Глава 24. «Доширак» и дорога в ЦИК
Россия, август 2017 — март 2018
Юлии Навальной явно не нравилось, что рядом с ее мужем постоянно крутится фотограф, которого невозможно контролировать.
Мы были знакомы еще с обыска в их квартире по «болотному делу» в 2012 году и раньше, сталкиваясь где-нибудь, легко начинали общаться. Теперь, заметив меня, она ничего не говорила, но я кожей чувствовал ее настороженность. Чтобы отвлечься, в эти моменты я пытался представить, что ощущают рядом с ней прокуроры или судьи — те, кто всерьез вредит Алексею. Под ее строгим взглядом иногда сжимался и сам Навальный: я как-то случайно застал их немой разговор в коридоре суда после очередного ареста.
Эта дистанция сильно вредила моей работе, потому что я хотел показать Навального в том числе с семьей (да и расходились такие кадры хорошо). При любой возможности я напрашивался поснимать Юлию с Алексеем, сжимаясь, как перед прыжком в ледяной бассейн.
Ближе всего к паре я оказался на съезде координаторов штабов со всей страны в пансионате под Тарусой. Алексей там выступал с программной речью, и я все утро снимал его во время подготовки — он впервые должен был использовать суфлеры, как у американских политиков. Между прогонами он уходил за сцену, где обнимал жену, что-то с ней обсуждая; потом они начали репетировать совместный выход. Я болтался возле Навального целый день и в итоге увязался за ними в номер: сидя на скамье в деревянном домике, Алексей переписывал куски выступления, пока Юлия разглаживала его рубашку.
Впрочем, из снятого в тот день неожиданно разошелся совершенно другой кадр. После речи Навального я убежал ловить сеть, чтобы загрузить снятое, — а вернувшись в зал, обнаружил Алексея жадно поедающим «Доширак» в предбаннике. Он все так же не мог есть до выступлений, а к концу его речи обед в пансионате уже закончился; к лапше он пристрастился во время отсидок — и, увидев пачку у кого-то из сотрудников штаба, уговорил поделиться.
Наутро Рунет был забит фотожабами: Алексея с лапшой вклеивали в знаменитые снимки с нью-йоркскими рабочими, королевой, Путиным и даже в «Тайную вечерю». Я недоумевал из-за такого ажиотажа: драма вокруг нехватки еды давно казалась мне привычной, во время весенних поездок мы перебивались чем придется и часто голодали в дороге. «Это Навальный» во многом превратился в проект «Навальный. Еда» — я снимал Алексея и в «Макдональдсе», и в вокзальной столовой, и в хипстерском кафе.
В декабре Центральная избирательная комиссия должна была формально объявить выборы и зарегистрировать кандидатов. Дальше им предстояло собрать триста тысяч подписей, чтобы попасть в бюллетень. За четыре оставшихся месяца команде Навального нужно было направить весь накопленный ресурс — семьдесят штабов и сотни тысяч контактов — на борьбу за регистрацию кандидата.
Штаб считал, что главный страх Кремля — уличные акции протеста из-за возможной нерегистрации Навального. Избрание Путина на четвертый срок на таком фоне было бы слишком скандальным. Волков решил провести мощную серию региональных митингов, которая доказала бы, что у оппозиционного кандидата уже к осени набралось множество решительных сторонников.
Изначальный план назывался «Дорога ярости». Вдохновившись «Безумным Максом», Леонид задумал отправить нас по стране вместе с фурой-трансформером, которая могла бы превращаться в сцену. Но эта идея была слишком уязвима перед российскими реалиями. Дорожная полиция наверняка создала бы проблем, да и отказы в согласовании митингов могли сделать логистику слишком сложной. К концу августа фуру решили заменить юридическим конвейером. Каждый понедельник региональные штабы должны были отправлять заявки на митинги. Отказы планировалось оспаривать в суде, а из согласованных на каждые выходные городов выбирать несколько самых крупных — и начинать там гигантскую кампанию оповещения жителей, одновременно находя оборудование для сцены прямо на месте.
Зависимость от согласований означала, что наши переезды становились еще более утомительными. Я взвыл, увидев план первой поездки: северный Мурманск в пятницу, рейс в Москву на рассвете, пересадка на самолет в Екатеринбург, а после субботнего митинга — ночной поезд еще дальше на восток и финальное выступление в Омске в воскресенье.
Теперь у Навального просили автографы, даже когда он пробирался к своему месту в самолете. Звездный статус разливался на всех, кто был рядом: меня как-то уговаривали расписаться на флаге России.
Первый митинг, в Мурманске, согласовали в самом центре города, но и там облупленный торец жилого дома врезался в сквер, как нос ледокола. Всю свою речь Навальный косился на это здание, используя его как точку отсчета для своих аргументов:
— Невозможно, чтобы в стране, которая продает полезных ископаемых на триллионы долларов, были такие зарплаты. Я считал и считаю, что у России может быть нормальное богатое будущее. Да, не будет завтра золотых дворцов, мы это здание хрустальным завтра не заменим, но мы хотя бы сможем его побелить.
В начале митинга я бесцеремонно встал прямо за Алексеем и какое-то время впихивал в кадр торец дома и его фигуру, пока вдруг не осознал, что передо мной неожиданно много людей. Штаб насчитал две тысячи восемьсот человек; получалось, что в пятницу вечером на акцию Навального пришел каждый сотый горожанин! Стало ясно, что важнее всего именно размер митинга, и я помчался в гостиницу — здание как раз возвышалось над сквером, а в панораму идеально вписались вечерние сопки и порт на заднем плане.
После недлинной речи Навальный отдал микрофон в толпу и стал отвечать на вопросы. На вопрос про внешнюю политику он чеканил: «На-до-е-ло воевать!» — и прагматично переводил все на экономику: торговать выгоднее. Когда Алексея спросили о силе пропаганды, он воскликнул, что не верит, что «бесконечной дрянью про Украину» удастся «задурить головы» большинству.
Чувствуя веселую ярость аудитории, Алексей позволял себе все больше. Он ехидно перечислял меры, которыми местная полиция пыталась запугать его молодых сторонников:
— «Мы поставим камеры по кругу и всех снимем!» Отлично! После нашей победы в вузы поступят только те, кто был сегодня на площади!
Зрители неуверенно засмеялись, и Навальному пришлось несколько раз воскликнуть: «Шутка!» В его речи вообще хватало фраз, после которых я вздрагивал, представляя, как удачно пропагандисты могли бы вырвать их из контекста. Кусок про коррупционеров он закончил, провозгласив: «Я обещаю вам, что посажу их всех!» А про войны рассуждал так:
— Путин и все остальные постоянно нас подталкивают что-то захватывать. Какая экспансия?! В стране никто не живет, е-мое, огромные пустые территории! Нам нужна колонизация России!
Пропаганда была вынуждена реагировать на митинг, но выбрала самый тупой путь — вопить, что к Навальному почти никто не пришел, лишь горстка детей. В этой кампании неожиданно стали использовать мои фотографии. Целая сетка пропагандистов в телеграме — три анонима с десятками тысяч читателей, спившаяся звезда телевидения нулевых и женщина из руководства нашистов — бросилась превращать меня и мои снимки в посмешище.
Вскоре к темнику подключились и пропагандисты прошлого поколения. LifeNews выпустил целый разбор моих «искусно выполненных фотографий» — мол, я специально делал их из-за спины Навального, выбирая ракурс, при котором количество людей на площади кажется больше. Разоблачить меня должен был снимок, сделанный с высоты, — на нем якобы были видны считаные сотни участников. Это был тот самый кадр, который я сам снял из нашей гостиницы! Через день корреспондент «Комсомолки» пошел дальше: он выдумал, будто я горделиво назвал свои снимки «игрой ракурсами».
Вся провластная телеграм-сетка бросилась репостить новый канал «Нефельдман»: его анонимный автор снимал митинги Навального, выискивая там школьников, толстяков и пьянчуг. В каждом городе пропагандисты начали поднимать коптер с камерой. Снятые им панорамы редкой толпы якобы доказывали, что я лгу, — хотя на снимках каждый раз было видно пустую сцену; по моим прикидкам, их делали примерно за полчаса до выхода Алексея.
День за днем и неделя за неделей я притворялся, что обвинения меня не задевают. На самом деле я постоянно разглядывал соседей в самолетах, пытаясь прикинуть, кто из них может оказаться автором «Нефельдмана» или пилотом чертова дрона.
Как только мы приезжали за сцену в новом городе, я начинал высматривать рядом жилой дом или офис, чтобы пробраться туда и снять панораму. В Екатеринбурге я треть речи Навального провел у многоэтажки неподалеку, уговаривая консьержа пустить меня в подъезд.
Прямо напротив сцены во Владивостоке стоял советский дом молодежи, который теперь пестрел вывесками: киноцентр, автошкола, клиника. Я стучался в закрытые двери — была суббота, — постепенно спускаясь от верхних этажей к менее удобным для съемки нижним. Наконец я обнаружил пустой незапертый кабинет, последний в длинном коридоре.
Вид на холмы вдалеке и митинг снизу был идеальный, и я подбежал к окну снять пару общих планов и десяток фотографий сцены. Теперь у меня появилось время оглядеться: вокруг явно шел ремонт, справа торчала недостроенная лестница на внутренний балкон, слева лежал строительный мусор и модели самолетов. Внезапно прямо над головой раздался странный шум, будто треск рации. Я понял, что из окна повыше вид будет еще удачнее, и, недолго думая, вскарабкался по ступенькам.
Поднявшись, я сразу осознал свою ошибку. Слева у стены стояла парта, а за ней, недоуменно глядя на меня, сидели двое короткостриженых мужчин в кожаных куртках. На столе перед ними лежали рации. В поисках точки получше я набрел на позицию центра «Э», политической полиции! Мне оставался только один выход: сделать вид, что так надо. Кивнув эшникам, я с невозмутимым лицом подошел к окну, снял панораму митинга и ушел, пока они не опомнились. Выдохнул я лишь через несколько минут, когда залез на сцену — удивительным образом рядом с Навальным я был в куда большей безопасности.
У Алексея во время этого митинга были свои приключения: власти подогнали специальную машину и глушили его радиомикрофон. Навальный пришел в ярость. Он звучал как старый телевизор, куски фраз терялись за скрежетом. За сценой бегали техники, пытаясь найти решение.
Несмотря на это, главную фразу вечера услышала и вся площадь, и сотрудники полиции в кабинете на третьем этаже. На сцену вышел подросток, прославившийся за несколько недель до митинга: его пытались исключить из школы за то, что он на перемене рассматривал значок кампании Навального. Парень записал на диктофон хамские проповеди учителей — а теперь кричал со сцены тысячам людей:
— Ничего! Никогда! Не бойтесь!
Уже после первых митингов счетчик посетителей моего фотоблога показал миллионного читателя. В каждой съемке интернет находил кадр, становившийся мемом: Навального сравнивали то с вокалистом Rammstein, то с героями «Аватара» — этому помогал яркий сине-фиолетовый свет, которым во всех городах заливали сцену.
К концу сентября митинги стали рутиной — теперь они всегда начинались затемно, а освещение делало их одинаковыми. Я старался не повторять ракурсы и придумывать что-то свежее, снимая дождь на длинной выдержке или вылавливая эмоции Алексея. Кира даже передала мне его ругань: мол, для нас это все же президентская кампания, а не фотопроект о том, какое еще лицо можно скорчить на сцене.
Я продолжал выискивать нерв в митинговых съемках, но все же больше фокусировался на том, что происходило до или после выступлений: обычно я ехал с Навальным на короткую прогулку по местной смотровой площадке, а когда он уезжал отсыпаться, мчался снимать сцены городской жизни. Иногда вечерами мы все шли в бар, но это случалось нечасто — в том числе из-за опасности. В Омске мы возвращались в гостиницу около полуночи, когда Алексей указал на тень на другой стороне улицы: за нами шла наружка. В отелях он никогда не ночевал в номере, записанном на него, — после регистрации все обменивались ключами. Садясь в такси в очередном аэропорту, я каждый раз гадал, не подставной ли у нас водитель.
Часто снятое вне митингов и переездов не влезало в репортаж, и я публиковал одну-две фотографии отдельно, например, когда в дорогом ресторане под Владивостоком Алексей сцепился с местными бизнесменами в споре об импорте.
В Хабаровске Навальный давал интервью в лобби гостиницы — красивый свет и выразительная мимика сложились в классный портрет. Фотография почему-то взбесила Алексея, который даже сказал, что я специально снимаю его некрасиво, чтобы понравиться критикующим меня журналистам. Весь следующий день он в каждом разговоре полушутливо ворчал, что я ужасный фотограф. Зато он спокойно смеялся и над ответными подколами — например, когда я показал ему на игровую площадку в аэропорту и предложил помитинговать там перед детьми-сторонниками.
Сбросить напряжение в поездках помогал Оксимирон: мы все одновременно открыли для себя его музыку и в пути постоянно сидели в наушниках — лишь изредка отрываясь, чтобы обсудить, как достать билеты на грядущий стадионный концерт рэпера в Москве. (Алексей не разделял нашу страсть.) Хаотичные переезды — шесть часовых поясов за десять дней! — вводили нас всех в состояние сонной невменяемости. Песни Мирона бодрили, сливая поездки с текстами под сочный бит:
Дон ли, Волга ли течет — котомку на плечо,
Боль в груди — там тайничок, открытый фомкой, не ключом.
Сколько миль еще? Перелет короткий был не в счет,
Долгий пыльный чес, фургон набит коробками с мерчом.
Мне нравилось чувствовать себя в поездках рок-звездой, перемещающейся между сценами в разных городах. Я даже завел привычку первым выходить под софиты: нужно было сориентироваться, как стоит свет, но важнее было желание стать для собравшихся первым намеком на то, что Алексей приехал и шоу скоро начнется.
Многотысячные митинги — почти во всех первых городах выступления Навального стали самыми крупными протестами за десятилетия — вынудили власть завалить кампанию провокациями и волокитой.
В Екатеринбурге мэрия попыталась сорвать митинг и даже привела на площадь полицейских-космонавтов — но стоило Алексею строго сказать чиновнику, что пятнадцать тысяч человек все равно начнут протестовать, как власти решили не мешать. В Архангельске митинг согласовали на острове в часе езды от центра, а на одной из площадей ровно во время речи Навального, еще засветло, устроили фестиваль фейерверков. В Новосибирске на день митинга срочно назначили всероссийскую премьеру скандального фильма о любовнице царя.
По пути из аэропорта в Оренбурге наши машины остановила дорожная полиция. До митинга оставались считаные минуты, до обратного вылета — всего несколько часов, а постовым обязательно было нужно оформить на кого-то из нас протокол. Они прямым текстом требовали добровольца — и я, отстегнув ремни безопасности, вылез с заднего ряда и предложил обвинить меня в езде без ремня. Гаишник оценил нелепость ситуации и уже через пятнадцать минут отпустил меня с предупреждением, но без штрафа.
План Волкова подразумевал, что неделя за неделей мэрии двадцати городов будут получать по пять заявок на митинги на выходных. Штаб пытался любой ценой добиваться согласования, поэтому был готов к переносам на окраины. Леонид считал, что Кремль не сможет заставить чиновников по всей стране синхронно отказывать в согласовании «по беспределу» — без объяснения причин и предложения альтернативных мест. Тем не менее уже к концу сентября отказы сыпались один за другим.
Очередной согласованный митинг был запланирован на 29 сентября в Нижнем Новгороде — миллионнике на Волге, который давно прозвали «ментоградом» из-за жестокой борьбы местных властей против любых активистов. Изначально штаб просил место в центре, власти ответили перечнем менее удобных площадей, координатор согласился на одну из них, и активисты начали приглашать туда сторонников. За несколько дней до приезда Навального мэрия внезапно заявила, что на площади пройдет спортивный фестиваль, а митинг незаконен. Полиция забрала сцену и смонтированное оборудование, а заодно увезла приехавшего разбираться Волкова.
Навальный был снова задержан в Москве у дома и получил двадцать суток ареста. Штаб спонтанно решил ответить очередной серией несогласовок — их назначили на 7 октября, день рождения Путина.
Я долго выбирал между Москвой и Петербургом, где акции разгоняли с особенной жестокостью. Наконец я решил остаться в столице: мне хотелось разобраться, кто и почему стал новой волной протеста.
На митингах в регионах я не переставал удивляться, насколько разные люди приходят послушать Навального — молодые и пожилые, богатые и бедные. Но здесь всем заправляли студенты. Вокруг наготове стояли космонавты, а молодые люди искренне недоумевали из-за полицейского давления: они не застали предыдущие годы разгонов. Над головами реяли триколоры, а дождь поливал сжатые в руках буклеты с Конституцией. Силовики повторяли в мегафон свое нелепое: «Дорогие граждане, не мешайте проходу других граждан» — но команду задерживать им так и не дали, поэтому они лишь раздраженно добавляли к присказке неловкое: «Ну что тут непонятного?!»
Студенты и правда не понимали, почему они должны уходить. Мэр Собянин годами обновлял Москву, делая «как в Европе», и главным символом изменений стали широченные тротуары в центре, пусть и идущие вдоль полумертвых пустых улиц. Лоялисты называли их «подмостками городского театра», и теперь тысячи человек наполняли эти подмостки жизнью, спускаясь по ним в сторону Кремля и петляя вокруг Госдумы. Дождь сменился солнцем, полиция так и не стала вмешиваться, и через пару часов акция мирно завершилась. Обновленный город будто показывал, насколько уместен в нем новый протест.
— Путин уйдет, мы не уйдем! — скандировали студенты.
— Путин умрет, мы не умрем! — с хохотом добавлял кто-то.
Пока Навальный сидел, меня неожиданно вызвали свидетелем в суд по «болотному делу». Большие процессы давно закончились, но следователи продолжали сажать активистов поодиночке.
Анархисту Дмитрию Бученкову повезло меньше всех. Следователи отправили его под суд, потому что он был похож на человека, который 6 мая 2012 года активнее всех дрался с омоновцами. Бученкова даже не было в тот день на Болотной, но он сидел уже два года — сначала в СИЗО, а теперь под домашним арестом.
У меня было несколько фотографий с тем самым неизвестным, и адвокат Илья Новиков, защищавший анархиста, позвал меня свидетелем. Новиков придумал простой план: он должен был показывать распечатанные снимки, а я — сличать их с обвиняемым. Стоило мне встать у тумбы посреди зала, как прокурор заявила, что в деле и так достаточно фотографий. Судья закивала.
Адвокат бросился спорить, доказывая, что я опытный фотокорреспондент, а мои снимки куда качественней полицейских видео, по которым и обвинили Бученкова. Судья начала меня допрашивать:
— Свидетель, какое у вас образование?
— Высшее. Факультет психологии МГУ.
— А специалистом в какой области вы являетесь в связи с фотографией?
— Я фотокорреспондент со стажем более шести лет.
— А какое отношение к этому имеет ваше образование?
— Никакого.
Прокурор схватилась за спасательный круг:
— А полицейские операторы приобщили дипломы о прохождении курсов по видеосъемке! В деле достаточно фотоматериалов, сделанных лицами, более профессиональными, чем свидетель.
Судья отправила меня восвояси. Через месяц, срезав браслет слежения, Бученков бежал из-под домашнего ареста и уехал из России.
Меня продолжала прессовать пропаганда — глава Следственного комитета даже написал под псевдонимом стихотворение «Другой фотограф нужен Лехе». Но куда обидней было, что мне доставалось и с другой стороны: штаб Навального все чаще показывал свое недовольство.
Как-то, увидев посреди большой съемки кадр с неудачной гримасой, Навальный передал через Киру, что кампания больше не будет со мной работать, если я его выложу. Фотография не нравилась и мне самому, но я начал прикидывать, не добавить ли ее в публикацию, настолько резким был тон Алексея. Я понимал, что не могу позволить себе уступить эту границу, — но он успел извиниться раньше, чем я принял решение.
Иногда более парадных кадров от меня требовал сам Навальный, еще чаще Кира. Я совершенно не понимал, чего они хотят: я снимал то, что видел, не пытаясь это как-то намеренно очернить или приукрасить.
Просыпаясь в редкие дни без поездок, я читал новую порцию лжи от пропагандистов в телеграме, а потом переключался на очередную порцию недовольства от сотрудников Навального. К старым претензиям про некрасивые фотографии добавилась новая: что я постоянно снимаю Алексея одного, хотя он «окружен командой».
Я старался искать поддержку у друзей и коллег. Ваня Колпаков, ставший к тому моменту главредом «Медузы», в один из приездов в Москву утешал меня в долгой беседе, доказывая, насколько важен проект. Легендарный Земляниченко, как мне рассказали, перед одной из портретных съемок приговаривал: «Нужно, чтоб было не хуже, чем у Фельдмана».
Ближе к концу осени проблема отпала: поездки становились все сложнее из-за давления властей, и вместо прилизанных картинок со сцены штабу снова стали нужны настоящие репортажные фотографии.
В Иркутске власти пятьдесят раз отказали штабу в согласовании, и Навальному пришлось выступать на складе мебельного магазина: это была частная земля, принадлежащая стороннику оппозиционера. По дороге в Курск полиция остановила наш микроавтобус на шоссе — разговор закончился тем, что постовые попросили у Навального автограф. Приехав, политик выступал под жутким ливнем на пустыре — сверху, над холмом, светились окна домов, а люди у сцены, подсвеченные синими прожекторами, обступали огромные лужи. В Тамбове митинг провели на парковке у торгового центра.
По пути туда мы, как часто случалось, рьяно спорили с Алексеем о политике и журналистике. Я водил пальцем по запотевшему стеклу, пытаясь рисовать какие-то графики, чтобы доказать: «Медуза» и другие новые медиа, вырастающие под все увеличивающимся давлением Кремля, куда чище и поэтому сильнее той журналистики, что была в России в нулевых.
Толчок таким дискуссиям всегда давали мечты о том, что будет после конца путинизма: Навальный доказывал, что лишать пропагандистов права на профессию должно будет новое государство, а я убеждал его, что это внутрицеховое дело и молодое поколение журналистов способно очистить индустрию самостоятельно.
Алексея в этих спорах было невозможно победить — он упорно отказывался соглашаться с любыми моими тезисами. Впрочем, и у меня выработались свои приемы. Когда Алексей или его команда начинали выпытывать у меня, за кого я проголосую, я каждый раз обещал поддержать Ксению Собчак — в рамках очевидного договорняка с властью тележурналистка осенью объявила о выдвижении.
В Кемерово митинг согласовали на самой окраине. Мы долго тащились по пробкам на такси и приехали на место уже в темноте. Особенно яркий свет со сцены выхватывал детали, как вспышка. Я заметил радужную ленточку на рюкзаке крошечной девушки, волонтерившей для штаба, — могла ли она надеть ее в суровом городе где-то еще, кроме как на таком собрании?
Привыкнув к прожекторам, я увидел, что сцена втиснута между двумя потертыми пятиэтажками, а все пространство перед ней забито людьми. Я побежал по подъездам, пытаясь найти квартиру на этаже повыше. Почему-то мне было боязно заходить в дома одному, и на всякий случай я взял с собой Илью Пахомова. Это оказалось лишним: меня пустили в каждую квартиру, куда я звонил, а в последней даже обиделись, когда я в спешке отказался выпить чаю.
Самым напряженным на этот раз оказался митинг в Смоленске: в начале группа молодых людей в трениках сцепилась с волонтерами штаба и полицией, пытаясь прорваться на сцену. Их возглавлял ректор местной физкультурной академии, известный единоросс. После стычки его вынесло на сцену из толпы, и Навальный, как всегда, предложил дебаты.
Ректор, как выяснилось, был обижен на оппозиционера за старое расследование о коррупции при закупках. С интонацией мэра Горгорода он перечислял достижения своей партии:
— В городе построена материально-техническая база, бассейн пятидесятиметровый, легкоатлетический манеж, ледовая арена, жилье для преподавателей…
Единоросс сам себя накручивал и не давал Навальному ответить, повторяя раз за разом, что «на этой героической земле, политой кровью» не хочет слушать «этот бред». Через четыре года его арестовали за хищения из бюджета академии.
Перелет, митинг, пять часов в машине, три часа сна в гостинице, перелет, завтрак во время пересадки, перелет, митинг, перелет. Мои надежды, что график станет помягче, когда кампания сосредоточится на европейской части России, не оправдались: из-за сложностей с согласованием наши дни выглядели все так же. Я все чаще снимал необычные места и позы, в которых спит Навальный, — и постоянно фотографировал его на фоне полуразрушенных зданий.
Бедность было сложно не заметить, и Навальный митинг за митингом говорил про нищету и бесперспективность:
— Мы живем в стране, в которой модель удачной жизни — сбежать отсюда, уехать! Для вас самих надежда получать побольше связана с этим. Либо мы это решаем, либо мы в буквальном смысле вымрем.
Несмотря на недосып, голод и холод, Навальный умудрялся постоянно говорить афоризмами — например, на лету придумал оборот «прекрасная Россия будущего». Под аплодисменты он обещал бороться с коррупцией, покончить с призывом в армию, остановить интернет-цензуру. Алексея спрашивали про транзит власти, и он говорил, что гарантирует Путину неприкосновенность. Но эти тезисы относились к условному будущему после победы, а реальным содержанием кампании была борьба за право вообще заниматься политикой.
Чем более явной была перспектива нерегистрации на выборах, тем мрачнее делалось настроение в штабе. Самым пессимистичным в те дни стал Леонид Волков. В октябре он отбыл двадцать суток в нижегородском спецприемнике, объявив голодовку. А в ноябре, после рождения сына, начал готовиться к тюремному сроку в несколько лет: он был уверен, что Навальному откажут в регистрации, а всю их команду сразу после этого начнут сажать.
Каждая летучка федерального штаба — стикеры на огромных белых досках, пуфики, вспышки хохота — заканчивалась «политинформацией» от Алексея. Он пытался вдохновить молодых сотрудников, но это было все более сложной задачей. В начале декабря Волкова посадили на тридцать суток, а очередную серию митингов никак не удавалось согласовать. Казалось, что кампания выдыхается — и тут новая порция проблем неожиданно придала ей мощный импульс.
Все началось в Саратове. Команде Навального удалось найти лазейку в городском законе: в местном гайд-парке, на специальной площадке для протестов, можно было выступать без согласования. Штаб все же решил действовать аккуратно и уведомил власти — и те спешно устроили на том же месте концерт военных песен. Построить сцену так и не дали, а технику арестовали.
Навальный приехал на место уже затемно. Было слышно, что вокруг стоят сотни человек. Алексей зарядил: «Са! Ра! Тов!», но улица быстро это переиначила: «На! Валь! Ный!» Мрак разрезали лишь яркие лампы телеоператоров. Навальный уперся в ограждение перед сценой, попытался спорить с ветераном — организатором концерта, а потом махнул: уходим! Сотни людей потянулись за ним.
Было все так же темно, вокруг мелькали полицейские, я старался пробираться через толпу и сугробы, не отставая от Алексея. Через несколько минут справа показалась детская площадка — горка, припорошенные снегом разноцветные башенки, мостики между ними. Навальный свернул туда, вскарабкался по лесенке и заорал, срывая голос:
— Как видите, ваши власти считают, что я не имею права здесь выступать, а вы не имеете права меня пригласить! Когда я отсюда упаду, будет очень смешно…
В каждом городе у штаба был наготове огромный мегафон, и теперь под общий рев его передали Навальному. Казалось, что он только и мечтал о такой спонтанности. Вокруг детской башенки собрались сотни человек, а я ползал по горкам, пытаясь найти ракурс, чтобы уместить и толпу, и необычные подмостки, и яростные жесты Алексея.
Через день, в Самаре, Навальный должен был митинговать у дома культуры. Власти арестовали сцену и споро устроили в здании чемпионат по танцу живота. Они даже особо не скрывали, что придумали это, чтобы помешать оппозиции: пространство перед ДК заставили автобусами «для участников чемпионата», а у входа установили огромные колонки, чтобы транслировать наружу звук из зала.
Когда Навальный приехал на площадь, там были тысячи человек и гремела восточная музыка. Алексей протиснулся ко входу, обошел колонки и вручную выдернул из них силовые шнуры. Кто-то дал ему мегафон — и он взгромоздился на одну из обесточенных колонок:
— Это наш танец живота, правильно?!
— Мы здесь власть! — отвечали ему явно впечатленные люди внизу.
На заполненную людьми площадь спускались сумерки, и я повис на толстенной колонне фасада рядом с Навальным.
— Я хочу сделать так, чтобы кандидат зависел от народа. Чтобы, если ты не приехал в Самару и не выступил, хренушки тебя изберут. Так должно быть устроено?!
Через день, на очередной летучке, Алексей светился.
— Сколько нам принес арест Волкова? Четыре миллиона? Леонид какой молодец. Я сразу сказал, если он не принесет нам полтора, мы попросим ему добавить срок!
Это было очевидное для всех в штабе уравнение: успех кампании неизбежно приводил к новым арестам собравшихся на летучке, но аресты, в свою очередь, помогали привлекать внимание и накапливать ресурсы. Навальный так об этом и рассуждал.
— Мы политическое давление развили до такой степени, что они уже никаким другим образом не могут с нами справиться, кроме как закрывая людей. Думаю, что после Самары они все там прыгают до потолка. Их очень сильно это тревожит! Важно, чтобы у нас тут ничего не сломалось, даже с летучками, на которых… меньше народу, чем обычно.
Иногда я убеждал себя не обольщаться. Штаб так и не смог сделать отказ Навальному опасным для властей, значит, Алексея точно не зарегистрируют. Потом я представлял себе, что он все же попал в бюллетень, и ужасался: это означало еще три месяца без сна, новые конфликты, куда более интенсивные поездки и куда более жесткое давление пропаганды. А по выходным я оказывался на краю сцены в каком-нибудь Тамбове и видел тысячи людей на протестном митинге в тихом провинциальном городе. В эти часы я допускал, что Навального зарегистрируют на выборах, — и мечтал о том, чтобы снимать кампанию и дальше.
К середине декабря штаб сумел провести двадцать пять митингов. Изначальный список городов из-за арестов и сложностей с согласованием сократился в полтора раза. Вынужденный организационный хаос делал планирование невозможным — мы часто узнавали расписание за пару дней до выезда, — но поездки вызывали такой ажиотаж в городах, что продолжились и после наступления зимы.
В Барнауле Алексей выступал при лютом морозе, и после каждого его «Путин?..» над толпой вместе с отзывом «Вор!» поднималось облако пара. Навальный в мертвенно-синем свете обещал устроить показательные процессы над коррупционерами, задние ряды терялись в темноте, а звукорежиссер отчаянно пытался согреться у пульта, оборудованного в микроавтобусе. В Новокузнецке на залитой солнцем площади уже стояла елка, а путь от такси к сцене шел мимо бессчетного количества автобусов, забитых полицейскими. В Калининграде митинг должен был пройти на частной площадке, но та в последний день сдалась под давлением — встречу пришлось устраивать в удаленном гайд-парке. Штаб сумел договориться о марше от центра до нового места сбора, и Навальный вскарабкался на клумбу, инструктируя сторонников:
— Скандировать нельзя, конечно, но если очень хочется, то можно!
До подачи документов оставалось две недели, но тут в московском штабе случилась настоящая шпионская драма.
В Фонде борьбы с коррупцией и штабе Навального всегда знали, что вокруг и внутри много стукачей. Иногда политическая полиция засылала в оппозицию своих агентов, а иногда вербовала искренних активистов, угрожая подкинуть наркотики или обещая наградить за сотрудничество. Осведомителями оказались координаторы нескольких региональных штабов; приятели одного из них какое-то время охраняли Навального в весенней поездке, но вели себя так подозрительно, что их быстро отстранили, — потом выяснилось, что они были штатными сотрудниками полиции. Избитый летом при обыске волонтер московского штаба вскоре стал обвинять Алексея в равнодушии, а осенью уже выступал по темнику, рассказывая, что штаб готовит провокации на митингах.
В команде Навального внедрение стукачей давно воспринимали как данность. Подозреваемых не допускали к важной информации, но и не выгоняли, если они работали хорошо. Разоблачать их не было смысла, потому что силовики всегда могли завербовать новых осведомителей.
Иногда этот процесс переворачивался, и оппозиционерам сливали имена внедренных агентов. За полгода до старта президентской кампании Волков получил анонимное письмо, в котором «крысой» называли Виталия Серуканова, одного из юристов ФБК. Отправитель перечислил связных, которые передавали активисту деньги от администрации президента, и даже приложил очередную справку о планах фонда, составленную доносчиком для кураторов.
Серуканов давно участвовал в кампаниях Навального, а однажды даже баллотировался на выборах вместе с Рубановым и Албуровым. Теперь он рвался работать с документами президентской кампании, но его решили «приморозить», оставив в региональном московском штабе. Осенью выяснилось, что столичный штаб провалил все задачи, и юрист был уволен — о подозрениях в доносительстве ему так и не сказали.
В декабре Серуканов опубликовал целое заявление: он обвинил Волкова в кумовстве, а Навального — в обмане избирателей и попытке подставить их под аресты. Юрист писал, что штаб и не собирался готовить настоящие документы для регистрации кандидата. За постом последовало видео, потом еще и еще.
Навальный и «фейсбучная интеллигенция» давно не любили друг друга, и теперь в социальных сетях кипели споры между теми, кто верил и не верил написанному. Пост Серуканова быстро подхватила пропаганда, а его тезис о провокациях на улицах выглядел слишком уж знакомо. Навальный в эфире на ютубе прямым текстом назвал бывшего сотрудника агентом.
Внутри штаба скандал встретили смесью паранойи и принятия. «Посмотрите по сторонам, один из вас скоро напишет такой же пост», — предрекала в чате опытная сотрудница.
Новый состав московского штаба столкнулся со срочной проблемой: для формального выдвижения Навального нужно было найти зал, в котором сотни человек из инициативной группы могли бы заседать целый день, — но все подходящие площадки с ходу отказывали. Обхитрить мэрию удалось в последний момент: активисты арендовали заснеженный пляж на севере Москвы и построили там гигантский шатер.
В это время в федеральном штабе пытались прикинуть, что будет делать ЦИК. Власти могли отказаться принять у оппозиционера документы о выдвижении, ссылаясь на приговор по «Кировлесу». Или, наоборот, дать ему потратить миллионы на сбор подписей, а потом найти в листах ошибки. При любом раскладе штабу оставалось одно: собрать безукоризненный пакет документов.
Навальный приехал на пляж уже в пять утра. Он снова должен был выступать с суфлером и теперь оттачивал перечисление городов, в которых провел митинги. Часам к семи шатер ожил: с одной стороны собрались сотни волонтеров, с другой юристы. Скучная процедура технического выдвижения тянулась весь день. Над головами делегатов взлетали листочки голосования «за», Алексей ходил кругами за сценой, улыбнувшись лишь на торжественных финальных словах Жданова: «У нас есть кандидат в президенты!» Одновременно похожие собрания провели в двух десятках городов по всей России.
Штаб сдал документы тем же вечером. Юристы ФБК сидели вдоль длинного стола напротив строгих сотрудников ЦИК — комиссии пришлось отправить на каждую встречу по выдвижению Навального своего представителя. Алексей, как мог, разряжал обстановку:
— Мы были вынуждены несколько мест подавать. А в Мытищах вообще поле пришлось подать. Будет как в «Капитанской дочке», представляете?! Буря, Мытищи, снег — и одинокий представитель ЦИК бредет по полю…
На следующий день Алексея неожиданно вызвали на новое заседание комиссии. Поспешное назначение даты почти наверняка означало немедленный отказ.
В центр мы добирались на метро. Когда мы вышли в город, уже вечерело, крупными хлопьями падал снег, а украшенные к Новому году улицы почему-то были пусты. Навальный почти бежал, и развевающееся пальто будто подчеркивало его ярость.
Стараясь не поскользнуться, я пятился перед ним, почти прижимая камеру к земле. Верный фикс защелкал в поиске фокуса, и мне оставалось надеяться, что кадр окажется резким, выдержка верной, а композиция сложится как надо.
Я смог отдышаться, лишь когда плюхнулся на пол посреди зала заседаний ЦИК. На экранчике камеры был идеальный кадр. Через час бубнежа и пререканий чиновники под предлогом судимости отказали Навальному в регистрации кандидатом.
У штаба больше не было хороших выходов.
Навальный не мог поддержать других кандидатов: все они зависели от Кремля. Более либеральные Явлинский и Собчак были заведомо неизбираемы; коммунист Павел Грудинин быстро набрал некоторую популярность, но Алексей предсказал, что его заставят славить Сталина, чтобы отвратить часть избирателей, — и оказался прав.
Оставались только разные формы бойкота. Навальный призвал сторонников не ходить на выборы и назвал это «забастовкой избирателей». На летучке он объяснил, что Кремлю теперь важен не процент голосов за Путина, а общая явка — как доказательство легитимности выборов:
— И поэтому смысл того, что мы делаем, — снижение явки и контроль за тем, как они фальсифицируют. Это не придуманное, а всамделишнее движение нормальных честных людей, восставших против зловещей империи темного лорда, которые пытаются сломать его игру.
Леонид Волков называл еще одну причину такого решения. Даже небывалое количество испорченных бюллетеней — три процента, или семь, или десять — позволило бы Кремлю уничижительно свести всю кампанию Алексея к этой цифре. Штаб не хотел этого допустить.
Мои фотографии той зимой были везде. Кадр, сделанный по пути в ЦИК, стал моим дебютом на первой полосе The New York Times, в Совете Федерации листали «Ведомости» с передовицей из моего снимка, фоторепортаж с разгона московской акции за бойкот показывали на огромных экранах на вокзале Гамбурга, а проект «Это Навальный» потихоньку начал выигрывать конкурсы. Как-то мы зашли в кафе с Сережей Пономаревым, как раз получившим Пулитцеровскую премию за снимки беженцев, и узнавшая меня женщина начала громко говорить подруге, что я самый лучший и самый знаменитый фотограф.
Обратной стороной известности были новые атаки пропаганды. Мои шуточные твиты про Олимпиаду — я ворчал о нелепости фигурного катания и хоккейного турнира без игроков НХЛ — породили гигантскую волну одинаковых публикаций о том, как враги России умаляют грандиозные победы наших спортсменов. «Вредитель или предатель?» — спрашивал ультраконсервативный телеканал «Царьград». Я столкнулся с потоком угроз убийством.
Иногда ко мне цеплялись и старые знакомые из телеграм-сетки пропагандистов. В январе один из них едко высмеял мой пост в инстаграме — «Хотел было проведать, как там фантастический фотограф Фельдман», — издеваясь над снимком голых зимних деревьев под Штутгартом. Сам того не зная, он попал в больное место: я улетел в Германию, потому что там умирал мой дедушка. После эмиграции из Житомира в девяностых он возглавлял комитет ветеранов Красной армии, живущих в побежденной ими стране. Теперь, будто истончаясь с каждым днем, дедушка лежал без сознания на койке в госпитале, похожем на космический корабль.
Алексей в те дни выступал неподалеку, в Европейском суде по правам человека в Страсбурге, и я выбрался к нему на несколько часов. Куда интереснее суда оказалась прогулка после: Навальный отправился в гости к кому-то из живущих в городе российских юристов. В собравшейся компании был и Владимир Кара-Мурза, либеральный активист, долго лоббировавший введение западных санкций против российских чиновников. В 2015 и 2017 годах его пытались отравить в Москве.
Навальный с Кара-Мурзой шли вдоль тихого канала с милыми домиками по берегам, когда Алексей вдруг развернулся и махнул в сторону женщины, идущей сзади:
— Она шла с нами от суда, потом ехала рядом на трамвае, а теперь идет ровно следом, не приближаясь. Даже тут следят!
Кара-Мурза поежился.
В России уже давно сложился ритуал ежегодных президентских выступлений. Каждый декабрь Путин несколько часов слушал вопросы журналистов, летом в прямом эфире отвечал на просьбы россиян, раздавая подарки и обещая пособия, а самыми скучным было зимнее программное послание Федеральному собранию.
В 2018 году такая речь, по сути, заменила всю его президентскую кампанию. Поначалу Путин сыпал цифрами и рисовал, если прислушаться, довольно мрачный итог своего правления: Уголовный кодекс используется для борьбы с конкурентами, дороги никуда не годятся, а в Новокузнецке и Череповце из-за смога не видят солнца. Он приободрился к концу двухчасовой речи: рассказал вдруг, что американцы окружают Россию, но у него готов ответ — новые ракеты. В голосе у Путина засквозила отеческая гордость, когда он перечислял их характеристики. Синий экран за ним ожил — коряво нарисованные на компьютере ракеты полетели в сторону США. Зал зааплодировал.
Я уже несколько лет был у Кремля в черных списках: меня не аккредитовывали на пресс-конференции президента и даже не пустили на съезд «Единой России», где журналистов и так загоняли в подвал во время выступления Путина. Когда я снимал на похоронах актера Олега Табакова, сотрудники полиции заметили меня и перед приездом президента унесли на соседнюю улицу.
Через два дня после своей воинственной речи Путин должен был выступить в «Лужниках» на единственном предвыборном митинге, и я решил прорваться к сцене несмотря на запрет. Все проходы на поле, впрочем, были закрыты — туда пускали только специально отобранных людей с отдельными билетами.
Я начал исследовать территорию, пытаясь понять, как проникнуть внутрь. На главной аллее у стадиона стояли реконструкторы, которые предлагали каждому нацепить кольчугу или метнуть в мишень топор, а у памятника Ленину иконы на высоких шестах ограничивали ристалище. Рядом под клубами пара раздавали кашу из походной кухни. Унылые «митинги одобрения» теперь превращали в эклектичное развлечение для согнанных бюджетников.
Так я бродил около часа, пока не обнаружил, что от сцены наружу тянется плотный поток заскучавших. Выпросив билетик у одного из них, я прорвался через толпу и уже через несколько минут стоял прямо у сцены. Там шло безумное шоу: генерал-десантник выходил под «Нас не догонят»; в речах певцов и режиссеров нелепое «В области балетного образования нам нет равных!» перемежалось угрозами Западу. Даже в словах Путина не было претензии на содержание — он спел гимн со спортсменами и ушел, оставив собравшихся слушать концерт поп-звезд.
Рядом со мной заливисто хихикала женщина в шубке:
— Звук плохой, ничего не слышно, только иногда «Россия» и «Путин». Но это же самое главное!
Кремль как мог боролся за явку: инстаграм пестрил проплаченными призывами голосовать, студентов заставляли отчитаться о походе на участок, а пенсионерам обещали подарить продукты. Даже ананасы в магазинах украсили наклейками с приглашением не выборы.
Активное неучастие сторонников Навального утонуло в пассивном равнодушии россиян — а Кремль сумел вбросить десять миллионов бюллетеней и рапортовать о рекордном количестве голосов за Путина.
Я провел день выборов в штабе Навального: там устроили центр связи с наблюдателями по всей стране — тридцать тысяч человек пытались поймать фальсификаторов за руку. Часто присутствие наблюдателей само по себе останавливало вбросчиков, и разница в явке между некоторыми соседними участками была трехкратной.
Алексей даже устроил пресс-конференцию, которую я так ждал летом, — правда, она потерялась на фоне выборов. Спокойствие в штабе неожиданно разрушила Ксения Собчак: она ворвалась в офис еще до конца голосования и потребовала дебатов с Навальным. Тот неожиданно согласился, и уже через несколько минут они кричали друг на друга в студии. Стоило Собчак сказать что-то примирительное вроде: «Мы больше друзья, чем враги», как Навальный отрезал: «Я тебе не друг».
Выйдя из студии, он заявил, что рад возможности окончательно размежеваться с «системными либералами». Через несколько часов стало известно, что Собчак, публиковавшая во время кампании рекламу черной икры, набрала меньше двух процентов голосов.
Около полуночи я решил, что снял последний кадр проекта про Навального. Теперь я снова мог работать сам по себе — с новой известностью, новым портфолио и новой мишенью на спине.
Навальный, мне казалось, был в похожей ситуации. Он вложил все силы в то, чтобы показать: тяжелая, ежедневная, системная работа может привести к успеху. Этого оказалось мало, чтобы помешать переизбранию Путина, но в новую фазу борьбы Алексей вступал с сетью штабов по всей стране, ютубом, узнаваемостью — и с огромными рисками.
