Глава 23. Димон и зеленка
Россия, сентябрь 2015 — июль 2017
Провал в Костроме лишил Навального оптимизма. Выступая на митинге на окраине Москвы сразу после тех выборов, он звучал отчаянно:
— Основание поступков должно быть моральным. Пусть нас меньше, но наши дети и наши внуки будут ставить нас в пример!
Такая риторика — скорее ценностная, чем инструментальная — проскальзывала в его словах все чаще. Объясняя мне этот поворот, Алексей говорил, что в условиях реальных репрессий протестующим нужно вдохновение:
— Нужно каждый день объяснять себе, почему ты это делаешь.
Демократическая коалиция развалилась на самом старте выборов в Госдуму в 2016 году. Ее осколки пытались пройти в парламент по одномандатным округам, но Навальный и его команда лишь вяло призывали голосовать за любую партию, кроме «Единой России». Их собственную партию, которую они раз за разом проводили через бюрократическую полосу препятствий, так и не зарегистрировали.
Фонд борьбы с коррупцией сконцентрировался на расследованиях: про джет для корги первого вице-премьера Шувалова, про «домик для уточки» в огромном поместье премьер-министра Медведева, про связь генпрокурора Чайки с бандой убийц. Каждый раз Жора Албуров запускал дрон над роскошными резиденциями чиновников. Постепенно видеорасследования превратились в настоящие короткометражные фильмы и стали собирать миллионы просмотров.
Когда я уволился из «Новой газеты», Навальный позвал меня в офис ФБК и предложил съездить с их командой к еще одной усадьбе Медведева, где-то под Курском. Я должен был поснимать запуск дрона и окрестности — и заодно помочь с расспросами жителей соседнего села, последив, чтобы разговоры соответствовали журналистским принципам.
Это сразу привело к спору: Жора порывался купить сельчанам водки, чтобы их разговорить, а я убеждал его, что такой подкуп источников неприемлем. К счастью, конфликт между этикой и прагматикой так и остался теоретическим, потому что все, кого мы встречали, сами с удовольствием рассказывали про охранников, которых расставляют под кустами во время редких приездов премьера.
Я силился вспомнить рассказы знакомых операторов о том, как снимать короткие перебивки для удобства монтажеров. С фактурой проблем не было: куда-то брела стая гусей, корова жевала траву, а ветер колыхал полуоторвавшийся плакат цветов российского флага, прикрывавший дыру на сарае. Вокруг стояли абсолютно нищие дома.
Мы с Жорой старались быть максимально неприметными, но выглядели явно чужеродно — особенно когда он посреди какого-то поля достал очки виртуальной реальности и запустил дрон.
Осенью 2016 года я был так поглощен американскими выборами, что не замечал даже самые жирные намеки Навального на будущую кампанию: когда я снимал его во время интервью, на вопрос про выдвижение в президенты он ответил, что «не хочет делать сенсацию из этого разговора».
Поводом для интервью стал новый процесс по делу «Кировлеса». Европейский суд по правам человека вынудил Верховный суд отменить приговор, и теперь на Навального не распространялся специально принятый закон, лишающий осужденных возможности избираться. Из-за этого в Кирове спешно начали новое рассмотрение, и оно выглядело диким экспериментом, будто сумасшедший ученый сверял Россию 2016 года с Россией 2013-го.
В том же зале собрались те же подсудимые, те же адвокаты, а то же обвинение читали те же прокуроры, пусть и с новыми звездочками на погонах. Но все мелочи вокруг изменились. Пикеты в поддержку Навального запретили — зато политика преследовала стайка гопников, которая то кричала, что «вор должен сидеть в тюрьме», то пыталась набросить на него робу. Либеральный губернатор Никита Белых находился в СИЗО по странному обвинению во взяточничестве. Из журналистской тусовки, каждую неделю приезжавшей в Киров, остались только мы с Ильей Барабановым — почти все уехали из России. На балкончике для прессы было пусто: пропаганда решила полностью игнорировать процесс. Олег Навальный провожал Алексея на первый приговор, а теперь сидел в тюрьме.
Даже мой стиль съемки изменился. Мне все сильнее нравилось предельно открывать диафрагму, разделяя планы кадра размытием — так я мог направлять внимание зрителя. Лучше всего с этим справлялись объективы-фиксы, но я никак не решался фотографировать ими постоянно, боясь ошибиться.
Кировским вечером, в ранних зимних сумерках, Навальный с Офицеровым брели по заснеженной улице — а я шел рядом, и на камере у меня оказался как раз 35-миллиметровый фикс.
Случайно снятый кадр утром вышел на первой полосе «Ведомостей». В нем так идеально сложилась геометрия и таким красивым было размытие, что я решил рискнуть и потратил гонорары за первые месяцы фриланса на только что вышедшую новую версию такого объектива. С тех пор на моей камере почти всегда был накручен именно он.
К февралю 2017 года с объявления о старте кампании прошло почти два месяца. Казалось, что Навальный сосредоточился на суде (там приближался приговор), а его команда — на сборе денег и поиске волонтеров. И тут меня разбудило сообщение арт-директора ФБК Лены Марус:
«А какие у тебя планы на 4 февраля? В Питер не хочешь? Нам нужны фотки нашего мальчика среди живых людей. Волонтеры, люди, все живые, наш мальчик тоже живой (но не сутулится и излучает добро)».
В качестве образца Марус прислала мне снимки канадского премьера Джастина Трюдо с какого-то митинга, а в моей голове замелькали кадры Пита Соузы, личного фотографа Барака Обамы. Самые интересные из них были сняты не на публике, а за кулисами: вот президент бежит наперегонки со своим псом, вот оттопыренные уши политика рифмуются с ушами человека в костюме кролика, вот Обама нежно прислоняется к жене в грузовом лифте, а стоящие рядом официанты смущенно отворачиваются.
Наутро после последнего слова в Кирове — прокуроры попросили условный срок, а Навальный ехидно говорил: «Без обид, ваша честь, но в этот раз мне вообще не понравилось» — мы встретились в московском аэропорту, и я с ходу начал нащупывать жанр, снимая Навального в прозрачном рукаве, тянущемся к самолету. В полете Алексей принялся читать, а я крутился рядом, встраивая его силуэт в контур окна и просовывая камеру между соседних сидений. Наконец я перебрал все возможные ракурсы, и мы разговорились с Марус, Волковым и Рубановым — руководители ФБК все вместе полетели открывать первый штаб.
— А Алексей что, правда всегда летает экономом?
— Ну да.
— А чего вы это не снимаете-то?
Оказалось, что все их попытки показывать, как Навальный, например, ездит на метро, разбиваются о крики, что это постановка. У меня в голове будто сошелся пазл.
— Так вам никто не верит, потому что вы всегда картинку стараетесь контролировать, чтобы она была красивой и приглаженной. Давайте сделаем проект, в котором будет эконом, с одной стороны, а с другой — видно, что у Алексея двойной подбородок. Без второго первое не может работать.
Я почувствовал дикий кураж и бросился выискивать сюжеты: вот команда Навального в зале прилета идет мимо человека с воздушным шариком в форме Микки-Мауса, а вот Алексей в ожидании выступления пьет чай в кафе, и косая тень эффектно разделяет его лицо пополам. Наконец-то я мог снимать человека, за которым следил семь лет, без ограничений, а не только на сцене и скамье подсудимых.
Вечерняя съемка в забитом штабе показала мне, что к доступу необходимо добавить независимость. После короткой речи и ответов на вопросы Навальный стал фотографироваться со всеми пришедшими. Свет падал на людей странными ярко-зелеными пятнами, а Алексей стоял в темноте. Я понимал, что снимаю под заказ кампании — а значит, должен нарушить правила документалистики и выстроить красивую сцену вручную. Я взгромоздился на стул посреди зала, прикинул место с приличным световым пятном и переставил Навального туда — и в этот момент понял, что не хочу влиять на собственные снимки, даже когда формально имею на это право.
До позднего вечера я бродил по городу, продумывая контуры возможной договоренности. Штаб мог бы платить мне небольшой гонорар за каждый съемочный день, даже меньший, чем платили небогатые независимые СМИ. А я бы публиковал репортажи в специальном фотоблоге. Его независимость подкрепили бы два манифеста — мой и Навального — в которых я бы объяснял всю эту схему, а Алексей публично гарантировал мою автономность.
Через несколько дней штаб согласился с моим предложением. Единственное, о чем попросил меня Рубанов, — постараться не снимать Алексея жующим. Конечно, в первой же следующей поездке я нарушил эту границу — просто чтобы все вокруг привыкали, что я постоянно снимаю.
После американских выборов, где я иногда часами умолял сотрудников пресс-службы пустить меня в самый дальний угол на митинге, я теперь мог целыми днями снимать кандидата в самолетах и подсобках. Ни один политик в мире не доверил бы стороннему журналисту такой доступ, и я хотел использовать шанс по полной.
Первые поездки — Петербург и Новосибирск — выглядели совершенно одинаково: долгая дорога, пресс-конференция Алексея, пара интервью, выступление перед местными волонтерами и дорога назад. Мне очень хотелось показать Навального «за сценой», но ничего интересного я толком и не видел.
Зато мы много болтали — например, про его аномальную нелюбовь к «Звездным войнам». Или про «Спартак»: оказалось, что в подмосковном военном городке, где рос Алексей, боление за красно-белых было простым способом почувствовать связь со столицей — даже для тех, кто, как он, не любил футбол. А главное, оказалось, что Навальный так ненавидит публичные выступления, что вообще не может перед ними есть!
Следующая поездка, в Екатеринбург, была двухдневной, а с Алексеем поехала и Юлия. Раньше я снимал ее только в напряженных ситуациях, после обыска и во время судов и приговоров, а теперь она тихо спала на плече мужа в самолете и держалась с ним за руки во время прогулки по городу. Волков, выросший в Екатеринбурге, устроил целую экскурсию — и, пока он махал руками, указывая на конструктивистские здания, я ехидно рифмовал его с позой памятника Ленину.
Днем мы все пошли в недавно открывшийся Ельцин Центр, музей первого президента, показывающий прилизанную версию России девяностых. Я снимал Навальных посреди залов, имитирующих советские квартиры и универсамы, у картины Эрика Булатова со словом «Свобода» и у макета баррикад, стоявших у Белого дома. Возле бронзового Ельцина к Алексею выстроилась целая очередь желающих сфотографироваться.
Успех его кампании был необходим для успеха моего проекта, но означал, что я быстро должен нащупать верную интонацию снимков. Скучные, лестные фотографии не сработали бы. Я старался везде искать чуть ироничные ракурсы и убрал Алексея с вытянутой рукой в самый край кадра, сделав центром маленькую девочку, восторженно карабкающуюся на Ельцина.
Уже на следующий день я увидел еще один показатель того, что кампания эффективна: у штаба Навального поджидали провокаторы вперемешку с активистами провластного Национально-освободительного движения. НОД был одной из главных аномалий российской уличной политики — реально популярной организацией, лидер которой, депутат Госдумы, доказывал, что американцы контролируют в России всех, от чиновников до оппозиции. Кроме Путина.
Какой-то парень из провокаторов пытался накинуть на Алексея флаг США, рядом стояли казаки в папахах, а безумный дед-НОДовец вцепился в дверь, чтобы ее заблокировать. Навальный в своей разбитной манере предложил недовольным выйти к его сторонникам и подебатировать, после чего их лидер бросился к своим товарищам со словами: «Так, кто у нас есть адекватный?»
Хотя в поездках я фокусировался скорее на том, что происходило за сценой, сами выступления Навального были действительно захватывающими. Весной его штаб набирал базу активных сторонников, и о встречах могли узнать только те, кто зарегистрировался на сайте кампании, указав конкретный город. Это означало очень лояльную и вовлеченную аудиторию — но и ее размер впечатлял: в каждом городе это были сотни человек.
У меня выработались целые комбинации приемов. Например, я вставал сразу за Алексеем, когда он заходил в зал, и снимал со спины, как он машет, пробираясь через расступившиеся ряды. После этого я подныривал под руку, чтобы успеть снять ту же сцену с лица. Во время выступлений я часами наблюдал в видоискатель за Алексеем, запоминая все его микровыражения и гримасы. И всегда заранее ставил у него за спиной стул, чтобы снимать оттуда: так получалось и отразить количество пришедших, и не толкаться в плотной толпе.
Большую часть выступления Навальный отвечал на вопросы сторонников. Чаще всего они сетовали на близких, которых невозможно убедить в искренности оппозиции, и спрашивали, неужели Алексей всерьез верит, что будет зарегистрирован на выборах и сможет победить. Навальный в ответ рассказывал про фокус-группы, проведенные в городах-миллионниках: там все основные тезисы его программы поддерживал почти каждый. Оставалось, говорил он, пробить цензуру.
Кировский суд как раз восстановил в силе условный приговор по «Кировлесу», снова лишив Алексея права баллотироваться. План штаба состоял в том, чтобы сделать Навального таким популярным, что Кремлю было бы проще его зарегистрировать, чем рисковать протестами. Сам он отвечал на вопросы о приговоре так:
— Меня загоняли по судам. А вас загоняли по судам? Нет? Слава богу! Вот в этом и разделение труда. Я хожу по судам, а вы ходите агитировать по подъездам.
Особенно яростным Навальный становился, когда начинал дебатировать с кем-то из провокаторов или несогласных — будто специально звал их на сцену, чтобы разойтись по полной. Когда в Екатеринбурге из толпы НОДовцев вышел бородатый парень в камуфляже, Навальный принялся отзеркаливать оппонента. После долгого перечисления делишек коррумпированных чиновников он под хохот своих волонтеров заявил, что это он сам — настоящее национально-освободительное движение. Алексей вообще подчеркнуто старался говорить с теми несогласными, которые казались искренними: в Челябинске двух мужичков с георгиевскими лентами пустили в штаб, и уже после выступления перед сторонниками Навальный долго слушал их рассказ про «оккупацию России». Говоря с такими оппонентами, он напирал на то, что борется за возвращение в страну конкуренции идей:
— Я буду отличным президентом для вас, потому что я дам вам возможность участвовать в политике — от вас до Стрелкова, который где-то там воевал, а теперь у него партию ликвидировали.
Впрочем, после таких реверансов он всегда возвращался к своему фокусу на экономике:
— Внешнеполитический интерес России заключается в том, чтобы екатеринбуржцы жили богаче. Когда рабочий будет получать девяносто тысяч, я подумаю, чтобы отдать копейку на восстановление Сирии. Когда мы поедем по нормальным дорогам, когда мы вылечим всех людей — это будет первый шаг к международному авторитету России.
В конце встреч Навальный фотографировался с каждым из пришедших. Часто это длилось дольше, чем его выступление.
Каждый день мне приходилось нащупывать границу. Должен ли я отвечать на вопросы Леонида о том, хорошо ли была организована очередная встреча? Или таким образом я повлияю на содержание своих кадров? Могу ли я критиковать других оппозиционеров в своем твиттере или это будет считываться как позиция Навального? Могу ли я вообще быть резким на публике?
А что делать с просьбами журналистов продать им фотографии? Пока Марус работала над дизайном фотоблога, Навальный публиковал лишь небольшую часть кадров — и заинтересовавшиеся редакторы часто просили остальное. В штабе сказали, что будут только рады, если я решу продавать остаток. Я пробовал так делать, но быстро понял, что меня засасывает конфликт интересов: каждое издание хочет эксклюзив, и я начинаю постоянно калькулировать, что отложить для будущего сайта, а что продать сейчас. В итоге я выбрал вариант, который не понравился никому, но позволял мне сохранять прозрачность: потерял в деньгах и сделал все фотографии доступными под свободной лицензией кому угодно, от «Медузы» до пропагандистов.
Сложнее всего было найти границу на ходу, во время съемок. В Екатеринбурге Евгений Ройзман, скандальный борец с наркоманами и популярный мэр, позвал Алексея с Юлией на экскурсию по устроенному им музею наивного искусства. После этого Ройзман довольно презрительно махнул мне, мол, иди отсюда — а Навальных позвал в гости. Мог ли я настаивать, что и это должно быть снято? Или это частное, пусть и внутри агитационной поездки?
Мне приходилось на ходу искать ответы, и в поездках я часто до утра не мог заснуть, пытаясь понять, должен ли я был сегодня сделать что-то иначе. Я даже написал огромное письмо Питу Соузе, засыпав его вопросами: просили ли вас не снимать Обаму жующим? Вы снимали скучную рутину вроде дежурных рукопожатий? Как вы находили баланс между необходимостью вести подробную хронику и делать сильные фотографии? Какая доля ваших кадров так и не опубликована — и за кем было последнее слово?
Весной поездки Навального стали длинными: обычно мы уезжали из Москвы рано утром в пятницу, а возвращались вечером в понедельник. Самара — Уфа — Казань — Нижний Новгород. Томск — Кемерово — Новосибирск — Барнаул — Бийск. Я просыпался в самолете или микроавтобусе и иногда несколько секунд не мог сообразить, в каком городе нахожусь.
За окном все время проносились одинаковые панельки и заснеженные поля, а домом стали неотличимые друг от друга гостиницы. Первые несколько недель они меня удивляли: после многих лет предельной экономии в «Новой» я попал в среду, где в поездках было принято селиться во втором лучшем отеле города. Я расспрашивал Волкова про такие траты, и он даже с некоторой гордостью сказал, что ценит всех, кто ездит с Навальным, и хоть какой-то комфорт для них (нас!) помогает нормально работать в жестком ритме. И правда, в гостиницах и ресторанах мы постоянно встречались с другими такими же путешествующими по стране: футбольным «Локомотивом», группой «Сплин» и даже «подельником» Алексея по «Кировлесу» Петром Офицеровым — он читал бизнес-лекцию в Новосибирске.
Кочевая жизнь быстро сблизила меня со всеми, кто сопровождал Навального. Несколько человек менялись от одного тура к другому — охранники, ответственный за логистику, региональный координатор. Постоянно ездили Волков и Илья Пахомов, личный помощник Алексея, а сильнее всего я сдружился с Кирой Ярмыш и Русланом Шаведдиновым.
Кира уже несколько лет отвечала за отношения Навального с прессой — давно пронизанные взаимной нелюбовью. Алексей был нарасхват, и Ярмыш работала человеком, который игнорировал просьбы корреспондентов и отказывал им в очередном интервью с одними и теми же вопросами. Сначала наши разговоры выглядели словно первая встреча человека и инопланетянина, причем для нас обоих. Мы по очереди пытались объяснить другому логику своего вида: я рассказывал, почему журналисты раз за разом задают одинаковые вопросы вроде «Почему вас еще не убили?», а Кира — почему не дает им это делать.
С Русланом мы сошлись из-за любви к «Спартаку». Красно-белые тогда впервые за семнадцать лет приблизились к чемпионству, и мы смотрели футбол везде, где оказывались во время игр: то в машине по дороге из Новосибирска в Барнаул, то в подсобках штабов перед выступлениями Навального. Один из матчей выпал ровно на время речи Алексея, и я постоянно бегал из зала в заваленную куртками заднюю комнату, где на ноутбуке шла трансляция. «Спартак» забил в ту секунду, когда Навальный сделал паузу, — и по залу разнеслось наше: «ГООООООЛ!»
Отношения c самим Алексеем получались будто пунктирными: нам было интересно спорить о журналистике или обсуждать протесты, но все свободное от митингов время я старался снимать, и переключаться с фотографии на содержательный разговор было сложно. Поэтому чаще всего мы занимались тем, что троллили друг друга. Навальный обычно глумился над моей любовью к футболу, а я отвечал оголтелым восхвалением его безвольных конкурентов из партии «Яблоко», которая к тому моменту вызывала почти у всех уже только презрение.
Во время переездов за окнами наших машин и поездов часто была безразмерная весенняя серость, и я подтрунивал над тем, с какой любовью Навальный на нее смотрел: «Тебе что, всерьез вот это нравится?!» Алексей парировал, играя на моем страхе спойлеров, — как-то утром в аэропорту он несколько минут совал мне под нос айфон с трейлером очередных «Звездных войн».
Впрочем, иногда шутки переставали быть безобидными: Алексей обзывал меня своим пиарщиком и начинал глумиться над моими фотографиями, а я всерьез обижался. Я даже попросил его о двухнедельном моратории на подколы про снимки — он легко согласился и выдержал паузу.
Поездки становились все сложнее не только из-за ритма. Чем эффективней работали штаб и ФБК, тем жестче встречали нас в регионах.
В самом начале марта вышел фильм Навального о премьер-министре Медведеве, огромное расследование про яхты, винодельни и дворцы — в том числе тот, который мы с Албуровым снимали под Курском. Наутро после релиза мы как раз уехали в первый тур из нескольких городов, и Алексей, не отрываясь, следил за счетчиком ютуба, который зависал, не успевая прогружать новые цифры. Внутренняя статистика показывала, что тысячи человек смотрят фильм прямо сейчас, а всего зрителей уже миллионы. Через день мы летели куда-то в крошечном самолете, и парень в хвосте смотрел расследование на своем айфоне. Волонтеров на встречи приходило все больше: в забитом самарском штабе Навальному пришлось залезать на стол, а в Казани — выступать дважды подряд.
В первом городе поездки нас встретил огромный контрпикет: студенты с американскими флажками, мужички быковатого вида с плакатами вроде «Навальный тебе ПЦ» и даже аккуратная старушка в очках и шапочке, с ватманом «Враг народа! Вон из Самары». Какая-то женщина, глядя на мой ирокез, прошипела: «При социализме наши люди так не ходили».
В следующий город, Уфу, мы прибывали поездом на рассвете, но нам передали, что на перроне уже ждут. Провокаторы знали даже номер вагона, и Навальный, выходя, уткнулся в стайку гогочущих гопников и плакат: «Агент США», а стоило Алексею спуститься, как в него кинули яйцо. «Встречающие» стояли полукольцом, над платформой неслось: «По-зор! По-зор!», справа надвигалась агрессивная толпа, зато слева был просвет — мы двинули туда, стараясь не выглядеть бегущими в испуге. Через минуту выяснилось, что единственный выход — ровно в противоположной стороне. Под улюлюканье провокаторов мы развернулись и пошли обратно.
Все это время я бегал вокруг Алексея, пытаясь уместить в кадре и его, и нападавших. Лицо Навального трансформировалось, будто все его мышцы напряглись, чтобы не дать вырваться распиравшей злости. Пару раз он не сдержался и ответил кому-то из толпы матом.
Провокаторы хотели пробиться вплотную к Алексею, охранник оттирал их в сторону, яйца прилетали уже даже в полицейских, мы метались по платформе, пытаясь сориентироваться и побыстрее уехать с вокзала, но, добравшись до эскалаторов, оказались в западне. Это был единственный выход в город, и там уже поджидала другая стайка гопников. Они подскочили из-за угла и вбили яйца нам в головы. Уже в машине я наощупь пытался понять, насколько покрыт слизью и скорлупой. Даже камера была в белке.
На следующий день такая же атака произошла и в Нижнем Новгороде. Нападавшие потом постили ролики, где накладывали звуки выстрелов на моменты бросков яиц. Атаки явно режиссировались властями, но все равно первым делом видеть в каждом новом городе агрессивную толпу было тяжело. Это немного компенсировалось вечерними встречами Навального со сторонниками, но и им начали мешать. В Томске всех собравшихся выгнали из помещения под предлогом поиска бомбы, в Нижнем арендованный штабом зал в последний момент запретил выступление. Оба раза Алексей отвечал одинаково, выступая прямо на улице, с сугроба или лавочки, — и оба раза полиция не решалась его задержать.
Кампания заметно набирала ход, а расследование про Медведева за пару недель посмотрели тринадцать миллионов раз. Резонанс был небывалый, в ФБК видели огромный приток пожертвований и контактов волонтеров в регионах. Но Навальному эффект казался недостаточным, ведь власти так и не ответили на факты из фильма. Тогда Алексей придумал «супер-митинг» — протест по всей стране в один день. Волков долго пытался его отговорить: уличных акций в Москве толком не было уже четыре года, а в регионах синхронные протесты не пытались устроить с декабря 2011-го. Кроме того, потенциальные аресты рисковали сорвать все планы кампании.
Последнее слово было за Навальным, и всего через несколько дней стало ясно, что чутье его не подвело. Все вокруг обсуждали будущий протест, а заявки на митинги в первые же дни подали в семидесяти девяти городах — и почти везде растерявшиеся власти разрешили провести протест легально. В Москве мэрия отреагировала на заявку о марше по Тверской отпиской: акцию провести невозможно. Навальный, ссылаясь на закон, требовал от них предложить альтернативное место. Власти так и не ответили, и Алексей анонсировал акцию без согласования, призвав сторонников мирно ходить по тротуарам главной улицы страны.
В первые выходные после анонса митинга мы поехали в Сибирь. Провокации уже стали для нас нормой — прилетая в новый город, Навальный рутинно застегивал куртку до самого верха, чтобы яйца не попали на рубашку. В Томске руководительнице местного штаба залили дверь монтажной пеной. Я старался снимать не только это, но и другие стороны кампании: мозаику суровых лиц сторонников в Кемерово, шрам на щеке охранника, силуэт Навального в свете прожекторов.
Фотоблог все еще не был готов, и я снимал в стол — а пара фотографий из каждого города выходила на сайте Навального. Раньше он, подписывая мои снимки, всегда коверкал мою фамилию как «Фельдманидзе», и в начале кампании я взмолился, чтобы он хотя бы варьировал шутку. Мы поспорили, сможет ли он целый год каждый раз придумывать новый вариант, — и теперь в его блоге появлялись Ержик Фельдманчик или Юсси Фельдмалайнен.
После одного митинга, в Новосибирске, Волкову позвонили из местной газеты — там хотели использовать мои фотографии. Леонид попросил не забыть имя автора, а редактор ответил: «Конечно, обязательно укажем, не хватало еще исков от господина Аль-Фельманийа!» — и так на полосе и написал.
Я держал в уме будущий блог и старался при съемке закладывать запас для постов. Въехав в Барнаул, мы встряли в пробку недалеко от штаба, и я заметил за окном бюст Дзержинского. Я махнул, чтобы дальше ехали без меня, начал снимать — и тут мне позвонил Илья Пахомов: у входа на Навального напали, он весь в зеленке.
Алексею в лицо вылилась целая спринцовка едкой жидкости; нападавший убежал — а машина, в которую он сел, припарковалась у здания краевой администрации. Навальный орал на Волкова, на охранников, а когда я приехал, переключился на меня. Зеленка попала ему в глаз, лицо жгло, и он был заметно напуган.
Атаки становились слишком опасными, и Алексей с Леонидом решили, что на публику над ними надо насмехаться, чтобы не показывать слабину. Навальный с уверенной улыбкой давал пресс-конференцию и делал селфи с местными активистами — а в паузах убегал в туалет, и, постанывая от боли, пытался смыть зеленку лимоном и муравьиным спиртом. Волков достал телефон: на экране каждую секунду всплывали уведомления о новых пожертвованиях на кампанию.
В очередной раз выскочив из туалета, Навальный сказал мне снимать видео, — я не стал спорить, чтобы меня не выгнали, — и обратился к сторонникам («В Кремле считают, что я с зеленым лицом не буду записывать видеоролики»). Его лицо, чуть посветлевшее, сливалось со стеной штаба, выкрашенной в фирменный бирюзовый цвет кампании.
Мы договорились, что фотографии из туалета я перед публикацией согласую, — их пришлось немного обрезать. Упираться я не стал: мне была важна сама возможность показать испуг Алексея, ту сторону кампании, которую не видно извне.
Через неделю, в Волгограде, толпа гопников и казаков попыталась силой прорваться в штаб. Алексей вышел на крыльцо, предлагая им подебатировать, и провокаторы с криками «На колени его!» начали тащить политика вниз. Драку остановили полицейские.
До митинга в Москве оставалось сорок часов.
Фонд борьбы с коррупцией занимал несколько комнат в дальнем углу безликого московского бизнес-центра. В обычное время там был светлый просторный опенспейс в середине и расходящиеся от него коридоры с кабинетами, но теперь все пространство было завалено проводами, а окно закрывали два огромных экрана. За столами сидели активисты, мониторившие интернет в поиске трансляций митингов в регионах: Дальний Восток и Сибирь начали протестовать ранним утром по московскому времени.
Картинка оттуда оказалась небывалой: везде выходили тысячи человек, много где ставили открытый микрофон, люди говорили о своих проблемах и ругали Кремль. Символами протеста стали кроссовки и уточки — яркие детали из расследований Навального о Медведеве, — и теперь ими махали по всей стране.
В одном из кабинетов фонда устроили простенькую студию: у стены висел огромный бирюзовый лист бумаги, и на его фоне Волков командовал переключением трансляций из регионов и объяснял позицию штаба Навального. Эфир на ютубе смотрели семьдесят тысяч человек!
Всю дорогу в центр Алексей сосредоточенно глядел прямо перед собой, а на Тверской вдруг оказалось, что вокруг нас на широченном тротуаре собралась плотная толпа сторонников. Навальный будто продолжал их не замечать, и целый квартал мы промаршировали в тишине. Я греб сквозь ряды спиной вперед, стараясь не отводить от Алексея взгляд и камеру. Сбоку показался просвет, и весеннее солнце резко высветило его на фоне остающихся в тени людей.
Как раз в этот момент он начал что-то скандировать. Мы прошли еще пару десятков метров, и вдруг пространство вокруг меня стало слишком плотным. Я сумел извернуться — и увидел по ходу нашего движения целое море полицейских в бронежилетах. Их интересовал только Навальный: после короткого спора они вцепились в Алексея и потащили его за собой. Я успел вырваться из толпы, добежать к автозаку первым и снять, как политик отчаянно упирается ногой в машину, чтобы оставаться на свободе лишние двадцать секунд.
Полицейские хотели побыстрее увезти свою добычу, но упорство Навального позволило людям вокруг сориентироваться. Проезд на Тверскую был слишком запружен, поэтому силовикам оставалось ехать через узкий переулок. Митингующие не уступали: автозак пытались раскачать, затормозить живой стеной, на дорогу вытаскивали припаркованные машины.
Впервые за несколько десятилетий люди на улицах Москвы по-настоящему пытались перехватить инициативу в противостоянии с силовиками, и в этот момент я понял, насколько серьезен новый протест — протест Навального. Полицейским пришлось в несколько рядов окружить автобус, чтобы через десять минут все же увезти Алексея. И они даже не попытались задержать тех, кто им сопротивлялся!
Когда Навального увезли, я вышел обратно на Тверскую. Теперь на улице с обеих сторон стояли тысячи и тысячи человек. Эпицентром была Пушкинская площадь — на фонарях висели кроссовки, а совсем молодые люди занимали все пространство вокруг, скандируя: «Импичмент!»
Какое-то время полиция мирилась с этим, но силовики всегда остро чувствовали, когда веселая свобода в толпе перед ними доходила до края, — и неизбежно за это наказывали. Через полчаса омоновцы вклинились в спокойно стоящих людей, рассекая их ряды дубинками и кулаками. Через час в списке задержанных была уже тысяча человек.
Одного протестующего били дубинками прямо передо мной, когда я услышал детский плач. Стоящий рядом отец силой не давал своему ребенку отвернуться. «Смотри и запоминай, смотри и запоминай», — приговаривал он.
Навальный пропал на несколько часов — тот самый автозак с ним уехал в неизвестном направлении. Следователи завели дело о попытке убийства одного из полицейских на площади. В офис ФБК вломились силовики — всех, кто был в студии, задержали в их же прямом эфире. Леонида Волкова увезли отдельно, не пускали к нему адвоката и грозились, что заведут на него уголовное дело о «разжигании ненависти». Вечером мужчины в штатском вынесли из офиса кучу коробок с техникой и опечатали дверь.
Я впервые всерьез ждал обыска дома и ночью метался по квартире, прикидывая, от чего лучше избавиться. Три года назад я на память купил на Майдане флаг Евросоюза, а теперь представил себе, как будет выглядеть оперативная съемка с этим флагом, слитая какому-нибудь телеканалу, — и выкинул.
Наутро Навального и его соратников привезли в суд. Вокруг здания бродили операторы государственных каналов, старательно не замечавшие Алексея последние годы. Мимо них провели в наручниках какого-то мужика — он весь сжался, когда пропагандисты стали наводить на него камеры и, глумясь, делать вид, что это Навальный.
В это время конвоиры изобретательно мучали независимых журналистов: во внутренний двор завезли автозак, выставили оцепление, всем видом показывая, что из машины вот-вот выведут Навального, — а стоило журналистам забежать следом, как единственный выход намертво перекрыли другим автобусом. Я все же пробился на заседание: Алексею дали пятнадцать суток ареста, а за ним в спецприемник отправили и семнадцать человек, работавших над трансляцией митингов.
На апелляцию Навального привезли в наручниках, и он сидел между толстыми полицейскими, махал скованными руками и гримасничал на камеры. Алексей был в те дни самым расслабленным из всех, кто имел отношение к ФБК. Следователи и суды отказывались объяснять юристам фонда, почему их офис опечатан. Ночами с улицы можно было увидеть, как по кабинетам ходят люди с фонариками, и оставшиеся на свободе гадали, что происходит внутри: подкидывают наркотики? Расставляют прослушку?
Через день, сорвав печать, сотрудники ФБК вернулись в свой офис. Внутри царил страшный бардак: перевернутые ящики, растрепанные архивные папки, выдранные из разъемов провода. Компьютеры исчезли, столы покрывала пудра для снятия отпечатков пальцев, везде были раскиданы вещи сотрудников. «Смотри, какую фотографию они у меня нашли!» — хихикала социолог фонда Аня.
В кабинете Навального оперативники явно пытались снять что-то порочащее, поэтому выложили в ряд «подозрительно» выглядящие книги: роман Лимонова, буклет про ненасильственный протест, том про скинхедов с огромным ботинком на обложке — и мой альбом «Врозь» про Майдан. Кира разглядывала книжные полки, пытаясь вспомнить, что оттуда пропало — и не подкинули ли туда что-то запрещенное.
Суета силовиков объяснялась тем, что успех Навального был всем очевиден. Завидующие сторонники «Яблока» писали, что «неподотчетный и непрозрачный ФБК завладел основным политическим ресурсом в стране». Государственные социологи в новом опросе интересовались, какие чувства у россиян вызывает понятие «революция».
На уличные акции вышли в основном студенты и люди постарше, но на несколько самых виральных видео попали подростки, и теперь все вокруг обсуждали «школьников Навального». Государство отреагировало с присущей ему тупостью: по всей стране школьников и студентов по-хамски отчитывали преподаватели, а те тихо отвечали им незаметно включенными диктофонами и камерами.
— Вы совсем охренели? Дали свободу всяким недочеловекам! — кричал на одном видео преподаватель из Томска. — Вы предатели, изменники и либерало-фашисты!
— То есть патриотов в вашем классе нет? — риторически спрашивала на другой записи учительница из Брянской области.
В Самаре студентов свезли на лекцию губернатора об опасности экстремизма. В Москве задержанному парню угрожали «волчьим билетом», с которым он сможет устроиться разве что в «Макдональдс». В Чебоксарах молодого скрипача задержали прямо во время репетиции оркестра.
Государство старалось отвечать и напрямую Навальному, но выходило смешно. Медведев, пропавший на три недели после публикации расследования, загадочно назвал Алексея «известным персонажем», который «открыто заявляет о желании стать президентом». «Комсомольская правда» выпустила «расследование» о том, что политик вышел на митинг в кроссовках за двести восемьдесят девять долларов!
Штаб Навального мог направить внезапно накопленный импульс на новые уличные акции, но решил показать, что играет вдолгую и задержания этому не помешают. Волков освободился раньше Алексея и поехал на юг России открывать штабы в городах, где оппозиционеры всегда сталкивались с максимальным давлением.
Воронеж встретил нас тишиной у штаба и надписью «Все тлен» на стене по соседству. Расслабившись, мы с Кирой и Русланом пошли в ближайший торговый центр за хачапури. В поездке даже не было Навального, кому бы пришло в голову на нас нападать?
Обратно в штаб идти было метров двести, руку приятно грел пакетик с едой. Я шел последним — и внезапно почувствовал удар в плечо. Вязкая вонючая жидкость стекала по голове. Нападавший, пацанчик в трениках, пробежал мимо меня и кинул что-то в Руслана. Второй парень стоял рядом со мной и хихикал, снимая на телефон. Стоило мне поднять камеру, как он деланно воскликнул: «Какой хулиган!» — и убежал. Лицо вроде бы не жгло, руки и фотоаппарат были в чем-то синем. Я вдруг понял, что с головы до ног покрыт чернилами. У ног Руслана лежала пустая канистра.
Мне почему-то не было страшно, только странно. Я впервые стал целью атаки, пусть и случайной, и вернулся в штаб совершенно разобранным. Все вокруг поохали, я оттер, что смог, у раковины — и решил, что не хочу становиться новостью сам, не хочу проходить через сочувствие и троллинг интернета. Я попросил Леонида не говорить про нападение. Полусмытые синие разводы на моем лице никто не заметил.
К провокациям в Ростове-на-Дону мы готовились уже всерьез. Даже вышли из поезда на предыдущей станции, чтобы не подставляться на вокзале.
Встреча Волкова с местными волонтерами была запланирована в арендованном зале, но еще утром стало ясно, что она сорвана: туда приехала ФСБ и объявила «антитеррористические учения». Штаб быстро сориентировался, позвав сторонников в небольшой зал гостиницы, где мы провели утро. Но совсем скоро под окном встала стайка людей в папахах с плакатами вроде «Казаки вражин били и бить будут».
Часть волонтеров успела зайти — и тут казаки заблокировали здание, силой не пуская остальных внутрь, а потом начали ломиться в запертую дверь. Волков решил попробовать с ними договориться. Несколько минут он собирался с духом, сидя на диванчике у двери, а потом, в рубашке и костюме, встал перед полукругом потертых мужичков в камуфляже.
Его позиция была простой: мы лишь требуем, чтобы нашего кандидата допустили на выборы, и пусть дальше жители Ростова сами решают, кому быть президентом. «Вы же на казачьем кругу сами выбираете атамана!» — пытался провести аналогию Волков. Главный среди казаков, седой мужчина с орденами, внимательно слушал Леонида и иногда даже кивал, но толпа вокруг него будто раскачивала сама себя. Стоило главе ростовского штаба Навального, местной ЛГБТ-активистке, что-то сказать, как пузатый казак с пустыми пьяными глазами прикрикнул на нее:
— Цыц, баба, мужики гутарят!
Все это выглядело карикатурной постановкой провинциального театра, но чем более дельным становился спор в центре, тем беспокойнее шевелилась толпа с краев. Нас постепенно обступали, тихонько отрезая путь в гостиницу, и наконец кто-то ринулся к Волкову и попытался его схватить. Началась стычка, меня цепляли за плечи и камеру, но мы все сумели добраться до спасительной двери — кроме парня из охраны, которого повалили на землю.
Прямо над входом нависал балкон, и я помчался туда. Внизу аккуратные круги папах и фуражек нависли над добычей, и кожаная куртка охранника нелепо блестела в кольце камуфляжа. Казаки то ли знали меня в лицо, то ли просто бесились из-за моего ирокеза — сразу несколько из них принялись что-то злобно мне орать, а кто-то начал кидать бутылки и камни. Улица гремела: «Убирайтесь! Вон! Из Ростова!» К казакам присоединилась уже привычная нам толпа крикливых нанятых гопников.
Волков безуспешно звонил в полицию. Некоторых журналистов и волонтеров, пытавшихся попасть внутрь, огрели нагайками. В дверь стучали десятки ладоней, во внутренний двор ввалилась орава казаков. Осада продолжалась три часа — и закончилась самым абсурдным образом: владелец гостиницы позвонил крышевавшим его силовикам, и те договорились, что нам дадут уехать. Казаки оглушительно свистели со всех сторон, а я, сжимаясь, сидел в середине темного салона и старался быть невидимым. Вслед машине неслось раскатистое: «Любо казакам!»
Сайт с моим фотоблогом был готов к середине апреля, как раз к освобождению Алексея из-под ареста. К тому моменту я уже понял, что совсем не умею придумывать классные заголовки, поэтому название — «Это Навальный» — предложили в ФБК. Логотипом стала надпись, сделанная рукой самого кандидата: он исчеркал маркером несколько листов, а дизайнеры потом отрисовали это поаккуратней.
На момент запуска в блоге были репортажи про все наши приключения с февраля: первые поездки, нападения в Уфе и Нижнем, зеленка в Барнауле, митинг в Москве, выходящий к казакам Волков. Сайт в первый же день посмотрели десятки тысяч человек — больше, чем любой другой сайт ФБК на старте.
Запуск проекта сделал меня целью пропаганды. Перевозбужденный голос диктора в телевизионных фильмах, перечисляя роскошества Навального, теперь рассказывал и про личного фотографа. Мой портрет всплывал на экране где-то между замутненными снимками машины Алексея и его кроссовок. Интернет-пропаганда работала топорней: в сеть вывалили фейковые скриншоты моей переписки с фразами вроде «Привет, гребень» и «Шалом, мракобес».
Куда обидней была реакция коллег: запуск поддержала лишь «Медуза», а почти все остальные целый день жестоко меня ругали — они считали, что этот проект нельзя называть журналистским. Я пытался объяснить, что наша договоренность с Навальным о независимости, открытая и публичная, работает лучше любых старых норм вроде российского закона о СМИ. К вечеру мне надоело спорить, и я решил впредь называть себя не «фотожурналистом», а «документалистом».
Навального у спецприемника встречала целая толпа, но полиция за пару часов до конца срока увезла политика в отделение на другом конце Москвы. Алексея выпустили без вещей, денег и связи — и только когда он приехал в офис ФБК, стало ясно, что с ним все хорошо.
Две поездки после этого вышли на удивление спокойными, и я готовился к полету в теплую Астрахань — Навальный планировал уехать оттуда в какой-то дом отдыха вместе с семьей и обещал наконец-то дать мне поснимать себя с детьми. Вечером перед вылетом мне позвонила Кира: на Алексея напали на выходе из офиса ФБК, его везут в больницу.
Я примчался туда всего через несколько минут после скорой. К тому моменту уже стало ясно, что в Алексея снова плеснули зеленкой — но теперь едкая жидкость попала прямо в глаз. Мы с Пахомовым сидели в коридоре, а из-за двери раздавались протяжные крики Навального. Когда он вышел, мне почему-то страшно захотелось смеяться — то ли от облегчения из-за того, что Алексей более-менее в порядке, то ли от испуга. Ничего комичного не было: правый глаз Навального был скрыт за отекшим веком, левый слезился, а все лицо неравномерно покрывал зеленый цвет. Я прятал улыбку за камерой.
Это был четверг — день, когда Навальный теперь выступал в прямом ютуб-эфире, общаясь со сторонниками. Из больницы он поехал обратно в офис, и я бросился отбирать фотографии прямо в такси. Алексей попросил кадр для своего инстаграма:
— Выбери мне фильтр сам, все равно ничего не вижу.
Через несколько минут, в туалете офисного центра, его обступили Юлия, Кира и Леонид. До трансляции оставалось минут двадцать, и они в шесть рук стирали с его лица зеленку.
Алексей просидел в эфире целый час, несмотря на боль от ярких софитов:
— Вот у меня бумажка есть, из которой я должен был рассказывать вам всякие новости. И первыми там были новости яхтенного спорта: яхта «Фотиния», принадлежащая Дмитрию Анатольевичу Медведеву, открыла навигацию и прямо сейчас едет из финского города Котка в Плес. Хорошо, я бы сказал это с более-менее розовым лицом, а говорю с более-менее зеленым. По сути это разве меняет что-то?!
За кадром оставался пол студии, усеянный салфетками. Во время перебивок Навальный вытирал слезы, текущие из пострадавшего глаза.
Вскоре стало ясно, что к зеленке подмешали еще какую-то едкую жидкость. У Навального осталось всего пятнадцать процентов зрения на правом глазу, и врачи сказали, что там может образоваться бельмо. Целыми днями Алексей сидел в темной комнате, а в эфир через неделю после нападения вышел в пиратской повязке. Снимать себя он наотрез запретил.
Для лечения ему было необходимо попасть в испанскую клинику — но еще со времен первого приговора по «Кировлесу» у него незаконно изъяли загранпаспорт. Алексей бросился выбивать документ всеми способами. Его иск в ЕСПЧ так и остался лежать без движения, а вот письмо главе российского Совета по правам человека неожиданно помогло: Федотов дал Навальному контакты главы администрации президента, и тот, видимо, скомандовал без задержек оформить паспорт.
Это породило новую волну конспирологии о связях Алексея с Кремлем, но Навальный в те дни толком не общался даже с Волковым и Ярмыш, и штаб не стал давать комментарии.
Я был уверен, что здесь нет поводов для подозрений. Все прошлые атаки на Навального явно конструировались ради унижения, а не увечий. Перегнув, власти попытались сгладить ситуацию — пусть и не стали даже притворяться, будто хотят наказать нападавших. Алексей улетел лечиться и заодно снова получил возможность путешествовать, по которой ужасно скучал.
Удивительным образом паузы в кампании приходились на время, когда мне позарез надо было отвлечься. Пока Алексей сидел после мартовского митинга, я успел провести первые презентации альбома про выборы в США, а в марте привез книгу в Киев.
Я решил заодно рассказать о свежей работе и показывал фотографии Навального. Конечно, тут же посыпались вопросы про его взгляды — Алексея в Украине многие считали имперцем из-за вырванных из контекста высказываний. Я отбивался как мог, пытаясь вернуть разговор к теме политической фотографии.
— Вот у пресс-службы президента Украины Порошенко были великолепные живые фотографии на годовщину Майдана…
Его фотографы с тех пор как-то сникли, и я замялся, придумывая, как продолжить мысль, — но тут в зале засмеялись. Оказалось, что личник Порошенко, Михаил Палинчак, сидел прямо передо мной. Мы мгновенно сдружились и следующие дни гуляли по залитому солнцем Крещатику, показывая друг другу свои архивы и часами обсуждая мимику, жесты, силуэты наших героев. Я заваливал Мишу вопросами про условия работы с настоящим президентом — службы протокола, встречи с иностранными лидерами, лампы рассеянного света в американском Белом доме — и рассказывал, каково снимать политика, с которым общаешься без дистанции.
Еще более невероятным было совпадение неприятностей Навального с расписанием игр «Спартака». Чем ближе становилось чемпионство, тем чаще матчи приходились на дни, когда я был в Москве, — и я оказывался с камерой у кромки поля. Эти совпадения были почти мистическими: то игру назначали на редкое воскресенье без открытия штаба, то выступление в столице, запланированное на день матча, срывалось накануне.
Навальный улетел лечиться как раз в те дни, когда «Спартак» выиграл чемпионство, и я смог полностью переключиться на футбол. Во время политических съемок я привычно подавлял эмоции, а тут строил на них всю работу. Я вспоминал годы на фанатской трибуне и снимал, как игроки празднуют титул вместе с болельщиками, прыгая на крышах машин у стадиона. Первый раз я попал в полицию в 2007 году, когда пытался пронести фаер на матч, после которого «Спартак» мог стать чемпионом, — а теперь настало время ехать на выезд в Пермь и орать: «К вам приехал чемпион страны!»
Фанаты клеили стикеры на знаменитую надпись «Счастье не за горами» на набережной, а после игры прорвались на поле, и я был в центре этой толпы, обнимая любимых футболистов и снимая, как их ноги взлетают над головами болельщиков.
Навальный вернулся в Россию всего через несколько дней после операции, но вокруг него продолжали постоянно случаться происшествия.
Во время кампании он старался принимать участие в местных движениях вроде новосибирских протестов против роста цен на коммунальные услуги или челябинской борьбы против строительства горно-обогатительного комбината. Оба раза в толпу засылали провокаторов, нацеленных именно на Навального. В Москве тогда объявили план реновации старых жилых домов. Он подразумевал снос огромного количества зданий — с квартирами, в обустройство которых много лет вкладывались горожане, — и их замену на типовое высотное жилье, уплотняющее и так переполненные районы столицы. Москвичи, затаив дыхание, ждали списки зданий под снос. К маю кампания против реновации вышла на пик, и Навальные почти всей семьей поехали на митинг в центре.
У Алексея под пострадавшим глазом все еще был огромный синяк, поэтому, собираясь, он примерял темные очки, но ехать решил без них. Я впервые за время кампании снимал девятилетнего Захара — он совсем не реагировал на камеру, весело болтая с Юлией. Мы все вместе добрались до митинга на метро: мигранты делали селфи с Алексеем возле эскалаторов, усталые пассажиры в вагонах косились на мою камеру.
На проспекте собралось тысяч двадцать человек, такого в Москве не было со времен протестов на Болотной. Увидев Навального, люди начали стекаться к нему, чтобы поприветствовать. Меня отжали в сторону, но вскоре и Алексей решил выбраться из толчеи и направился к сцене.
Митинг организовывали несколько активистов из разных движений, которые, конечно, разругались к его началу. Стоило Навальному появиться у сцены, кто-то из них попросил полицейских пустить его в огражденное пространство у трибуны. Алексей с семьей встали сбоку, но другая часть организаторов посчитала это провокацией — появление Навального они назвали попыткой прорыва на сцену. Из-за ограждения высыпали полицейские в бронежилетах.
Со сцены закричали: «Оставьте Навального в покое!», проспект недовольно загудел. Силовики обступили Алексея с семьей, вокруг в несколько слоев набились фотографы и операторы. Стояние продолжалось долго, несколько минут. Я пытался прикинуть, что будет дальше, — неужели Алексея без всякого повода задержат на чужом митинге вот так, при сыне? Как лучше встать, чтобы это снять? И что это вообще такое, попытка лишить конкретного человека права на любой протест в Москве?
Через несколько минут силовики выдавили Навальных за ограждение. Захар, оказавшись в кольце полиции, разрыдался; Алексей повернулся к нему, строго тыкая пальцем: «Не плачь!» Семью вывели в соседний переулок, и я, оббегая заборы, помчался туда. Каждый второй прохожий просил Навального сфотографироваться.
До 2017 года любая президентская кампания в России длилась пару месяцев непосредственно перед выборами. Никому и в голову не приходило действительно ездить по стране, собирать волонтеров, выстраивать низовую структуру в регионах. Старые партии опирались на вялый местный актив, но часто региональные отделения были просто ширмой для бизнесменов или жуликов.
Координаторы кампании Навального становились в своих городах настоящими звездами. Они занимались локальными антикоррупционными расследованиями, а их штабы превращались в уникальные площадки, где самые разные несогласные могли свободно собираться, спорить и организовываться. Например, в Уфе появилась традиция еженедельных чаепитий, на которые приходили все местные активисты: левые, либералы, ЛГБТ, русские и башкирские националисты. Люди, которые раньше срывали акции друг друга, теперь, получив место для дискуссии, начали разговаривать. Координатором уфимского штаба была Лилия Чанышева — ради работы на Навального она бросила карьеру аудитора.
Штаб Алексея получил сотни тысяч контактов сторонников и собирал миллионы рублей небольшими пожертвованиями — и поток только нарастал, потому что каждый видел, куда уходят эти деньги.
Главной революцией стал ютуб. В начале весны штаб Навального запустил целый телеканал: в сетке передач было ежедневное утреннее шоу «Кактус», еженедельные часовые выступления Смирнова, Волкова и самого Навального. Выпуски набирали сотни тысяч просмотров, а Алексей рассказывал, что видит рост своей узнаваемости даже на улицах: чем чаще он снимал видео, тем чаще его просили о селфи.
По мере роста аудитории на ютубе Алексей все чаще делал свои заявления эксклюзивом своих же площадок. Он ругался на ленивых новостников в традиционных медиа за то, что они бесконечно упоминают его фамилию ради просмотров, но и по важным поводам не давал комментарии журналистам. Те в ответ все резче его критиковали, а я оказался посреди этого замкнутого круга. С одной стороны, мой проект показывал беспрецедентную для политика прозрачность, а с другой, Навальный часто использовал мой доступ как аргумент против того, чтобы говорить с репортерами: мол, мы и так достаточно открыты, куда еще?
Этот спор тянулся бесконечно долго, и в какой-то момент я не выдержал, нарушив свое собственное правило не давать советы кампании. Я начал уговаривать Волкова сделать традицией большие ежемесячные пресс-конференции Алексея: мне казалось, что это могло бы стать еще одним способом поднять стандарты для российских политиков.
Мне ужасно хотелось посмотреть на Навального под градом вопросов от моих коллег. Довольно часто, слушая его выступления, я представлял линию контраргументов, которая вынуждала бы его точнее излагать свои идеи. А в ютубе, перед лояльной и безответной аудиторией, он мог сам формулировать вопросы удобным для себя образом. Это часто становилось его приемом:
— Вот те, кто против права на ношение оружия, говорят, что русские всех перестреляют. Но ведь мы же ничем не хуже других народов!
Волков отвечал мне, что идея хорошая, но Навальный уперся, и пресс-конференции так и не начались.
Выступления Навального перед волонтерами ужасно походили друг на друга: белые стены штабов или безликие залы в гостиницах, задник с логотипами кампании за спиной, плотная толпа, очередь жмущих руки до встречи, сотни селфи после. Я старательно выискивал детали вроде струйки пота на виске Алексея в особо душном зале в Волгограде или винтажной колонки, которую он использовал вместо помоста в Череповце.
В мае проблему с однообразностью съемок за меня, будто сговорившись, решили региональные власти по всей стране. Волонтеры больше не влезали в помещения штабов, а на любые другие площадки теперь давили с требованием отменить встречи. Навальному приходилось выступать в самых странных местах.
В Тамбове это был полузаброшенный склад. В Великом Новгороде — беседка на окраине города. В Перми — кафе, оформленное под техасский салун. В Пензе — компьютерный клуб, исписанный изнутри граффити. Саб-Зиро смотрел на Алексея с укором.
Самой дикой вышла встреча в Саранске: там недоступными оказались все до единого залы в городе, поэтому штаб нашел автобусы, чтобы привезти сторонников Навального в чистое поле. Я снимал его выступление с опушки леса сквозь листву.
Между Калугой и Псковом у нас выдался свободный вечер в Петербурге. Я страшно скучал по любимому «Бекицеру» с израильской кухней и уговорил всех пойти туда, надеясь отдохнуть. Но в вечернем баре было очень красиво, и я бросился снимать расслабленный разговор Навального с Волковым — так контрастирующий с вечной сосредоточенностью поездок.
С каждой минутой пространство вокруг Навального сжималось, выплескивая в его сторону очередного желающего пожать руку лидеру оппозиции. Когда мы выходили, «Бекицер» устроил Алексею овацию, и вдоль всей барной улицы Рубинштейна по ходу нашего движения поднималась волна аплодисментов. Получилось, что я повлиял на свою собственную съемку, составив план вечера, — но и не залить ее на сайт было просто невозможно.
Новую большую акцию протеста Навальный назначил на 12 июня — день России. Дату объявили еще в апреле, и время подготовиться было и у власти, и у оппозиции.
Мэрия устроила в центре Москвы грандиозный фестиваль исторической реконструкции: Тверскую улицу перекрыли противотанковые ежи и ладьи древнерусских торговцев. Власти предложили Навальному перенести митинг на проспект Сахарова, в сторону от главных улиц, — он согласился. В регионах его штабы подчеркнуто смирялись с требованиями администраций: в Казани, например, акцию провели на окраине города в семь утра!
Волков мечтал сделать московский митинг по-настоящему эффектным, с экранами и звуком на весь проспект, однако чиновники сначала прямым текстом сказали, что не дадут установить экраны, а потом начали давить на подрядчиков, которые могли привезти оборудование. Волков даже нашел нужную технику в Нижнем Новгороде, но фуру не пустили на Сахарова.
Вечером накануне сбора Навальный убедился, что провести полноценный митинг не удастся. И объявил: через четырнадцать часов собираемся на Тверской. В Москве снова должна была случиться огромная несогласовка. Многие обвиняли Навального в провокации — мол, под дубинки полиции попадут случайные люди. Штаб отвечал, что в насилии будут виноваты только силовики.
За полчаса до начала Алексея задержали в подъезде его дома. Я помчался туда, но у здания уже не было ни следа полицейских. Волков снова вел прямой эфир из офиса ФБК, и силовики обесточили все здание. Когда я туда приехал, Леонид в растерянности стоял на выходе, и я отправился на Тверскую. Уже стало ясно, что по всей стране вышло еще больше людей, чем в марте.
В Москве митингующих посчитать было невозможно — несколько групп встали в стороне от реконструкторов, но многие смешались с праздными горожанами. Тверская была уставлена избушками и мельницами. Реконструкторы свешивались с бревенчатых заборов, изумленно наблюдая, как мимо них несут протестующих. «Богатырей не задавите!» — кричали омоновцы группе активистов, оттесняя ее в сторону.
Расставленными по центру космонавтами руководил полковник Сергей Кусюк, бежавший в Москву офицер «Беркута». Его бойцы явно получили команду не сдерживаться. На моих глазах омоновцы уронили на землю парня, которого несли в автозак; с его головы свалились солнцезащитные очки, он потянулся за ними — и тяжелые берцы силовика вдавили в землю и стекло, и руку.
Задержаний было столько, что в какой-то момент в автозаке оказался и я сам — впервые за долгие годы. Когда полицейские скомандовали мне отойти в сторону, я отмахнулся — работаю! — и они тут же потащили меня к автобусу. В спешке они почему-то не засунули меня в клетку для задержанных, а оставили в предбаннике.
Я решил воспользоваться ситуацией и начал снимать через решетку. Силовики приходили, заталкивали в клетку свежую пару задержанных и уходили, не обращая на меня внимания. Я снимал этот конвейер минут десять, пока меня все же не выпустили.
В Москве были задержаны восемьсот шестьдесят шесть человек. Алексея Навального арестовали на тридцать суток.
Режим в спецприемнике был рассчитан на короткие аресты пьяных водителей. Душ раз в неделю, короткие прогулки, невыносимая духота — летний месяц в таких условиях был жестоким наказанием. Алексей после освобождения хохотал, рассказывая, как в начале срока попросил Юлию встретить его жареной курицей и потом двадцать дней подряд в деталях представлял себе это блюдо.
К его освобождению уже начался отпускной сезон, и поездки для открытия штабов решили прекратить: последнюю, по Сибири, без приключений провел Волков.
Пауза позволила мне оценить первые полгода работы. Сайт моего проекта посмотрели сотни тысяч человек, а меня начали постоянно узнавать на улицах Москвы. Я знал, что продолжаю по-честному снимать и отбирать фотографии — почему-то мне было неважно, какой образ Навального из них складывается, — но из-за нападений почти почувствовал себя частью команды ФБК. У меня даже появилась нервозная необходимость доказывать всем остальным, насколько важна кампания. Иногда я отчитывал Наташу за то, что она не смотрит ютуб-эфиры Навального по четвергам!
Зато во время паузы между поездками в конструкции моего проекта нашлась серьезная уязвимость: оказалось, что в Москве я совершенно зависим от штаба. Мне постоянно приходилось выведывать у Киры планы Алексея — и иногда она что-то утаивала или просто не считала интересным для съемки. Я так и не узнал заранее об огромной русалке из колбасы и сыра, которую на день рождения Навального выложили в ФБК в офисном трэш-стиле.
В июле Навального неожиданно вызвал на дебаты Игорь Стрелков. После катастрофы малайзийского «Боинга» он под давлением Кремля вернулся в Россию, где три года пытался построить движение имперских националистов. Теперь мнущийся Стрелков стоял на нелепом компьютерном фоне и говорил, что не считает Навального не то что националистом, но даже оппозиционером.
Согласие Алексея на дискуссию привело меня в ужас — я хорошо помнил пыточные подвалы Стрелкова в Славянске и не представлял, как с таким человеком вообще можно добровольно встречаться. Ответ Навального был прагматичным: он надеялся зимой, перед выборами, потребовать дебатов с Путиным, и отказ делал бы эту позицию уязвимой.
Я решил, что спор с военным преступником — повод временно отодвинуть стену между мной и Алексеем. Он как раз записывал три вопроса Стрелкову, которые должны были задать темы дебатов, и я подробно рассказал про Славянск. Навальный решил сосредоточиться на «Боинге» как на самом однозначном эпизоде, и я немного помог ему с формулировками.
Казалось, в те недели я был близок к тому, чтобы потерять нейтральность в съемках, — но тут иллюзия взаимопонимания оказалась разрушена.
За день до дебатов Кира внезапно попросила меня не снимать рукопожатие Навального со Стрелковым — необходимое проявление вежливости перед эфиром. Она предвидела неизбежный сценарий: эта фотография разлетится и станет символом союза Навального с имперцами. Кира предлагала мне опоздать на съемку или отвернуться в нужный момент, но я сразу почувствовал, что это будет предательством всех моих громких слов о независимости.
Я пообещал, что буду держать в уме потенциальную скандальность кадра и постараюсь выбрать ракурс так, чтобы подчеркнуть формальность рукопожатия, — но в штабе решили просто меня обмануть. Рубанов сказал мне, что Навальный со Стрелковым приедут в студию прямо перед эфиром. Я на всякий случай приехал за час, и Рома не пустил меня под предлогом того, что площадка не готова, — а политики уже были внутри.
Все эти месяцы мне писали люди, уверенные, что все мои манифесты про независимость не всерьез. Неужели так считал и Алексей? Я ходил под дверью и бесился. Рубанов пустил меня внутрь за несколько минут до старта, когда Навальный со Стрелковым уже косились друг на друга через стоящий в кадре стол.
С началом эфира меня выгнали из студии, и я устроился у одного из мониторов, слушая дебаты. Алексей иногда пытался зеркалить оппонента, доказывая ему, что сам не чурается националистических идей, но Стрелков выглядел так дико, размахивая попеременно марксизмом и сакральностью царя, что предметно спорить с ним было невозможно.
Сразу после дебатов я прорвался в гримерку, фотографируя, как с Навального снимают пудру, необходимую для эфиров под софитами. Стрелков, отказавшийся от макияжа, нервно потирал руки рядом. Через несколько минут я выложил съемку, и твиттер заполнился недоумением: как же так, Навальный платит Фельдману за пиар, а получает такие снимки.
Я решил, что раз мои публикации по-прежнему поражают скептиков, то надо продолжать — пообижаться пару дней и забыть. До выборов оставалось полгода, и Навальный только начинал.
