Глава 25. Милиционер вступает в игру
Россия, март — октябрь 2018
Выстроить работу на фрилансе было непросто. Я сразу решил, что не буду сотрудничать с российским государством и его производными — единственным исключением стал Музей истории ГУЛАГа. Независимых медиа осталось всего несколько. Западные газеты хорошо платили, но отправляли снимать клюкву вроде кадетских училищ. Впрочем, потока заказов вполне хватало, чтобы я мог отказываться от неинтересных тем. Вскоре к миксу добавились съемки в больницах для благотворителей из «Русфонда».
Интереснее всего были шальные, одноразовые заказы: я то фотографировал колбочки в химической лаборатории, то оказывался на конференции криптостартаперов в Сингапуре, а за месяц до смерти Петя Офицеров попросил поснимать его в студии.
Самый необычный заказ прилетел в марте 2018 года. Некий кувейтский принц ездил по всему миру, записывая интервью с людьми вроде Михаила Горбачева или сына наркобарона Пабло Эскобара, — а теперь должен был снимать кого-то в Москве. Меня пригласили фотографировать закулисье их разговора.
Для беседы специально арендовали «ленинский» номер гостиницы «Националь», смотрящий на угол Тверской и Моховой. В шесть утра мы собрались там вместе с ассистентами и операторами, гадая, кого же предстоит снимать. С потолка на нас глядели пухлые ангелочки, за окном был ужасный холод, а продюсеры потихоньку начинали паниковать: принц опаздывал на запись вводок. Он появился через несколько часов, заспанный и недовольный. Через полчаса мы уже стояли между сугробов на Манежной, и среди непонятных арабских слов я расслышал повторяющуюся фамилию. Сноуден.
Эдвард Сноуден к тому времени жил в Москве уже пять лет — с того момента, как раскрыл журналистам схемы тотальной прослушки, внедренной американской спецслужбой АНБ. Пока он летел из Гонконга на Кубу через Россию, его паспорт аннулировали, и он застрял в Шереметьево. Мои приятели из фотоагентств несколько дней пытались проникнуть в транзитную зону, а некоторые даже взяли билет в Гавану в надежде снять Сноудена — и двенадцать часов снимали пустое кресло в самолете. С тех пор Сноуден осел в Москве, но его никто толком не видел. Ходили слухи, что ФСБ строго отсекает его от внешнего мира.
Уникальная съемка так меня обрадовала, что я мгновенно проникся к принцу симпатией и решил снимать его так же интенсивно, как Навального, — не отставая ни на шаг. Мы разговорились: заметив машину с мигалкой, кувейтец восхищенно воскликнул, что увидел Путина, и мне пришлось объяснять ему, что такое chlenovoz. Записывая дубль за дублем на ледяном ветру, принц замерз, и в гостиницу я повел его кружным путем, через теплый ГУМ. Он немедленно купил себе мороженое.
Несколько часов техники выставляли в комнате свет, а потом в нее тихонько вошел Сноуден. Беглец, перевернувший мир, оказался почти безликим. Принц задавал скучные вопросы, и его герой давал такие же ответы — невероятно подробные и при этом предсказуемые до последнего слова. Я сидел прямо под софитами, на диванчике в углу комнаты, стараясь не мешать операторам, и вскоре из-за недосыпа и утра на холоде стал проваливаться в сон. Продюсер выпроводил меня из комнаты.
Я пришел в себя как раз к концу записи — сообразив, что на всякий случай для архива стоит поснимать Сноудена одного, вне контекста интервью. Несколько кадров я успел сделать, пока он по очереди позировал с каждым из съемочной группы. Когда он попрощался и вышел из номера, я двинулся за ним по длинному коридору. Мне ужасно хотелось подглядеть, будет ли у американца сопровождение из ФСБшников. Сноуден, будто прочитав мое намерение, решительным жестом приказал мне остановиться.
К тому моменту я выпустил уже три книги со своими фотографиями — про революцию и войну в Украине, выборы в Америке и чемпионство «Спартака». Мне ужасно хотелось продолжить работу над офлайновыми проектами, и я даже размышлял о запуске небольшого издательства, чтобы печатать альбомы и с чужими съемками.
Впрочем, я давно решил, что сначала должен опубликовать на бумаге проект про Навального — но никак не мог придумать формат. Фотокнига получилась бы слишком торжественно-хвалебной, да и цена стала бы неподъемной для многих.
Как-то, бессонной джетлагной ночью после митинга в Хабаровске, я обсуждал свою идею с питерским фотографом Давидом Френкелем, и тут меня осенило: я должен запустить журнал! Это был ответ на все вопросы сразу. Каждый выпуск надо посвятить одной большой работе одного фотографа, издавать с помощью предзаказов, начать с «Это Навальный», максимально снизить цену, печатая в «низкий сезон» после праздников.
Ваня Степаненко, верставший все мои альбомы, взял на себе дизайн, Катя Пташкина, работавшая с текстами для них, стала редактором, а Наташа участвовала во всем поровну. Второй выпуск я решил составить из фотографий Сергея Пономарева: несмотря на все премии, он толком не публиковался в России. Он разрешил взять что угодно из своего огромного архива, и я придумал срифмовать под одной обложкой его проекты про Афганистан и Лондон, колонию и метрополию.
Куда сложнее было с названием. Изящный оксюморон для описания формата — «глянцевый самиздат» — я предложил еще осенью. К зиме мы начали верстать первый выпуск, озаглавив проект «Сам себе журнал», а к февралю придумали емкое и непереводимое слово «Свой».
За неделю до запуска я узнал, что режиссер-лоялист Никита Михалков уже много лет выпускает журнал с таким названием. «Светосила», «Пульс», DIY — все другие варианты были ужасны, и я решил, что «свои» у нас с Михалковым слишком разные, чтобы переживать о повторе.
Мы моментально собрали необходимую сумму для издания журнала про Навального. Я очень боялся, что полиция изымет тираж, и попросил адвоката Илью Новикова проинструктировать типографию. На случай обыска рабочие должны были держать на виду небольшую часть напечатанного, а остальное спрятать. Когда тираж был готов, мы перевезли его в квартиру Новикова — и только после этого я опубликовал кучу фотографий со станками, «прямо сейчас» готовящими первый выпуск.
К тому моменту я уже знал, о чем будет третий номер. Зимой мне само собой приплыло предложение, о котором я и не мечтал. В России назревал чемпионат мира по футболу, и один из читателей написал, что его небольшому изданию дали лишнюю квоту на фотографа; денег на гонорары, конечно, не было, зато он мог обеспечить мне аккредитацию. Я не поверил своей удаче, но через несколько месяцев меня позвали забирать проходку в «Лужники».
Многие годы будущий чемпионат был для меня лишь поводом для тревоги. Сначала я думал о том, что друзья Путина будут воровать на подрядах, а он сам бесконечно переизбираться, чтобы их прикрывать. Ближе к турниру появился другой страх — что после его финала начнется очередной виток репрессий. Но когда новые стадионы стали осязаемы, а сотни тысяч болельщиков бросились покупать билеты в Россию, предвкушение победило политику. Я вспоминал первый чемпионат, который увидел по телевизору ребенком, и толстенную энциклопедию футбола, зачитанную до дыр.
Неделя за неделей я методично расписывал игры, перелеты, поезда, отели, автобусы и вписки, а потом вдруг оказался с огромным объективом в руках на стульчике у поля во время первого матча, и все это стало реальным. На второй день Уругвай играл с Египтом в Екатеринбурге. Пытаясь сэкономить, я ехал через Пермь — и, пересев с самолета на поезд, обнаружил пару из Мексики в своем купе и целую уругвайскую семью в соседнем. Утром из плацкартного вагона раздалось пение: там ехали египтяне.
Вечером, после матча, я зашел поесть в местный торговый центр. Посреди фудкорта спал мальчуган. Я смотрел на него и пытался увидеть привычный мне уральский город его глазами.
Тебе лет семь, ты привык к жаре, а в телевизоре играют за сборную легенды вроде Луиса Суареса. Мама на день рождения потрясает тебя новостью: летом вы отправитесь в Экатеринбурго на чемпионат мира по футболу. Рядом наверняка куча родных, и вы веселой толпой едете куда-то на непонятный тебе Урал на стадион. Ты сидишь в кричащей толпе на самой верхотуре, кутаясь в пуховик, и на последней минуте твои любимые игроки забивают победный гол. А потом, в торговом центре, ты просишь маму купить тебе кока-колу, стелешь флаг своей страны на стол и засыпаешь, свернувшись калачиком.
Оказалось, что чемпионат мира по футболу — это вообще не про игру с мячом, а про людей со всех концов света, приехавших в Россию. И если на стадионах все они почему-то без конца занимались показухой, едва завидев камеры, то между играми иностранцы по-настоящему переворачивали серые города вверх дном.
В Казани бразильцы перекрыли улицу, и полицейские в парадной форме были еле видны за дымом их фаеров; в Саранске иранские, португальские и местные мальчишки гоняли мяч у главного городского собора; в новом помпезном парке у Кремля собрались исландцы и кричали как викинги.
Как-то в поезде из Москвы в Нижний Новгород я тихонько снял хорвата, спящего на боковушке у туалета: его ярко освещали лампы в тамбуре, и на бицепсах были видны имена игроков сборной. На платформе я снова на него наткнулся — оказалось, что он живет в Вене, скучает по родине, а в честь футболистов назвал своих сыновей.
Я старался побольше говорить с приехавшими, переступая через привычку — обычно я прятался за камерой, снимая молча, — и иногда через страх. Игру Ирана и Португалии в Саранске я добавил в план с самого начала и до последнего тревожился: насколько иранские болельщики согласны со своим государством?
Все опасения оказались глупостью. Девушка по имени Тара долго рассказывала мне про обязательное ношение хиджабов на родине и запрет женщинам посещать стадионы. Лицемерный фундаменталистский режим при этом делал вид, что не знает, чем иранцы занимаются за границей, — и в поездках Тара и ее парень могли вести себя как хотят. Стоило мне в конце разговора неловко сказать, что я еврей и не понимаю, как они к этому отнесутся, как пара вместо ответа бросилась мне на шею с объятиями.
Вечером, на матче, я заметил, что у иранок с модными прическами болтаются на шеях удостоверения болельщиков, сделанные еще на родине — на них были видны лишь хиджабы.
Ярче всего во время чемпионата выглядели поезда. Осоловевшие проводники пытались объясняться с болельщиками:
— Three человека в купе, да? Ну, знаете, как полку откидывать? Хорошей поездки и good night!
В один из переездов я не выдержал и предложил помощь: ходил по вагону, проверяя у бразильцев и мексиканцев билеты, раздавая белье, объясняя, как его сдать и где купить сникерсы. В другой раз я выяснил, что египтяне не знают, что делать с пододеяльниками, и заправлял постели нескольким купе.
Во время коротких перегонов поезда превращались в бары на колесах. Как-то я провел всю дорогу до Новгорода в занятом аргентинцами вагоне-ресторане — они танцевали на столах, показывали в гугл-панорамах родные улицы и выпили все пиво, что было в наличии. Буфетчица стала их богиней, и перед конечной остановкой латиноамериканцы проводили девушку песней: «Kateriiina, we love you Kateriiina!»
Через неделю я ехал из Самары в Москву бесконечно медленным поездом и добрался до вагона-ресторана в середине дня. Пространство было забито спящими вповалку бразильцами. Один из них, босоногий, дремал на сиденье у столика, а буфетчица сновала по вагону, причитая: «Бедный малыш, совсем утомился, заснул, как же он дальше…» Бразилец очнулся перед самым вокзалом, обвел вагон пьяным взглядом и побрел к тамбуру. Буфетчица побежала за ним: «Малыш, малыш, ай лав ю, ай лав ю!»
К концу второй недели я валился с ног от усталости, но каждый день все равно приносил прошибающие сцены. Бразильцы после победы над мексиканцами танцевали вместе с их плачущими фанатами под печальные мелодии скрипачей в сомбреро у стадиона в Самаре. Хорваты умудрились найти на главной улице Нижнего Новгороду бочку и полено, чтобы отстукивать ритм своих песен, на время отдали импровизированный барабан аргентинцам, а вскоре все принялись кружиться вокруг болельщика в инвалидном кресле. В казанском супермаркете маленькая девочка пыталась уговорить папу купить у бразильянки плюшевую канарейку, маскота сборной, — сошлись на том, что хихикающая девочка поцеловала фанатку в щеку.
Когда англичане разгромили Панаму, счастливые болельщики заполнили центр Нижнего, распевая песни о том, что успех их сборной поможет им подольше не возвращаться на скучную работу. Пиво лилось рекой, а посреди ликующей толпы с немой мольбой на лицах стояла пара полицейских.
Всего через две недели половина сборных вылетела, и фанаты начали разъезжаться по домам. Грустные болельщики сжимали копии кубков мира, осознавая, что их придется отложить еще на четыре года, а по раскрашенным флагами лицам текли слезы.
Я старался снимать по матчу в каждый игровой день, и глаз, который я зажмуривал, фотографируя, еле открывался. Зато к последним играм я уже намеренно выцеливал интересные мне сюжеты.
Например, бельгийцы единственные из всех команд перед матчами собирались в кружок вместе с запасными игроками — и потому делали это не в центре поля, а у его кромки, там, куда фотографов заводили на время исполнения гимнов. В Казани, перед четвертьфиналом, я попробовал нырнуть бельгийцам под ноги, чтобы снять предматчевые объятия изнутри, — но один из футболистов начал меня лягать. Снимать пришлось вслепую, и кадр не получился. Меня всегда ужасно злили помехи в съемке, я даже полицейских и судебных приставов старался отчитывать за такое — и тут просто взбесился.
Бельгия вышла в полуфинал, и я приехал на стадион ради одного-единственного кадра. В ложе сидел президент Франции Эммануэль Макрон, но я даже не стал поднимать камеру — она была настроена под конкретную сцену, и я прыгнул на газон, как только бельгийские футболисты встали в кружок. На этот раз кадр удался, и следующие два часа я с удовлетворением лениво снимал со своего стульчика, как французы их размазывают.
Впрочем, к тому моменту мой фотопроект зависел уже не от качества моей работы, а от того, аккредитуют ли меня на финал. Я штудировал гайды для журналистов и пытался оценить свои шансы. Если запросить место на фототрибуне, а не у поля, улучшится ли расклад? На игре будет Путин, а я в черном списке, знает ли об этом оргкомитет? Поможет ли то, что я снял двадцать четыре игры из двадцати пяти возможных?
Из-за такого фокуса на финале я не обратил особого внимания на необычный звонок: Петя Верзилов, ставший одним из лидеров Pussy Riot, спрашивал, какие у меня планы и не хочу ли я поснимать их акцию. Я вздохнул и сказал, что до конца чемпионата мира точно не готов рисковать — я даже не поехал встречать Олега Навального на выходе из колонии.
Наконец телефон звякнул письмом: около аккредитации на финал горел зеленый значок. В день игры я пришел к стадиону за одиннадцать часов до матча, чтобы занять очередь на выбор места у поля, — это был финишный рывок, и я не мог дать себе поблажку.
Аккредитация журналиста вводила волонтеров и стюардов в ступор. Они стояли на каждом углу — полиции на стадионах не было — и ловко направляли в нужные стороны болельщиков, но совершенно не понимали, куда можно пускать фотографов. Вид из-под трибуны «Лужников» стоил долгих споров: разноцветный поток фанатов заполнял широченный проход к арене, а каменный Ленин торчал между яркими павильонами корпораций-спонсоров.
На первых минутах матча над полем нависла черная туча, и прожекторы лихой дугой из-под крыши подсвечивали как будто затаивший дыхание стадион. Игроки врезались друг в друга, хорват Манджукич забил в свои ворота, потом был еще один гол и еще, и я заставлял себе выныривать из оцепенения и приникать к видоискателю. Я совершенно потерялся из-за осознания, что турнир вот-вот закончится.
Размеренный ход игры в начале второго тайма вдруг сменился странной кутерьмой. Прямо мимо меня по полю пробежала девушка-полицейская, за ней мчался стюард. Я защелкал затвором, перевел камеру чуть левее и увидел еще одного полицейского. На газоне валялась его фуражка, а защитник сборной Хорватии, вцепившись силовику в грудь, тащил его с поля. Еще одна сотрудница полиции промчалась мимо и дала пять лидеру французов Мбаппе.
Через несколько секунд два стюарда утащили и ее. Иностранцы-фотографы, сидевшие рядом со мной, в изумлении отвлеклись от камер. Я полез в твиттер и остолбенел: кто-то писал, что забег по полю был новой акцией Pussy Riot. Полицейским, с которого свалилась фуражка, оказался Петя Верзилов. Я застонал, вспомнив его звонок: будь я предупрежден, я снял бы куда лучше.
На последних минутах матча фотографов позвали к тренерским скамейкам. После свистка французы всей командой выбежали на поле, хорваты повалились на газон, а в центре поля начали монтировать подиум. Мимо меня прошел Путин, президент Хорватии обнимала раздавленного капитана, а рядом с вежливой улыбкой стоял довольный Макрон. Хлынул ливень, и над политиками взлетел один-единственный зонтик: охранник пытался спасти Путина от воды, пока его гости мокли рядом.
Французские футболисты, не обращая внимания на невероятный дождь, плясали в облаке золотого конфетти и валяли дурака на мокром газоне перед толпой фотографов. Кто-то позировал с важным видом, кто-то с разгона скользил на животе по траве — они были счастливы. Защитник Павар, автор лучшего гола чемпионата, дернул меня за плечо и попросил снять его с родителями и золотой медалью.
Воздух вне стадиона был розовый от дыма салюта и влажный от ливня. Я пошел домой пешком.
Мне страшно хотелось верить, что чемпионат мира был всерьез, что незнакомые люди так и будут улыбаться друг другу в московском метро, а миллионы россиян, увидев радостных иностранцев, останутся открытыми миру. Это был самый счастливый месяц за всю мою жизнь, но всего через несколько недель турнир стал казаться миражом.
Прямо в разгар чемпионата в Госдуму внесли закон о повышении пенсионного возраста. В России заблокировали телеграм, но мессенджер обошел бан, и цензоры в бессильной попытке его победить рушили целые интернет-сервисы. «Новая газета» опубликовала запись страшного избиения заключенного в колонии под Ярославлем. В ЦАР были убиты три российских журналиста, снимавших фильм о наемниках из ЧВК «Вагнер» — теневой путинской армии. В Пензе следователи пытали током арестованных участников выдуманной террористической ячейки.
Акция Pussy Riot опиралась как раз на эту, настоящую Россию. Верзилов использовал преклонение россиян перед силовиками: полицейских вообще не должно было быть внутри стадиона и тем более у поля, но стюарды у калиток расступались, когда он кивал им с начальственным видом. Перфоманс был приурочен к годовщине смерти поэта-концептуалиста Дмитрия Пригова. «Чемпионат мира напомнил о возможности небесного милиционера в прекрасной России будущего, но каждый день вступающий в игру без правил земной милиционер разрушает наш мир», — писали художники.
Как обычно, частью их невероятно дерзкой акции — проведенной на глазах у Путина — были и ее последствия. С поля участников утащили в отделение, где полицейский орал на них: «Я иногда жалею, что сейчас не тридцать седьмой год!» Потом всех четверых посадили на пятнадцать суток. Через месяц Верзилов попал в больницу в тяжелом состоянии, потеряв зрение и речь. Его перевезли в немецкий госпиталь, где выяснилось, что причиной симптомов — к счастью, краткосрочных — было отравление.
Раз в неделю команда самиздата собиралась у нас дома, чтобы обсудить планы и сверстать ключевые куски выпусков. В паузах я иногда в шутку включал песни рэпера Фейса, нелепые заводные стишки про бургер и попытки «уронить Запад». Длинноволосый музыкант с татуировками на лице читал про горы денег и беспорядочный секс, олицетворяя непонятное и аполитичное молодое поколение.
В сентябре кто-то написал в твиттере, что у Фейса вышел новый альбом. На обложке был двуглавый орел с российского герба, опутанный колючей проволокой. Я включил первый трек.
Мне предлагали деньги, они были в нашей крови,
Чтоб рекламировать всех тех, кто нас в ней утопил.
Кто согласился, я клянусь, что не подам им руки,
И все артисты делятся на я и корпоратив.
Отказ от сотрудничества с государством вовсе не был мейнстримом — даже независимые журналисты часто удивлялись, когда я рассказывал им о своем принципе. И вдруг про это запел модный рэпер! Политизировались и другие молодые артисты. Главным хитом стал трек IC3PEAK: в клипе музыканты сидели на плечах омоновцев напротив здания ФСБ на Лубянке под рефрен «Выхожу на улицу гладить кота, а его переезжает тачка мента».
Концерты нелояльных артистов стали отменять по всей стране: организаторам звонили силовики, намекая на возможные проблемы. Рэпера Хаски арестовали на двенадцать суток в Краснодаре за попытку выступить на улице у клуба, где он должен был играть. Давление вызывало еще большую политизацию и красивые жесты солидарности. В защиту Хаски высказался даже пожилой эстрадный певец Лев Лещенко, а на концерте в его поддержку вместе с Оксимироном выступил рэпер-лоялист Баста.
Всю осень я пытался придумать, как подступиться к этой теме. Я даже снял гигантский московский концерт панков из группы «Порнофильмы», но выступления без помех выглядели на фотографиях слишком пресно — для полноценной истории надо было ехать с кем-то из музыкантов в тур, уповая на то, что их концерты будут срывать.
Я решил, что это просто еще один из череды сюжетов, которые никак не передать снимками, — как до этого запрет телеграма и пенсионная реформа. Такая виртуальность главных новостей вынуждала меня все больше работать как издатель, за ноутбуком, и я постоянно скучал по камере. Оставалось надеяться, что политизация рано или поздно коснется всех и выплеснется на улицы.
