Глава 22. Англичанин на Волге
Москва — Костромская область — Черный Яр — США, август 2015 — декабрь 2016
Все началось с беззаботного лета, полного приключений. Я мог снимать что угодно — и пользовался этим. В августовскую жару я оказался на съемках антивоенного клипа Pussy Riot: гитарную партию записал Том Морелло из Rage Against the Machine, а героиня видео в камуфляже и балаклаве паркурила с окраин на Красную площадь. В Армении я снимал стихийный протест против роста тарифов, в Калуге — первый митинг Навального после домашнего ареста. А в Подмосковье мы с Наташей контрабандой попали на борт самолета.
Подмосковный авиасалон в условиях санкций не обещал ничего интересного, только презентации новых ракет и модернизированных истребителей. Все рабочее время мы решили потратить на необычную и незаметную историю: американские и российские энтузиасты вместе пригнали из Флориды пару стареньких «Дугласов», один из которых даже использовался во время высадки в Нормандии. Поводом для перелета стала память о лендлизе — сотни самолетов этой модели прислали в СССР в сороковых годах.
Пилоты повторили тогдашний маршрут и все лето летели над Сибирью, а теперь они — россиянин и двое американцев, отец и сын, — стояли у глобуса, показывая свой путь. Авиаторы с гордостью рассказывали, что в кабине было минус пятнадцать, а закостеневшие руки пристыли к штурвалам. Мы несколько часов слушали их байки и потом до вечера ходили вокруг стареньких самолетов: все в заклепках, они блестели металлом, в кабинах виднелись бесконечные стрелки приборов, а перед крылом торчали огромные лопасти пропеллеров. Каждый день «Дугласы» на полчаса уезжали с площадки, чтобы пролететь над толпой. Я старался найти ракурсы поинтереснее, снимая самолеты в воздухе, но на фоне ревущих современных истребителей казалось, что летают они еле-еле.
В последний день авиасалона пилоты заговорщически переглянулись и предложили нам пробраться на борт во время полета. Хотя взлетную полосу оцепили полицейские, они послушно расступились, когда авиаторы вальяжно сказали им, что мы свои. Но нас могли заметить и организаторы, поэтому дальше пришлось бежать со всех ног.
Казалось, что внутри получится перевести дух — но в старых самолетах каждый вираж вжимал в кресло. Пилоты после взлета разрешили зайти в кабину, и путь в несколько метров через пустой салон оказался невероятным испытанием: меня то вжимало в пол, то подбрасывало, каждое покачивание крыльями означало огромную перегрузку.
Пилоты лишь улыбались, пока я пытался очухаться и вытереть пот. Весь оставшийся день мы сидели с ними в шале с видом на небо, в котором крутили фигуры высшего пилотажа скучные современные самолеты.
На сентябрь в десятке регионов были назначены выборы в местные парламенты. Основные оппозиционные силы — структуры Навального, «Открытая Россия» Ходорковского и коалиционная партия «Парнас», выращенная Борисом Немцовым, — впервые смогли объединиться под флагом «Парнаса». Мы с Наташей решили, что такой союз, кампания в глубинке и первое голосование после войны и Крыма — причины последить за этими выборами внимательно.
Новая коалиция надеялась через год принять участие в выборах в Госдуму, а партии с региональными депутатами могли попасть в бюллетень без изнурительного и рискованного сбора сотен тысяч подписей. Впрочем, для начала именно этот барьер и надо было преодолеть в четырех выбранных областях: Калужской, Костромской, Новосибирской и Магаданской.
Самой странной оказалась кампания в Калужской области: за нее отвечал сам «Парнас», и активисты даже не стали сдавать собранные подписи. По официальной версии, в штаб проникли провокаторы, и во время внутренней проверки стало ясно, что местный избирком точно найдет подделки. (Нам рассказывали, что фальсификацией занялись сами местные оппозиционеры, понимая, что иначе барьер не преодолеть.)
Кампания в бедной Магаданской области была инициативой Георгия Албурова, расследователя из команды Навального. Местные власти не стали церемониться: активистов избивали и арестовывали, а фальшивой признали даже подпись, которую сторонник Албурова поставил под камеру.
В Костроме кампания по сбору подписей превратилась в полный бардак: ей занимались активисты «Открытой России», и их руководитель, Андрей Пивоваров, оказался в СИЗО по обвинению в попытке купить у полицейского базу данных местных избирателей. Областной избирком в регистрации «Парнаса» отказал.
Самой скандальной вышла кампания в Новосибирской области. За нее отвечал Леонид Волков — после мэрской кампании Навального он уехал из России, но теперь вернулся. Его штаб сумел безупречно выстроить процесс сбора подписей, активисты по-честному обошли город и вовремя вычислили внедренных «рисовальщиков». Власти все равно нашли повод отказать: листы сверяли с устаревшей государственной базой и любые расхождения трактовали не в пользу оппозиционеров, даже когда в реестре избирательница была записана как «Дарья Тимурович». Волков и его команда объявили голодовку, но областной и федеральный избиркомы признали подписи недействительными, толком не рассмотрев жалобы активистов.
Наташе повезло попасть в Новосибирск в командировку, а я смотрел заседания онлайн и приходил в ярость из-за мухлежа при подсчете подписей. Тихие региональные кампании превратились в огромный скандал, но казалось, что выборы для оппозиции завершены — и вдруг чиновники удовлетворили жалобу костромского штаба.
До выборов оставался всего месяц, но коалиция решила, что попробует провести в Костромской области полноценную кампанию. Мы сразу начали планировать командировку.
Ситуация выглядела безнадежно.
Праймериз оппозиции в Костромской области выиграл Илья Яшин, заметно посерьезневший со дня убийства Бориса Немцова, — для победы ему хватило ста сорока трех голосов. «Единая Россия» явно сделала выводы из противостояния с Навальным на мэрских выборах: в Костроме правящая партия действительно агитировала и даже использовала технологии своих оппонентов — в городе стояли кубы в поддержку кандидатов от власти! Старые методы борьбы тоже никуда не делись. В бюллетене рядом с «Парнасом» оказалась партия «Парзас», а на улицах раздавали листовки: «Трагедии не избежать! В Костроме зарегистрирован Евромайдан…» — и Яшин, прифотошопленный на фотографию горящей улицы в Киеве.
Ответить Илья мог только последовательной агитацией на улицах, и весь первый день я провел с ним. Кандидат в ослепительно белой рубашке выступал в одном дворе за другим, и на стульчиках перед ним сидело то пять, то десять взрослых и еще несколько детей, сбежавшихся с соседних площадок. За Яшиным ходила его помощница со счетчиком: Илья подчеркнуто протягивал каждому ладонь — по плану штаба за месяц он должен был пожать тысячу рук.
Потенциальные избиратели вообще не понимали, чего от них хотят. Главной идеей «Парнаса» был законопроект, который оставил бы налог на добавленную стоимость в региональном бюджете. Услышав эту идею, пришедшие к Яшину кивали — но потом он честно говорил, что оппозиция рассчитывает лишь на пару мест в парламенте и не сможет провести закон. Тогда избиратели начинали требовать от политика конкретных мелочей вроде ремонта в подъезде, а Яшин принимался объяснять, что это ответственность власти, которая собирает налоги. Его провожали разочарованными словами о том, что все политики одинаковые и лишь разбрасываются обещаниями.
На встречи приходили в основном бабушки. Опираясь на тросточки, они сидели на икеевских стульях, привезенных волонтерами, и недоуменно смотрели на московского политика. Яшин старался вовлечь их как мог:
— Как так происходит, что у вас в Костромской области дороги хуже, чем на Донбассе?! Вот тут стоит фотограф Фельдман, он подтвердит!
Мне одновременно было лестно и неловко. После встречи я попросил Илью больше так не делать.
Коалиция решила агитировать не только в столице области, но и в маленьких провинциальных городах. Встречи с Яшиным там собирали по пятнадцать человек — и это притом, что из-за огромных расстояний и плохих дорог кандидат потратил на четыре митинга целых два дня.
Впрочем, смотреть на столкновение двух миров было очень интересно. В Чухломе Яшин выступал на пустыре в центре города. Справа от него стоял крошечный недавно посеребренный Ленин; слева был облезлый кинотеатр, где показывали фильмы Шукшина, а рукописная афиша анонсировала распродажу «московского конфиската». Сложный софт работников штаба на время рушил сотовую связь в городках, куда приезжали активисты, а Яшин с восторгом вспоминал мужичка, который подошел к нему после митинга, сказал, что со всем согласен, и попросил денег на водку. В каждом городе я видел покосившиеся старинные торговые ряды и полуразрушенные древние церкви. В поселках дома крыли старыми плакатами с билбордов — сияющие «Мерседесы» реяли над разбитыми «буханками» у заборов.
Улицы были пусты. Активисты разбредались по городкам в поисках хоть кого-нибудь и по одной приводили бабушек к сцене. Штабу пришлось учиться на ходу: выяснилось, что воскресенье в деревнях — банный день, да и вообще предвыборные недели здесь тратят на картошку.
После пяти дней в Костромской области я вернулся в Москву. На границах европейских стран собирались десятки тысяч мигрантов, в Молдове начиналась волна протестов, а я был потрясен российской глубинкой и хотел использовать надвигающиеся выборы не только для съемок кампании, но и для работы над большими историями.
Я сразу пошел к Муратову и рассказал ему про впечатлившее меня в командировке — крыши с рекламой, города без молодежи, распродажу конфиската. У меня был целый ворох ощущений, но я снова никак не мог сформулировать конкретные идеи. Главред «Новой» добавил в этот костер еще сюжетов, про которые где-то слышал, например, о долговых книгах в продуктовых магазинах. Мы договорились, что я пробуду в Костроме до выборов — и потом еще дней десять потрачу на работу вдолгую. У нас возникло три идеи: истории про безработицу, про еду и про какой-нибудь маленький «город N», жизнь которого я должен был снять с разных сторон.
Через пару дней я вернулся в Кострому, но план тут же сломался. Вечером пятницы у меня зазвонил телефон: Муратов десять минут орал, что не понимает, почему я не в Москве и не снимаю день города, протесты в Молдове и беженцев. Я так и не понял, с чем связана перемена его настроения, но возвращаться в столицу было уже поздно.
Знакомые активисты рассказали, что готовят тур Навального по костромской глубинке. У «Парнаса» оставалась неделя агитации, а мне за эти семь дней надо было найти зацепки, чтобы убедить Муратова, что длинные истории получатся.
Поездка Навального длилась три дня — и неожиданно оказалось, что оппозиция вполне может вызывать ажиотаж и в глубокой провинции. С каждым митингом Алексей собирал все больше людей, притом что власти не скупились на помехи. В Нерехте — в субботу! — ровно на время выступления Навального назначили родительские собрания во всех школах; в Волгореченске начальство уговаривало бюджетников не приходить на встречу; в Буе местный бизнесмен-единоросс попытался отвлечь горожан шумным открытием магазина, но просчитался — это лишь привлекло больше народу на базарную площадь.
Я старательно искал контраст между привычной москвичам уличной политикой и провинциальной жизнью. В Галиче прямо за спиной Навального ездили городские автобусы, и пассажиры при виде политика разевали рты. В Буе к митингующим подбежала дворняжка — она бухнулась на асфальт у ног Алексея и стала старательно вылизываться.
Местных жителей происходящее очень удивляло. В Волгореченске пожилой мужчина спрашивал у штабистов, как согласовать вопрос, — и не мог поверить, что спросить можно о чем угодно. Одна бабушка в Шарье взяла микрофон и грустно пробормотала: «Люди тут забитые, хотят только, чтоб войны не было, а живем мы плохо». Другая женщина попыталась после митинга забрать себе штабной стульчик; волонтеры оторопели, а она еще долго повторяла, что ей нужен всего один.
Почти все вопросы Навальному касались нищеты: низких зарплат, дорогого электричества, отсутствия газа. Лишь пару раз за трехдневную поездку из толпы спрашивали про войну («Человек хочет знать правду: Россия воюет с Украиной или нет? Очевидно, что воюет. Я почти всю жизнь прожил в военном городке, мне мои одноклассники говорят, что воюет».) Провокаторы мешали как могли, вклиниваясь с воплями про геев, Америку и Крым. Пришедших к Навальному это совсем не цепляло.
Чтобы не зависеть от редких рейсовых автобусов и не тратить деньги, мы с Наташей вписывались в машины к людям из команды Навального. Сначала к главе штаба, Леониду Волкову. Он попал в Кострому чудом: после голодовки в Новосибирске на него завели уголовное дело из-за стычки с корреспондентом LifeNews. Тот сначала заявил, что ему сломали микрофон, потом — что Волков только схватил его за руку. Теперь политику грозило шесть лет тюрьмы.
Дело завели по личному требованию главы Следственного комитета Бастрыкина: тот прилетел в Новосибирск и потребовал у подчиненных разобраться с «этим еврейчиком». Леонид должен был оказаться в новосибирском СИЗО, но у следовательницы, которой досталось дело, девичья фамилия была Гинзбург, а до пенсии ей оставался всего год. Она отпустила Волкова в Москву и даже разрешила бывать в Костроме «по работе».
В дороге я задавал Леониду один вопрос за другим. Про выборы в Москве (он рассказал, что знакомые бизнесмены иногда оставляли пачки денег в штабном туалете, боясь финансировать кампанию открыто), про позицию Навального по Крыму (референдум 2014 года команда Алексея называла незаконным, но после прихода к власти единственным решением видела лишь новое голосование), про результаты опросов в Костроме («Парнас», по оценкам штаба, потихоньку приближался к пятипроцентному барьеру).
Где-то на полпути мы остановились в небольшом городке, чтобы заехать в блинную, которую рекомендовали волонтеры. Скоро нас догнал Навальный, но им с Волковым прямо посреди крошечного зала пришлось достать ноутбуки, звонить кому-то и громко решать штабные вопросы. Продавщица печально глядела на них из окошка для заказов.
Волков ужасно лихачил на дороге, и мы с Наташей решили в следующие несколько дней ездить с Иваном Ждановым, одним из юристов ФБК, который никогда не расставался со строгим костюмом. Его приверженность формальной одежде каждый день сталкивалась с новым испытанием. Сначала ему пришлось менять пробитое колесо на пыльной обочине (Навальный снова догнал нас и смотрел на операцию со стороны, хихикая), а наутро отгонять мошку, глядя на реку с неторопливого сельского парома.
В Костромскую область приехали больше ста волонтеров, в городе и глубинке каждый день стояли десятки агитационных кубов, раздавались десятки тысяч листовок, Яшин и Навальный даже поучаствовали в дебатах на региональном госканале — и это давало видимый эффект. Опросы штаба показывали, что за первые две недели коалиция смогла в несколько раз увеличить свою узнаваемость, а рейтинг «Единой России» рухнул сразу на десять процентов. Доля неопределившихся росла, и Волков надеялся за последнюю неделю склонить их на сторону «Парнаса». Он говорил, что такой слаженной работы агитаторов не было и на мэрских выборах в Москве. В штабе верили, что смогут преодолеть пятипроцентный барьер.
В редакции «Новой газеты» нас с Наташей ругали за такой фокус на московских оппозиционерах, но последняя неделя доказала нашу правоту: все вроде как оппозиционные партии, словно по команде, начали бороться не с властью, а с «Парнасом». В Костроме даже выступил Владимир Жириновский: он приехал в местный колледж и наговорил хамских глупостей вроде «настоящая фамилия Навального — Анальный». Подростки, забившие зал, радостно улюлюкали. Неподалеку, в одной из школ, срочно собрали всех родителей. Ходили слухи, что агитировать будет кто-то из руководства области, поэтому мы пробрались и туда — только чтобы изумиться, увидев выступление представителя другой «оппозиционной» партии, «Справедливой России».
Улицы города были забиты агитаторами: на главной площади толкались яблочники и ЛДПРовцы, а «Единая Россия» выпустила несколько аниматоров в ростовых плюшевых куклах медведей. Один из них спрятался в колоннаде какого-то госучреждения и целовался с девушкой в манишке КПРФ. У другого из-под «шерсти» торчали камуфляжные штаны. На митинге Яшина провокаторша постоянно сварливо перебивала политика, а когда он заговорил про инфляцию, начала восхвалять рост цен!
Я провел день выборов, снимая голосование в небольших городах и их окрестностях — под диско-шаром в сельском клубе и в отделении почты в заброшенной деревне. Там возле участка мы с Наташей встретили мужика на мотоцикле в замасленной одежде. На все вопросы о выборах он махал руками — политикой не интересовался, в борьбу с коррупцией не верил, ругал губернатора. А потом вдруг выдал:
— Вот я расскажу. К жене, сыну и теще пришли: проголосуешь за «Единую», дадим пятьсот рублей. Сразу полторы тыщи! Нормальные деньги за то, чтобы сходить и крестик поставить. А вы говорите, выборы.
К вечеру я был настолько раздавлен такими историями, что уже не верил в успех «Парнаса». Подсчет голосов я снимал в костромском техникуме, в кабинете для студентов-автомехаников — прямо из стены торчала машина без капота. Журналистов и наблюдателей отогнали подальше, туда, откуда толком не были видны урны. Я попытался скандалить и неожиданно понял, что ограничения громче всех защищает «оппозиционер»-коммунист.
К полуночи стало ясно: особых фальсификаций не было, но «Парнас» набрал чуть больше двух процентов голосов. В штабе висела потрясенная тишина. Слишком короткая кампания в слишком пассивном регионе, волна чернухи про Яшина и ошибочная ставка на затратные встречи с кандидатами и Навальным, «крымский рейтинг» власти и слаженная работа системной «оппозиции» — все это привело к невероятному провалу. Решение допустить «Парнас» в Костроме оказалось гениальным ходом администрации президента.
В паузах между митингами я снимал торговку блинами и хлебозавод в перестроенной большевиками церкви, а перед каким-то митингом Навального на базарной площади сфотографировал продавщиц, сидящих в позе апостолов с картины да Винчи. Мне казалось, что я нашел интересные сюжеты для истории про еду в контексте нищеты.
Самой интригующей зацепкой был Вова — случайный парень, с которым мы разговорились, обедая в Галиче. Я рассказал ему про идею серии о том, что едят в глубинке, а он обещал после выборов договориться, чтобы мне дали поснимать в местных продуктовых. Мы и вправду встретились наутро после голосования: на автовокзал подъехал роскошный БМВ, и Вова не спрашивая повез меня в какой-то двор. Там за грустного вида пятиэтажкой стоял покосившийся сарай, у которого собрались несколько человек. Они жарили шашлыки, рядом стояли баклажки самого дешевого пива. Вова рассказал, что они с друзьями много сделали для победы начальника городского вокзала, единоросса, на выборах — и теперь есть повод отметить.
Я догадался, что никаких договоренностей о съемке нет, но через полчаса Вова залихватски махнул рукой, посадил меня в машину и по встречной повез куда-то по узким улицам. Он навязчиво расспрашивал меня о планах и сказал, что тоже скоро поедет в Москву и может подвезти, это же «всего полтора часа». Я в ужасе посчитал предполагаемую скорость (далеко за двести) и запаниковал окончательно.
Через несколько минут я выполз из машины у продуктового. Конечно, там никто не знал ни о какой съемке, а долговых книг не было вообще. Вова уехал, пообещав обо всем договориться. С полчаса я стеснительно жался к двери, продумывая пути эвакуации. Продавщица начала со мной флиртовать. Я нашел поезд, уезжающий из Галича через несколько минут, вызвал машину и наврал Вове, что забыл какие-то документы.
История о продовольствии в глубинке так и не сложилась.
Когда я вернулся, Муратов ходил по редакции, угрожая всем увольнениями и вынося выговоры из-за каких-то мелочей. Деваться мне было некуда, спор про поездку на выборы надо было разрешить, но разговор совершенно не получился.
Муратов говорил, что разочаровался во мне, поскольку я его «послал» и остался в Костроме, мои письма он больше не будет «выделять звездочкой» и, вообще, раз моим формальным начальником с самого начала был глава отдела спорта, то и планы я должен обсуждать с ним.
Во мне прорастало ощущение, что я падаю в бесконечную нору. Все, ради чего я выбрал «Новую», а не Mashable, отбирал у меня тот же человек, из-за которого я принял это решение. На все мои попытки объясниться Муратов реагировал абсурдным «У тебя на все есть ответ». Я не понимал, как разорвать эту цепочку, и сказал, что в таком случае уйду из газеты. Злясь все сильнее, я припоминал ему и барские жесты, и смешную зарплату, и прожектерство о дорогих командировках в Афганистан и на фабрики Илона Маска.
Мы договорились продолжить разговор через день, и при следующей встрече главреда будто подменили: Муратов встретил меня улыбкой и сказал, что надо снова искать гармонию. Мне оставалось только подыграть и обсуждать идею истории про небольшой город так, будто перед этим я не провел выходные, лихорадочно прикидывая, смогу ли прожить на фрилансе.
Для истории я нашел идеальное место: большое село Черный Яр на Волге, в Астраханской области, но ближе к Волгограду. С одной стороны, широкая река рядом обещала некоторую фотогеничность, с другой, местный суд в августе неожиданно оскандалился, запретив «Википедию». Иск подала районная прокуратура из-за статьи о каком-то наркотическом веществе, и энциклопедию на несколько часов целиком заблокировали в России (потом администраторы изменили адрес страницы, и цензурный регулятор воспользовался поводом, чтобы отменить запрет).
До Черного Яра я добрался в конце октября, выбив на командировку целые две недели. Я надеялся сходить в суд, школу, больницу, церковь — посмотреть на село со всех сторон. Конечно, мне хотелось найти побольше проблем, чтобы показать контраст: вот прокуроры и судьи занимаются чепухой, а вокруг разруха.
Автобус остановился на пыльной площади. Вокруг стояли низенькие здания — дом культуры, магазин, редакция районной газеты. Я решил разузнать у коллег, как тут устроена жизнь, и вышел растерянным: по словам местной журналистки, в селе все было прекрасно. Особенно больница — благодаря большим подъемным в Черный Яр тянулся широкий поток молодых врачей. План разбился вдребезги, и я побрел к Волге.
Тридцатиметровый обрыв возвышался над рекой, разлившейся почти до горизонта. К воде, разрезая рыжий песок, спускалась ярко-голубая бетонная лестница, покрытая растрескавшейся краской. У берега были видны рыбацкие лодки.
Рядом прыгали с обрыва дети — скользили по песку, приземлялись в колючий куст и со смехом карабкались обратно.
До вечера я бродил по улицам, подмечая контраст между благополучной картинкой, которую мне нарисовала журналистка, и реальностью. Отовсюду торчали уродливые ярко-желтые газовые трубы, улицы развезло, многие дома казались заброшенными. Некоторые переулки явно выглядели так же, как сорок лет назад, лужи, машины и дешевые дубленки на редких пешеходах были те же. На центральной площади стоял выцветший поздравительный плакат, универсально подходящий под любую дату: «С праздником, черноярцы!» На пыльную главную улицу смотрели несколько продуктовых магазинов и единственное кафе. Я включил в наушниках Егора Летова и не выключал до конца поездки.
Долгая счастливая жизнь
Такая долгая счастливая жизнь
Отныне долгая счастливая жизнь
Каждому из нас, каждому из нас
Каждому из нас, каждому из нас
В единственном кафе я день за днем ел единственное блюдо, гуляш, и смотрел новости по телевизору. Каждый выпуск был посвящен Украине, где выбирали новую Раду, и Сирии, куда отправили российские войска. НТВ рассказывало, что «миллионы американцев хотят, чтобы Путин пошел в президенты США, а Обаму считают антихристом». Первый канал ругал Киев за нарушения на выборах.
Осень стояла теплая, но людей на улицах было мало — и я пытался преодолеть всеобщую настороженность, проникая на сельские события: курс компьютерной грамотности для пожилых, спартакиаду, проводы призывников. Когда я попытался узнать в доме культуры расписание мероприятий, директор догнал меня на улице и потребовал паспорт:
— Вы вот про дискотеки спрашивали, а у нас террористическая угроза!
Мне приходилось хвататься за каждый крошечный шанс в поиске сюжетов. Я попытался аккредитоваться на заседание, которое вела судья, запретившая «Википедию», но клерки так удивились моим расспросам про разрешение на съемку, что вечером ко мне в номер с обыском ввалился подполковник местного отделения полиции! Я сумел договориться, чтобы его подчиненные взяли меня в патруль.
Еще одной моей зацепкой был сельский кружок авиамодельного спорта: оказалось, что его больше тридцати лет ведет один и тот же человек, Михаил Бирюков. Его команды громили на соревнованиях всех конкурентов с юга России, а выпускники попадали в конструкторские бюро по всей стране. Я зашел договариваться о съемке, и Бирюков, увидев меня, хлопнул себя по лбу:
— А! Так это вы тот англичанин, который у нас тут все снимает?
Оказалось, что дети, прыгавшие с яра, посчитали меня иностранцем.
Одним из немногих новых зданий в селе был изолятор. Полицейские с гордостью показывали мне камеры, решетки и специальные трубы в коридорах, куда при бунте полагалось скинуть ключи от дверей.
Мы с тремя сотрудниками и собакой втиснулись в крошечный уазик и поехали в патруль. Машина петляла по селу, пока закатное солнце не стало просвечивать салон насквозь, и только к концу дня я сообразил, что мы все время ездили по одним и тем же нескольким улицам. Сотрудники сказали, что патрулируют только там, где есть асфальт, — иначе легко застрять.
Я так и мыкался по селу с «Гражданской обороной» в ушах, изредка находя людей, желающих поговорить. Каждое слово местных журналистов о благополучии оказывалось враньем. Незадолго до отъезда я специально пошел в больницу — оказалось, что молодые врачи через несколько дней возвращают подъемные и сбегают, а сердечники по пять часов ждут скорую из Астрахани.
В один из последних дней я столкнулся в доме культуры с журналисткой районной газеты и решил держаться подальше. Оказалось, что она прочитала мое поведение по-своему — и посвятила полтекста тому, как уела московского командировочного: «Наверное, все-таки Евгению хотелось узнать о каких-то сногсшибательных сенсациях и масштабных сельских проблемах, но, к сожалению, как и его, так и (немножко) моего, ничего такого не „накопал“. Понаблюдав за ним, могу сказать только одно: недоумение сменилось скучающим видом — сенсаций не будет».
Мерцающий конфликт с Муратовым мешал вдумчивой работе над сложными историями. Главный редактор продолжал вести себя как двуликий прокурор из Готэма — то бушевал, то спокойно обсуждал планы. Я вяло прикидывал, не снять ли историю про сельского фельдшера, которого встретил в костромской глубинке, но надвигалась зима, и вместо российской провинции я оказался в американской.
Mashable заранее предложили мне в январе 2016 года проехать с Крисом по Айове — штату, который первым голосует во время предварительных выборов. Это был заказ мечты: я всегда обожал электоральную политику, еще подростком зачитывался историями про волонтеров первой кампании Обамы, а начав снимать, старался придумывать командировки на любые выборы в Европе.
Мы с Миллером ходили на митинги в церкви, в магазине при заправке и даже в музее мотоциклов, и я наслаждался каждой секундой съемок. Я влюбился в американскую политику, но Mashable были нами недовольны — и с каждым новым их требованием я все четче понимал, что нью-йоркские редакторы презирают глубинку и к праймериз относятся как к цирку. История вышла с нелепой подачей вроде «военные корреспонденты на выборах в Айове».
Я вернулся на Манхэттен в смятении: мне было грустно, что я подвел Mashable, неприятно из-за их отношения и неловко из-за своего восторга. Теперь, в самые захватывающие дни перед голосованием, я должен был вернуться в Москву. Каким-то образом я уговорил Муратова разрешить мне остаться в Штатах еще на неделю, а гонорар Mashable позволял мне примерно семь дней работать за свой счет. Я решил повторить ход с Черным Яром и провести все время в одном небольшом городе, снимая повседневную жизнь — и то, как ее захлестывает политика.
В Айова-Сити, студенческом городе, я снимал то университетскую лабораторию, то митинг Дональда Трампа, то жизнь пары пожилых республиканцев. Русскоязычные издания стали заказывать мне репортажи из Айовы, и я все сильнее втягивался в тему. Как-то вечером, уже в Москве, мы с Наташей были в гостях вместе с Леонидом Волковым и Романом Рубановым, директором ФБК, когда мой телефон звякнул уведомлением: умер судья Верховного суда США. Я небрежно пересказал им заголовок, и тут Рома с Леонидом взбудораженно спросили его имя. Завязался разговор, я поддакивал со знающим видом — а потом до утра сидел в интернете, пытаясь понять, почему так важна смерть консерватора Скалии.
Друзья наперебой говорили, что историю о переплетении политики с повседневностью можно продолжить в других городах — и сделать альбом. Я прикинул, что могу писать по репортажу почти каждый день и в режиме предельной экономии более-менее выходить в ноль с каждой поездкой. За весну и лето я умудрился побывать на праймериз в Новом Орлеане, Нью-Йорке и Сан-Франциско и своими глазами увидеть предсказуемую победу Хиллари Клинтон и сенсационный триумф Дональда Трампа.
Между американскими поездками я снимал привычный поток московских новостей. Почему-то меня тянуло на легкий абсурд — например, я сделал небольшую историю о том, как посреди заброшенной деревни перед 9 мая красят серебряной краской памятник неизвестному солдату. Иногда нелепости случались, даже когда я их не искал: на очередном митинге в годовщину аннексии Крыма толпа бюджетников прорвала полицейское оцепление, чтобы уйти поскорее, до начала речей, — эти люди уже отметились у своих начальников.
Про все такие странности я старался регулярно рассказывать в письмах Олегу Навальному. Он сходил с ума от скуки и говорил, что любые рассказы про жизнь за стенами колонии, даже про путешествия, помогают. Чтобы развлечь его, мы с Наташей пытались разнообразить письма — и стали отправлять разрисованные открытки. Олег начал отвечать то на папиросной бумаге, то на обычном листе, но с кусками фраз, хаотично разбросанными по странице (их надо было собрать по порядку с помощью карты-схемы в углу). Я представлял себе лицо тюремного цензора и злорадно хихикал.
Это превратилось в безумное соревнование. Мы вспомнили школьные уроки и измазали бумагу молоком, «состарив» с помощью свечки. Олег отвечал на этикетках от сайры и исписал рулон туалетной бумаги. Я, как в книгах про Шерлока Холмса, вырезал из газеты нужные слова и собрал подписанную «анонимку». Ответ пришел в виде пазла: Олег расписал детали своего быта на толстом картоне, а потом порезал так, что мы полночи собирали кусочки один к другому, чтобы прочитать.
В Москве меня накрывала апатия, и я жил от одной американской поездки до другой — но с работой становилось все сложнее. Сначала развалился Mashable: там решили сделать упор на видео и без предупреждения уволили всю новостную редакцию, от Джима Робертса до Криса Миллера. Главной проблемой, впрочем, были окончательно разладившиеся отношения с Муратовым.
Главный редактор больше не делал пауз между абсурдными претензиями. После одной из портретных съемок он кричал, что героиня на снимках «получилась мягкая, а на самом деле она жесткая». В глазах Муратова я был виноват одновременно в том, что ничего не снимаю, и в том, что снимаю не то, что не делаю большие фотоистории и что трачу все время на поиск сюжетов для них, упуская важные события.
Я даже начал растерянно думать, что просто устал от журналистики. Когда-то я мечтал стать очевидцем разных событий: революции, войны, драматичных выборов. Все это за несколько лет произошло перед моими глазами. Что осталось, запуск ракеты в космос? Перебьюсь, думал я. Не то чтобы я начал искать работу вне журналистики или в другом издании — но я все острее чувствовал, что больше не могу оставаться в «Новой». На первой полосе выходили истеричные тексты, пугающие родителей страшным интернетом, в котором их детей уговорят покончить с собой, из редакции один за другим уходили молодые журналисты, а Наташа рассказывала мне, как на планерке отдела политики Муратов называл их задачей попадание «Яблока» в Госдуму на грядущих выборах.
Узел разрубился сам собой. В газете страшно завидовали «Медузе», новому и дерзкому изданию, и бесконечно обижались на публичную критику из Риги. Я же все больше любил то, что потихоньку вырастало у эмигрировавших коллег, — и старался при любой возможности отдавать им фотографии. Наша договоренность с «Новой» о том, что я могу снимать для других изданий, существовала дольше, чем «Медуза». Но на фоне бесконечных скандалов Муратов, увидев в конце сентября какие-то мои фотографии в «Медузе», начал угрожать, что позвонит Галине Тимченко и запретит меня публиковать. На следующий день я уволился — в неизвестность.
Мне предстояло с нуля выстроить свою работу по-новому, на фрилансе, но у меня был прекрасный повод отложить эту проблему: в Америке приближались президентские выборы. Я почти закончил снимать свой второй альбом и уже давно планировал поездку в Техас и Пенсильванию.
Сначала я отправился в маленький южный город Абилин. Сотрудница местной торговой палаты встретила меня широченной улыбкой и с порога объявила, что сделала за меня всю работу по поиску сюжетов:
— Так, завтра мой муж с отцом возьмут тебя с собой на охоту, тебе интересно же? Послезавтра поедем на ранчо, где качают нефть, а перед этим на другое, где разводят зебр. Ты говорил, что хочешь снять панораму города? Я договорилась с одним миллионером, тебя пустят в его пентхаус. И в конце недели у нас Хэллоуин, хочешь поснимать, как я пойду с детьми к соседям за конфетами?
Я попал в журналистский рай, где все были рады моей камере — даже случайно встреченные суровые байкеры позвали на сходку. Когда я приехал к местному магазину «Харлей Дэвидсон», справа в огромном котле готовили рваную свинину, слева стояли сотни хромированных мотоциклов, а посередине выстроилась длиннющая очередь из байкеров с детскими игрушками в руках! Оказалось, корпус морской пехоты собирает пожертвования для детей из бедных семей — и мотоциклисты приурочили встречу к этой акции.
Дни перед выборами я провел в Питтсбурге, и это оказалось невероятной удачей: именно Пенсильвания решила исход выборов в пользу Трампа. Да и сам город был удивительно интересным — он разорился в восьмидесятых, потерял треть населения и был вынужден продавать на аукционе здания заводов, школ и церквей. Я даже попал на панк-концерт в бывшем храме!
Теперь я писал тексты почти каждый день, даже для глянцевых изданий, и на ходу чувствовал свой рост как журналиста. Я стал мыслить совсем иначе, не только эффектными историями и героями, но и широким контекстом. Мои репортажи читало все больше людей, а на московские лекции после поездок приходили почти все независимые политики, от Гудкова до Навального. Когда я вернулся домой после победы Трампа, меня позвали рассказать об американских выборах в офис ФБК. Я говорил про благодушие техасцев и прошлое Хиллари Клинтон, но все расспросы почему-то касались деталей организации кампаний.
Через две недели на ютубе внезапно появилось видео: на фоне небоскребов московского Сити Алексей Навальный объявил, что баллотируется в президенты России.
