руководству, увидев упоминание Навального в очередном макете. Я и сам постоянно стирал особенно резкие посты, решая лишний раз не рисковать.
Год за годом я приходил к «эмпатичной безучастности»: я проникался переживаниями своих героев, но так, чтобы сосредоточить их чувства в кадре, а не пропускать через себя. Иногда мне казалось, что этому помогла война — она на несколько лет подморозила мое восприятие. Теперь тщательно выстроенная конструкция трескалась.
Все началось с проходной съемки для «Медузы». Националист Дмитрий Демушкин провел в колонии два с половиной года из-за обвинения в разжигании ненависти — а освободившись, стал главой администрации Барвихи, поселка под Москвой, где в том числе стояли самые дорогие виллы олигархов и чиновников. Реформа местного управления привела к коллапсу власти, и барвихинские коммунисты попытались воспользоваться моментом.
Странная идея левых позвать во власть ультраправого Демушкина была отчаянной попыткой привлечь внимание к поселку: жители возмущались, что реальной властью в округе обладали не избранные депутаты, а владельцы особняков.
Вечером у Демушкина была встреча в Госдуме, и я после съемки почему-то поехал с ним в центр. Наше такси бесконечно долго стояло в пробке, и националист принялся буднично рассказывать про жизнь в колонии: он сидел в бараке усиленного режима, и надзиратели день за днем запрещали ему двигаться и разговаривать.
Я был потрясен. Когда он выскочил из машины, чтобы дойти до парламента пешком, я пошел с ним — и сочувственно расспрашивал о его делах, несмотря на давнюю неприязнь к правым. Через минуту, возле мавзолея, Демушкин радостно махнул рукой куда-то вбок:
— О, а вон там мы в девяностых собирались и зиговали!
Через неделю мой кокон был пробит окончательно. На «Медиазоне» вышел пересказ выступления пензенского антифашиста Ильи Шакурского в суде: его обвиняли в терроризме по делу «Сети», выдуманной силовиками организации, которая якобы готовила взрывы во время выборов президента и чемпионата мира по футболу.
Активист подробно рассказывал, как следователи били его при задержании, допрашивали ночью, угрожали изнасилованием. Шакурский дал показания, которые от него требовали, — но вскоре пытки продолжились. Сотрудники ФСБ отвели его в камеру, раздели, связали скотчем и стали бить током. Из-за невыносимой боли активист не глядя подписал протокол, подтверждающий преступления его знакомых, других обвиняемых по делу.
После нескольких месяцев в СИЗО Шакурский решился рассказать о пытках своему адвокату. Вместе они написали заявление об отказе от показаний — и тут антифашисту внезапно дали увидеться с матерью. Женщина была так запугана силовиками, что стала на коленях умолять сына оговорить себя и друзей.
Я читал эту чудовищную историю на бегу между встречами и по пути на выступление в небольшом московском фотоклубе. Все дела потеряли смысл, я продолжал обсуждать их по инерции. Как можно говорить о чем-то, кроме пыток? Зачем заниматься творчеством, если оно не кричит о том, что делают с политзаключенными?
В тот вечер я добавил в свою обычную лекцию о самиздате целый пассаж о том, что каждый из нас обязан бороться за пространство, в котором можно будет рассказывать о пытках и политзаключенных. В аудитории сидел пожилой фотограф; он сначала недоверчиво расспрашивал меня про Навального, а потом бросился с придыханием рассказывать про советскую журналистику и прекрасные государственные агентства, которые из нее выросли. Мы долго пререкались, и в какой-то момент я осознал, что уже несколько минут ору на него, пересказывая проигнорированные пропагандистами слова Шакурского.
В те же дни в Петербурге судили участников местной ячейки «Сети», тоже выдуманной силовиками. Обвиняемые ничего не знали о словах Шакурского, но описывали ровно такие же пытки: удары током, избиения, издевательские расспросы о близких. Один из подсудимых, Виктор Филинков, в страшных деталях рассказывал про допросы:
— Боль распространяется по всему телу, кажется, что болит все, хотя бьют во вполне конкретные места. Я даже не знаю, куда больнее, били в разные места: в основном в ногу, в ногу продолжительнее всего, в грудь, запястье я уворачивал, шеей тоже мог работать хоть как-то, но, по-моему, все было одинаково. Когда к ноге приставляют электрошокер и нажимают — как будто теряешься, теряешься совсем, как будто тебя не становится. Остается только боль.
Безысходности этому рассказу прибавляли обстоятельства. Судья отмахивался, когда Филинков заговаривал о пытках, но ФСБшникам был нужен образец его речи для экспертизы, и антифашист воспользовался этой возможностью. Силовик прерывал его равнодушными просьбами рассказать «что-нибудь более приятное».
Еще через несколько дней, 7 июня, я проснулся от звонка фоторедактора «Медузы». На экране ниже были непонятные сообщения:
— Сегодня суд по мере пресечения. Сходи, пожалуйста.
Оказалось, что днем ранее в Москве пропал журналист «Медузы» Иван Голунов — но лишь ночью он смог позвонить коллеге и рассказать, что его задержали следователи, которые подкинули ему белый порошок и обвиняют в торговле наркотиками.
Мы не были знакомы с Иваном, но его методичные расследования воровства на мегаломанских проектах по реконструкции Москвы каждый раз становились хитами. Задержание Голунова шокировало всех независимых журналистов, и каждая новая деталь добавляла ярости: Ивана избили при допросе, лишив после этого доступа к врачам, а следователи отказались делать смывы рук, чтобы экспертиза не доказала его невиновность. «Медуза» писала, что Голунов готовил новое расследование и получал угрозы — редакция связывала уголовное дело именно с этим. Теперь журналисту грозило до двадцати лет тюрьмы.
Я ответил фоторедактору, что буду снимать бесплатно.
Полиция, оправдывая задержание журналиста, выглядела просто жалко. Таблоиды выложили фотографии «нарколаборатории», якобы обнаруженной дома у Голунова; через час эти же снимки опубликовала пресс-служба МВД; еще через четыре часа следователям пришлось признать, что они соврали — фотографии были сделаны в каком-то другом месте. Суд по мере пресечения отложили на день.
Молчание пропагандистов оглушало: дело выглядело совершенно нелепым, и почти все они до самого вечера пытались понять, что происходит. «Власть должна ответить на все вопросы общества по этому аресту», — пролепетала к ночи одиозная руководительница Russia Today Маргарита Симоньян.
Социальные сети были забиты рассказами людей, которым силовики тоже пытались подкинуть наркотики. Мой друг писал, как пару лет назад у него на входе в метро попросили для проверки паспорт; внизу эскалатора его ждал наркоконтроль, но он успел заметить подложенный пакетик и выбросить его посередине.
Законы о массовых акциях к тому моменту сделали невозможными любые спонтанные протесты, кроме одиночных пикетов, — но уже к середине дня у главка МВД собрались сотни людей. Они вставали на минимально разрешенном расстоянии, опоясывая здание, и к каждой точке выросла очередь. К ночи кто-то отметил место для центрального плаката огромным крестом из белого порошка: рядом шутили, что это порошок на подмену тому, который подкинули Голунову.
Утром 8 июня мы снова собрались у суда на окраине Москвы, куда должны были привезти Голунова, чтобы выписать двухмесячный арест. Вдруг стало известно, что журналиста вместо суда везут в больницу: ему стало плохо из-за побоев и истощения. Я помчался туда. У дверей приемного отделения стеной стояла полиция, вокруг сновали адвокаты и корреспонденты, но внутрь никого не пускали.
Информацию пришлось ловить по крупицам. Врач скорой звонил начальству, рассказывая, что скоро повезет Ивана в суд. Адвокаты передавали, что Голунова под конвоем держат в коридоре и издалека он выглядит все слабее с каждым часом. Члены общественной комиссии добились, чтобы журналисту дали немного поспать после бесконечных допросов.
Прошел слух, что суд могут провести заочно или прямо в больнице — а значит, у меня будет единственный шанс снять Ивана: когда его выведут, чтобы увезти. Я терся вокруг охранников и врачей, пытаясь примелькаться, пришутиться, подмазаться. Водители скорой слушали радио, и из их машины доносился бодрый рассказ диктора о деле Голунова и акциях в его поддержку. Доктора и пациенты, как один, понимающе кивали, когда я объяснял, что Голунова пытаются посадить за расследования коррупции при похоронах и обновлении бордюров. Сама больница служила иллюстрацией его текстам: пациентов доставляли на вертолетах, а потом тащили на каталках по настолько разбитому асфальту, что они корчились от боли на ухабах.
Вдруг, уже в сумерках, полицейские и врачи завели свои машины. Я решил, что ждать лучше у автозака — неизбежной конечной точки для конвоя. Но когда все журналисты собрались неподалеку, силовики вдруг нажали на газ и рванули вдоль длиннющего корпуса больницы. Понимая, что нас обманули, я с руганью побежал следом. У здания лежали какие-то стройматериалы, и я прыгал через них, глядя на заднюю дверь удаляющегося автозака. Два поворота, визг тормозов — издалека я лишь увидел, как Голунова забрасывают в резко остановившуюся машину. Доктора и полицейские провернули целую комбинацию, чтобы не дать нам снять коллегу.
Главный врач, видный единоросс с говорящей фамилией Мясников, в это время опубликовал огромный самодовольный пост в инстаграме:
— Для меня политика государства представляется неизбежно верной при всех издержках. Друга и единомышленника я бы, вероятно, прикрыл бы, но тут ни то, ни то…
Каким-то чудом мое такси успело к суду немногим позже конвоя. У дверей стояла огромная толпа, назначенное время начала подошло, но никого не пускали. Я совершенно отчаялся снять Голунова, как вдруг приставы расступились. Пресс-секретарь пообещала, что пустит фотографов первыми, но обманула: в дальнем конце зала вдоль клетки уже стояли высоченные штативы телевизионщиков. Я ринулся вперед, стараясь обогнать остальных коллег, и влез между операторами госканалов так, что оказался прямо напротив Голунова.
Он смотрел перед собой потерянным взглядом. Из оцепенения его вытащила Галина Тимченко. Каким-то образом директор «Медузы» пробилась к клетке одновременно с фотографами и теперь заговаривала Ивана, повторяя:
— Мы делаем все. Я тебя вытащу. Держись, Ваня. Никто не верит в твою виновность, никто, никто! Все первые полосы газет всего мира за тебя, ты везде. Все хорошо будет, все хорошо будет, держись, тебя все любят, все обнимают.
Голунов заплакал и без сил сел на лавку, закрывая лицо руками.
Я смотрел на Ивана и представлял себя на его месте. Могут ли мне так же подкинуть наркотики? Как я буду себя вести? Кто будет так меня защищать, раз я на фрилансе? Из окна донеслось многоголосое «Сво-бо-ду!», а я представлял себе последние часы Ивана перед задержанием. Вот он лег спать дома, проснулся, позавтракал, поехал на встречу — и вдруг подбежавшие со спины оперативники в одну секунду сломали его жизнь.
Из размышлений меня выдернул судья. Он явно спешил, дал защите всего пятнадцать минут на чтение материалов дела и обрубал выступления адвокатов. Судья торопил даже самого Голунова, постоянно перебивая, — но после короткого перерыва неожиданно отправил Ивана под домашний арест вместо СИЗО. Мы с Наташей недоуменно переглянулись: при таком обвинении и таких обстоятельствах это было безусловной победой для всех, кто вступился за Голунова. Но мы не ослышались, и после секундного замешательства все вокруг стали обниматься и кричать что-то Ивану.
Я ринулся к клетке. Цепь приставов уже выдавливала всех из зала. Впереди стояла пресс-секретарь суда, и я, упираясь ногой в скамейку, завопил, что она обещала пустить фотографов до телевизионщиков, а значит, сейчас должна дать мне поснимать еще немного. Женщина устало махнула приставам, те расступились, и я подскочил к клетке ровно в ту секунду, когда ее распахнули, чтобы Голунов вышел на свободу.
«Медуза» в борьбе за своего журналиста приняла необычное решение: все расследования Ивана и материалы о его преследовании поместили под свободную лицензию. Фоторедакторы попросили меня распространить это на снимки, сделанные после его задержания, и через день мои кадры показывали вообще везде, от CNN до телеканала «Россия». Районные паблики и гламурные журналы публиковали расследования о кражах при покупке бордюров.
Чувство солидарности было таким невероятным, что захлестывало даже кремлевцев — Кристина Потупчик, бывший комиссар движения «Наши» и участница всех провластных проектов, пафосно писала: «Мы — соблюдение закона. Мы — свобода говорить то, что кому-то может не нравиться. Мы — Иван Голунов». Три главных российских бизнес-газеты вышли 10 июня с одинаковыми первыми полосами: гигантское «Я/Мы Иван Голунов» на белом фоне. Журналисты анонсировали марш по центру Москвы — несогласованный, со статьями Голунова в руках. Магазин канцтоваров бесплатно давал листы бумаги тем, кто говорил, что идет на пикет за Голунова.
Волна набирала ход. Журналисты писали, что власти обеспокоены грядущим маршем, а Путин хочет избежать необходимости комментировать дело Голунова во время ежегодного общения с народом. Я фантазировал о скором освобождении Ивана, делах против силовиков, отставках министров, амнистии всех, кто сел из-за подкинутых наркотиков… БЭЭЭЭЭМ!
Срочная новостьПрекращено уголовное дело Ивана Голунова
Я помчался к зданию полиции, куда журналиста увезли вроде как на следственные действия. Постепенно рядом собрались сотни человек — здесь снова были почти все независимые московские журналисты, но теперь, будто в униформу, одетые в футболки с «Я/Мы». Мне пришлось два часа висеть на заборе, чтобы не потерять удачное место, но зато я снял первые шаги освобожденного журналиста. А потом, прямо в облепившую Ивана толпу, кто-то принес его собаку Марго.
Уже через час у дверей бара в центре Колпаков и Тимченко обнимали отбитого у силовиков сотрудника. Голунов слегка кривился от боли: ребра все еще ныли от ударов после задержания. Казалось, что это победа.
Марш за освобождение Голунова переименовали в протест против полицейского произвола. До него оставались считаные часы, а согласования не было, и прокуратура с полицией начали намекать на грядущий разгон. Часть журналистов-организаторов решила любой ценой договориться с мэрией о безопасности для участников марша, а Илья Азар, апеллируя к опыту давнего «договорняка» с переносом митинга на Болотную площадь, принципиально отказался от закулисных встреч и с шумом вышел из числа устроителей.
В это же время Колпаков, пытаясь вернуть редакцию к обычной работе, зачем-то публично выложил обращение к подчиненным:
«Наша позиция: мы отбили нашего парня, всем огромное спасибо. Это общая победа, результат невероятной кооперации людей. Но активизмом мы не занимаемся и не хотим быть героями сопротивления, простите. Поэтому на завтрашнюю акцию не призываем. Если люди пойдут — будем освещать плотно, как положено».
В совместном заявлении с Муратовым и адвокатом Голунова руководители «Медузы» написали, что смысла в марше теперь нет, предлагая «завтра немного выпить, а в ближайшие дни добиться согласования акции в центре Москвы». Конечно, такие слова мгновенно вызвали бурю обвинений в тайных договоренностях с властью: мол, Колпаков разменял марш на прекращение дела Голунова. Так писали даже Навальный и его соратники. Они договорились до того, что «Медуза» — бенефициар режима, поскольку обязана ему лидерством на рынке независимой прессы. Той ночью я несколько часов спорил с Алексеем, но, конечно, не сдвинул его и на миллиметр.
Мне уравнение казалось простым: «Медуза» заведомо не контролировала проведение марша, а власти из-за резонанса не могли больше держать Голунова под стражей, поэтому договариваться было не о чем. Колпаков той ночью написал мне, что хочет избежать напрасного насилия, и добавил, что приедет на марш вместе с Тимченко.
Я был уверен, что такое решение снимет все вопросы — они ведь делили риски со всеми вышедшими, — но этот жест мало кто заметил. Марш, в котором приняли участие тысячи человек, закончился жестоким разгоном.
Силовики уравняли всех споривших. Корреспондент «Медузы» Андрей Перцев оказался в автозаке еще у места сбора. Журналист Евгений Берг, участник переговоров с властями, был задержан с телефоном в руке: он рассказывал вице-мэру, что людей на улицах бьют в нарушение обещаний. Алексея Навального затащили в автозак в середине маршрута. Илья Азар до самого конца марша успешно прятался в толпе, но его вычислил какой-то подполковник. Полицейские до вечера без разбору махали резиновыми дубинками, хватая всех подряд; в автозаках оказалось больше пятисот человек.
Неожиданно быстрое освобождение Голунова позволило мне не отменять командировку, о которой я мечтал много лет. Четыре года назад, после поездки в Черный Яр, я решил когда-нибудь вернуться в село и снять отдельную историю о главе авиамодельного кружка Михаиле Бирюкове. С тех пор я раз в полгода звонил ему, расспрашивая о расписании соревнований, — и вот наконец все срослось.
За прошедшее время в Черном Яру мало что изменилось, разве что агитки на центральной площади. Теперь они предупреждали о самых страшных и актуальных опасностях: экстремизме и терроризме. Плакаты рядом поздравляли жителей с днем села — до следующего оставалось чуть меньше времени, чем прошло с последнего.
Отвлечься от московских споров не вышло и в разговоре с Бирюковым. Сельский авиамоделист неожиданно оказался настоящим диссидентом и целыми днями расспрашивал меня про Голунова.
— Вот у вас в Москве настрой-то какой у людей, они поддерживают это все? Был бы я там, я бы пошел на марш. Нехорошо, когда человека сажают за то, что он правду сказал.
Я заваливал учителя вопросами о том, зачем он остается в пустеющем селе. В ответ он ворчал на соседей:
— Плохо здесь — не принципиально плохо, сами делаем так, что здесь плохо живется. Вот улица у нас: у одного палисадничек, цветы растут, а у второго дом, травой заросший. И второй скажет: у нас тут все заросшее, тыры-пыры. Асфальт бы проложили…
Ученики Бирюкова стояли на высоченном яру с видом на Волгу, а в небе над ними с ревом и свистом носились пять радиоуправляемых самолетов. За каждой моделью тянулась пятиметровая лента — кто больше раз перерубит чужие ленты своим крылом или винтом, тот и победил.
Бирюков вел кружок почти сорок лет и расцветал, показывая висящие на стенах своей мастерской модели выпускников:
— Вон вверху висит, зелененький. Этот Санькá Почуфарова, он сейчас здесь, занимается ремонтом машин, самый лучший ремонтник считается. Говорит, не могу плохо делать, даже если просят побыстрее. Все равно все чинятся у него. А вот Женя, в авиации работает, в девяносто четвертом заканчивал, пахари они тогда были. Он возглавляет метеослужбу пограничной авиации. Наташа Плотникова лобзиком пилила — можно было линейку проверять. Пониже самолетик серенький висит, Димка Никифоров, мальчишка, разбился недавно на машине, на той неделе хоронили. Он хоть и в магазине продавцом работал, рукодельный был, любую бензопилу отремонтировать мог.
Поездка с учениками в Астрахань на соревнования стоила авиамодельному кружку несколько тысяч рублей, которых не было в бюджете. Бирюков целыми днями уговаривал чиновников расщедриться, пока один из них не убедил водителя поехать в долг. Ученикам пришлось ночевать на полу в каком-то общежитии, питаясь сосисками и тушенкой.
Соревнования проходили на летном поле заброшенного аэропорта на окраине. Раньше там были казармы и ангар, а теперь лишь несколько гниющих самолетов, унылый сторож, следы шин на растрескавшейся земле и пивные бутылки, втоптанные в грязь.
Была страшная жара, похожий на волка из «Ну, погоди!» астраханский тренер орал на своих ребят, а Бирюков невозмутимо смотрел на победы учеников, не влезая с лишними советами. В начале каждого раунда участнику соревнований кто-то должен был помочь, метнув модель в воздух. Раз за разом Бирюков делал это сам, азартно разбегаясь, чтобы запустить самолетик в небо. Вскоре я заметил, что он как-то так выстраивает процесс, чтобы эта обязанность ложилась именно на него: учитель просто не мог отказать себе в удовольствии поучаствовать в полете хотя бы так.
Я смотрел на него и думал, что так, как он — по-настоящему на своем месте, — чувствую себя не во время съемки длинных лиричных историй, а где-то между рядами полиции, клеткой в суде и протестующими на улицах.
