Глава 19. Дебальцевский котел
Москва — Дебальцево — Артемовск, декабрь 2014 — февраль 2015
Я поднял с земли снайперскую винтовку. Пять шагов вперед, и справа показался узкий проход. Лавируя между поднятым шлагбаумом и белым пикапом, я ринулся туда — и через десять шагов был уже в переулке у здания склада. Проскочив его поперек, я прижался к кирпичам и выглянул за угол — там никого не было. Все шло по плану. Я помчался наверх по гулкой металлической лестнице и через два пролета уперся в дверь. Открыл и сразу приник к земле, прицеливаясь по диагонали. В проходе, куда я метил, один за другим стали появляться террористы. Выстрел. Хедшот. Выстрел. Хедшот.
Между командировками на войну я ночами напролет играл в Counter-Strike, будто управление нарисованным оружием возвращало мне контроль. Я заучивал характеристики автоматов и карты в «Контре», запоминая удачные места для засады, — а еще постоянно читал бессмысленные статьи про разные виды реального вооружения и состояние армий мира. Насколько силен флот Тайваня? Какие снаряды может использовать система залпового огня «Ураган»? Что повлияло на исход Ирано-иракской войны?
Увиденное на Донбассе все сильнее заполняло мою жизнь. Я заказывал в кафе солянку и явственно чувствовал запах тел в донецком морге. Шел за продуктами в гигантский магазин у дома и замирал у входа с тележкой, остолбенев от яркого света и снующих вокруг людей. На презентациях книги меня спрашивали о пережитом, а я отвечал инструкцией, как будто моим слушателям предстояло вот-вот ехать на войну.
Иногда прямо посреди города я проваливался в другую реальность. Однажды в пробке под Новым Арбатом я вдруг почувствовал себя внутри папиных рассказов о путче. Я будто и сам теперь видел в темном туннеле ослепшую из-за накинутого брезента бронемашину, мечущуюся между толпой и баррикадой, слышал звуки разбивающихся коктейлей Молотова и град камней, выстрелы и крики.
Несколько раз у меня случались панические атаки. Временами я пугался, краем глаза замечая засохшие на асфальте капли, похожие на следы от минометных снарядов. Пару раз мне становилось плохо в самолетах. При громких внезапных звуках вроде хлопков автомобильного глушителя я садился на корточки — а потом совсем этого не помнил.
Мы с Наташей решили снова встречать Новый год в Киеве: в Украине, заботясь о воевавших на Донбассе, запретили взрывать фейерверки.
Поездка в Киев стала возможна из-за неожиданного везения. В декабре в Москве судили Алексея Навального, и все шло к вынесению приговора под Новый год — чтобы размякшие горожане не стали протестовать, — но оглашение назначили на 15 января.
Новый процесс стал моей темой совершенно внезапно: после очередной командировки я зашел поснимать подвернувшееся заседание и обнаружил, что никого из «Новой газеты» в суде нет. Приближались прения, и мне пришлось быстро разбираться в очередном абсурдном обвинении.
Уголовное дело завели в декабре 2012 года — через день после того, как Алексей анонсировал большую протестную акцию на Лубянке. Вторым подсудимым был его младший брат Олег. После нескольких заседаний я решил договориться с ним об интервью, чтобы вникнуть в обстоятельства дела. Несмотря на мрачный контекст, во время съемки я никак не мог заставить его не улыбаться. Мы сразу перешли на «ты».
Олег был специалистом по логистике и в конце нулевых попал на работу в «Почту России». Он с горящими глазами рассказывал мне про гигантские сортировочные центры, до потолка забитые посылками, и туннели для бандеролей, проложенные в Москве под площадью трех вокзалов. Когда Алексей стал лидером оппозиции, Олега вынудили уволиться.
Знание системы помогло ему организовать небольшой транспортный бизнес: он находил перевозчиков, которые доставляли грузы из Москвы, и предлагал им по очень низкой цене взять груз в обратном направлении — иначе машины вообще шли бы пустыми. После этого Олег находил тех, кому нужно было отправить груз в Москву, — он мог предложить им куда более выгодные условия, чем «Почта России». Одним из его клиентов стала французская косметическая компания «Ив Роше», и Олег Навальный заработал на этом посредничестве 19 миллионов рублей.
В 2012 году директор российского «Ив Роше» написал жалобу на хищение — якобы Олег обманом убедил французов сотрудничать, не имея при этом собственных грузовиков, а значит, нанес им ущерб. (В деле нашлась даже внутренняя записка сотрудников «Ив Роше» о том, что никакого ущерба не было.) Алексей не имел отношения к бизнесу своего брата — Олег лишь воспользовался юридическим лицом, котором они открыли вместе. Теперь следователи назвали всю схему мошеннической, а Алексея — ее тайным руководителем. В обвинении была даже такая фраза: «С преступными целями платили налоги, чтобы легализовать доход».
Братья ехидничали над процессом как могли. Когда судья спросила Олега, как он может охарактеризовать Алексея, тот ответил: «Отлично, скоро выведет вас на чистую воду». Старший брат не отставал — все свое последнее слово он говорил о следователях, прокурорах и судьях, называя их «людьми, смотрящими в стол». Он повторял, что Россия построена на лжи, а тихие исполнители подлых решений — это поле битвы между властью и оппозицией. Алексей читал речь и смотрел на прокурора, пытаясь привлечь его внимание:
— Смысл имеют в нашей жизни только те моменты, когда мы делаем что-то правильное. Когда нам не нужно смотреть в стол, а мы можем просто посмотреть друг другу в глаза, просто поднять эти глаза. А все остальное смысла не имеет.
Прокурор попросил посадить Алексея на десять лет, а Олега — на восемь. Будто издеваясь, гугл подверстал к моему репортажу на сайте «Новой» рекламные баннеры «Ив Роше».
В Москве активисты готовились к протестной акции в день приговора: всех звали на Манежную площадь, у самого Кремля. Неожиданное назначение заседания на январь давало надежду собрать действительно много людей. Согласовать такую акцию было невозможно из-за нового ужесточения законов о митингах, а призывать на несогласованные протесты теперь запретили, и власти по полной включили интернет-цензуру. Сайты с анонсами блокировали пачками (даже тот, где в бесконечном закольцованном видео группа «Комбинация» повторяла: «Где же ты, где же, встреча на Манежной»), а фейсбук под давлением закрыл страницу с анонсом протеста.
Я улетел в Киев, надеясь отключиться на время, чтобы вернуться к приговору. Мы сняли милую квартиру, смотрящую окнами на пустой постамент памятника Ленину. Город был как-то особенно спокоен в предновогодней суете: на площадях открылись рождественские базары, бумажные голуби мира висели на деревьях вместо гирлянд, я впервые в жизни сам купил елку, а потом нашел в книжной лавке огромный фотоальбом про Иран до свержения шаха и показал Наташе «Доктора Стрейнджлава». БЭЭЭЭЭМ!
Пять минут назад всех нас (адвокатов, меня и Олега) уведомили, что оглашение приговора состоится завтра, 30 декабря, в 9 часов утра
Сторонники братьев писали, что власть испугалась митинга на Манежке, а я сразу подумал, что беспрецедентный перенос оглашения на более раннюю дату был изначальным планом властей. Впрочем, времени на грусть или споры не оставалось: надо было оформлять аккредитацию, искать билет на самолет и мчаться в аэропорт.
Люди начали собираться у суда задолго до заседания, несмотря на холод. Олег Навальный, чтобы не замерзнуть, приехал в балаклаве — из-за подозрительного вида он оказался в автозаке еще до оглашения приговора. Его быстро отпустили, и в коридоре у зала суда они с Алексеем старательно бодрились, саркастично предсказывая оправдательный приговор. У обоих были с собой огромные баулы с вещами, необходимыми в первые дни в изоляторе.
Секретарь позвала всех в зал. Алексей и Олег с женами, родителями и адвокатами встали у железной клетки, бóльшая часть фотографов — у стены напротив. Я решил, что не хочу толкаться с коллегами, и встал сбоку от Алексея. Вышла судья, безликая молодая женщина, а перед ней вытянул руки по швам бочонкообразный усатый пристав. Яркие лампы телевизионщиков светили на Алексея, и на стене за решеткой появилась метровая тень его профиля. Братья, так подчеркнуто равнодушно державшиеся раньше, будто немного сжались, стоя с одинаково сложенными на груди руками.
Судья начала с Олега — объявила его виновным, торопливо перечислила статьи и огласила приговор: «…путем частичного сложения окончательно назначить наказание сроком три года шесть месяцев с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима». Ожидание будто давило на Олега сильнее, чем тюрьма, и он заметно расслабился. Судья читала дальше, объявила виновным и Алексея, перечислила номера статьей, а потом сказала страшное: «…наказание считать условным».
Я не верил своим ушам: они решили посадить Олега и оставить Алексея на свободе. Этот сценарий толком не обсуждали заранее, потому что юридически он был почти невозможен.
Алексей недовольно постучал по столу, повернулся к брату и уже набрал воздуха в грудь, чтобы высказать судье что-то резкое, но к нему подскочила Юлия и строго схватила за руку, жестом велев молчать. Политик все же не сдержался: «Вы его за что сажаете-то? Что за свинство, я не понимаю?!» Юлия снова схватила Алексея за руку. В зал вошел конвой, фотографы стали наседать со всех сторон. Я стоял прямо перед Олегом и снимал, как с ним по очереди прощаются брат, жена и родители. Он улыбался.
Полицейские открыли клетку, но вместо Олега туда зашел Алексей — кажется, это был даже не жест, а просто растерянность. Когда младший брат все же оказался за решеткой один, он сразу начал корчить гримасы фотографам из-за оцепления. Алексей, сгорбленный, со слезами в глазах, долго стоял у клетки, держась за металлические прутья и уставившись внутрь пустым взглядом.
Вечерняя акция на Манежке собрала лишь несколько тысяч человек. Несмотря на домашний арест, браслет слежения на ноге и теоретическую угрозу отмены условного срока, туда приехал и Алексей. Я успел вычислить место его появления по фотографиям в твиттере и снял его посреди толпы сторонников. Он шел с тем же пустым взглядом.
Ужасный год закончился душераздирающе, но Олег Навальный не изменял себе. Уже после праздников я получил от него письмо из «Бутырки»:
«Народу было мало, но так ведь и я — не Алексей =) Да и забот было много у всех: мандарины, оливье, новый год. Сижу, умираю от скуки».
За три с половиной года в колонии Олег выучил испанский язык, написал рассказы про космодесантника Чубакку и научился рисовать.
Сразу после праздников перемирие в Украине закончилось.
Все началось с нового витка боев за Донецкий аэропорт — летное поле там загромождала сгоревшая бронетехника, а 13 января рухнула диспетчерская вышка, которая была самой высокой точкой в округе и все это время контролировалась украинской армией. Тех, кто держал оборону в некогда роскошном новом терминале, построенном лишь за несколько лет до начала войны, стали называть «киборгами».
Еще важнее была целая серия трагедий, в которых погибали десятки гражданских. 13 января ракеты, запущенные из системы залпового огня, убили двенадцать пассажиров автобуса в Волновахе. 22 января на автобусной остановке в Донецке погибли пятнадцать человек. ВСУ и сепаратисты привычно обвинили в обоих инцидентах друг друга. Президент Порошенко выступил на митинге «Я — Волноваха», пообещав выкинуть захватчиков с украинской земли; глава ДНР Захарченко заявил, что дал приказ расстреливать пленных, а еще объявил о начале наступления на Мариуполь и назвал это «лучшим памятником нашим погибшим». Штурм города так и не начался, но 24 января после обстрела его окраины «Градами» и «Ураганами» погибли тридцать мирных жителей и один украинский солдат.
К концу месяца ДНРовцы взяли донецкий аэропорт. Моторола, по рассказам выживших бойцов, расстрелял сдавшегося пулеметчика, а Гиви, красуясь под камеры российских пропагандистов, избивал пленных и заставлял их есть шевроны.
Самые серьезные бои происходили в районе города Дебальцево, важного железнодорожного узла между Луганском и Донецком. Украинская армия удерживала его еще с лета, сохраняя угрозу нового рассечения занятых сепаратистами территорий. За прошедшие месяцы город с окрестными селами превратился в настоящий укрепрайон, но пророссийские силы постепенно окружали Дебальцево, отсекая его от основных украинских позиций.
Я снова засобирался в командировку на войну. Покупая жгуты в аптеке у дома, я разговорился с провизоркой — оказалось, что она родом из-под Донецка. Узнав, куда и зачем я еду, женщина засыпала меня потоком храни-вас-господей и просьб «снимать так, чтобы бомбежки остановили». Меня потряхивало перед поездкой: даже из Москвы было ясно, что битва за Дебальцево масштабней всего, что я раньше видел на фронте.
На несколько дней я застрял в Киеве, ожидая аккредитацию. За это время вокруг скопилась целая компания журналистов из Москвы: Барабанов, Пономарев, еще несколько фотографов и пишущих, — и мы решили держаться вместе.
Украинская группировка в Дебальцево опиралась на Артемовск, город в сорока километрах на северо-запад, откуда шло снабжение и приходили резервы. Все гостиницы там были заняты — и наша компания остановилась в Краматорске, еще в сорока километрах на северо-запад.
В Дебальцево решили ехать наутро. Информации оттуда было немного: мы знали только, что вокруг города идут тяжелые бои, а жители посреди зимы остались без тепла, воды и еды. Дорога из Артемовска простреливалась, и мы долго обзванивали знакомых водителей в поисках тех, кто согласился бы нас везти.
Это была непростая задача: у всех нас к тому моменту появились списки надежных таксистов, но кто-то недавно разбил машину, кто-то вывозил беженцев, а кто-то понял, что выгоднее постоянные контракты, а не работа с фрилансерами (коллеги из Reuters подсчитали, что их донецкий водитель получал во время войны больше, чем любой сотрудник московского бюро). Наконец Пономарев нашел человека, который согласился утром пересечь линию фронта по пути из Донецка, забрать нас в Артемовске и возить целый день.
Ожидание стало невыносимым. Мы нашли небольшое кафе, коллеги быстро накидались, а я тихо сидел в углу, верный своему подростковому обещанию не пить. Каждые пятнадцать минут Пономарев, шатаясь, подходил ко мне и говорил не ссать — но лишь сильнее этим пугал. Из всех нас он один видел действительно масштабные войны: в Сирии, например, он снимал города, превращенные в руины. Я чувствовал, что он сам до ужаса боится утра. Схемы поведения при обстреле, которые он рисовал на салфетке, совершенно меня не успокаивали.
Мы выехали рано утром. Небо пустого цвета висело над заснеженными холмами, а шоссе было забито бесконечными колоннами украинской бронетехники.
Снаружи постоянно доносился странный пугающий гул — будто над нами на бреющем полете несется истребитель. Этот звук долгие минуты не менял тон, и я догадался, что так звучит сама дорога, в которой гусеницы армейских машин оставили бесконечные зазубрины. Вскоре мы проехали последний украинский блокпост — «Осторожно, дальше дорога простреливается», — и опытный Пономарев сказал открыть двери и держать их руками: так при взрыве был шанс не сгореть внутри, а вылететь на улицу. Водитель нервно ускорялся все сильнее. На скорости сто пятьдесят дорога перестала гудеть.
Первый раз мы вылезли у автобусной остановки на въезде в город. Где-то в отдалении громыхали взрывы. У обочины стояла разбитая скорая. В вывеске «Напитки» на заколоченном ларьке после обстрелов не хватало буквы «и». Мужичок в ушанке волочил мимо велосипед — на руле тряслись баклажки с мутноватой водой. По дороге в обратную сторону мчались машины с белыми тряпками, свисающими из окон.
Напротив, у еще одного закрытого ларька, собирались беженцы. Война уравнивала: здесь, дрожа на ветру, стояли рядом мужчина в спортивных штанах, подпоясанный рваным шерстяным свитером, бабушка в бесформенном пальто, женщина в модной красной куртке с маленьким псом на руках и девушка, у которой варежки под леопарда рифмовались с такой же шапкой. Советские чемоданы, челночные клетчатые сумки и аккуратный портфель для ноутбука лежали в одной куче. Через несколько минут рядом затормозила грязная фура, и беженцы погрузились в кузов.
Мы поехали в центр Дебальцево, к администрации. Там вроде как должны были собираться горожане, которые хотели эвакуироваться, но мы увидели лишь пустую площадь и следы гуманитарной катастрофы: солдат, тащивших по снегу бидон с питьевой водой, и женщину в тряпье, которая со слезами на глазах набирала ледяную воду в чайник у цистерны спасателей.
Стреляли все сильнее, и коллеги решили ехать обратно. Я толком не успел сориентироваться и понять, как найти подвалы, где прячутся люди, и показать глубину катастрофы. На обратном пути мы остановились лишь раз, снова где-то на пересечении города и шоссе, снимая танки, бронемашины и микроавтобусы с украинскими солдатами, тянущиеся в сторону Дебальцево.
Я был доволен собой, разбирая съемку, — но лишь пока не увидел тех же людей в тех же позах на снимках других фотографов из нашей компании. Такие опасные вылазки на фронт всегда были поиском компромисса между чуть большей безопасностью и шансом снять что-то уникальное. Тем вечером в Артемовск приехал Крис Миллер, и я решил дальше ездить с ним.
Крис познакомил меня со своей давней коллегой по киевской англоязычной газете — Настей Власовой, смелой и смешливой девушкой, которая весь прошедший год тоже снимала войну. По ее наводке следующий день мы провели у госпиталя, где принимали раненых украинских солдат.
Сюда тянулся нескончаемый поток: больницы в соседних городах были повреждены или заполнены гражданскими, поэтому военные медики привозили солдат и мирных жителей сюда — пять оставшихся на ходу скорых за день успевали доставить шесть-семь десятков человек. Медики часто и сами становились целью. Одна машина в тот день взорвалась при обстреле; врачи и раненые еле успели выскочить. Приехавшие на другой, выгрузив пациентов, бросились обнимать товарищей и кричать, что у них случился второй день рождения — они чудом спаслись из-под обстрела.
Солдаты иногда сами шли из скорой в госпиталь, но чаще санитары утаскивали залитых кровью бойцов в операционную на носилках. Краем глаза я подмечал детали, говорившие о ситуации в полуокруженном городе, — например, берцы солдат, подклеенные скотчем.
В небольшой столовой стоял пар от горячего супа, через который едва виднелись калашниковы, приставленные к стенке. Я снимал, как медики обедают, и потихоньку запоминал их истории. Тайлер, совсем молодой парень, сбежал из Луганска из-за угроз, устроился в армию и взял позывной из «Бойцовского клуба». Наталию все называли самой прочной в отряде — она побывала на передовой в Донецком аэропорту и под обстрелом сумела сохранить руку раненому бойцу. Но интереснее всех оказался Алик.
Мы разговорились случайно, в паузе между приездами скорых. Он спросил, знаю ли я, как останавливать кровь при ранении конечностей, а я в ответ достал свои допотопные резиновые жгуты и сказал, что понимаю общий принцип, но никакие курсы не проходил. Следующий час Алик рассказывал мне о ранениях, типах кровотечения и первой помощи на передовой. Потом он начал вспоминать, что привело его в армию, — и я будто увидел последний год своей жизни с другой точки зрения.
До Майдана Алик учился в Варшаве. Он хотел поступать на режиссуру, но после начала боев на Грушевского вернулся в Киев: жил в захваченном протестующими Украинском доме, организовывал забастовку студентов, мечтал поучаствовать в реформе образования. А 20 февраля оказался в гостинице «Украина», за стенами которой снайперы убивали людей с деревянными щитами. Именно там он впервые стал помогать раненым.
Когда в Крыму начались столкновения и появилась российская армия, Алик поехал туда снимать документальный фильм о студентах-активистах. При въезде на полуостров его вытащили из вагона солдаты и беркутовцы. Нашли смски о Майдане, бросили в подвал и долго избивали, задавая вопросы вроде: «Какой тип амфетаминов вам там добавляли в чай?» В общежитии медиков Алик показывал мне свои руки и грудь — на них остались шрамы от ножа, которым его резали за «неправильные» ответы.
А в августе, перед Иловайском, он вместе с родителями записался в армию добровольцем. В армии был бардак — на передовую Алик попал после одного дня в учебке, где впервые взял в руки автомат. Изначально его отрядили в разведку, но для этого он был слишком невоенным человеком. Какое-то время он просто дежурил на блокпосту, а затем решил стать медиком — и на ходу учился ставить капельницы, когда оказался под аэропортом.
Алик рассказывал о дружбе, которую на Майдане было так легко заводить, и о реформах, которые придумывались в палатках. «Если бы войны не было, я не представляю, насколько круто мы бы все изменили, — говорил он мне в интервью, сидя в темной прифронтовой общаге. — А так большая часть этих людей поехала на войну».
Мы с Аликом болтали часами, обсуждая все на свете, а иногда просто бездельничали: я подсадил его на дурацкие пятнашки на телефоне и хвастался своими рекордами. Часто наши разговоры прерывал приезд скорых, а однажды — громкий гул. На футбольный стадион неподалеку прилетел огромный грузовой вертолет. Дворик больницы заполнился людьми в камуфляже, только белели бинты повязок, гипсы и носилки. Алик, Тайлер, Наталия и весь их отряд бросились грузить раненых в машины.
Через день после первой попытки я решил снова съездить в Дебальцево. Я заехал за Настей в гостиницу в Артемовске, сел дожидаться в столовой и остолбенел: у стены стоял мой любимый автомат из «Контры». Через пару минут его забрал завтракавший рядом украинский спецназовец.
Момент для заезда в город казался идеальным — стороны как раз объявили режим тишины, чтобы мирные жители могли уехать. Мы добрались до последнего блокпоста и выдохнули: солдаты сказали, что в Дебальцево сегодня тихо. Я даже остановился поснимать мужичка на старом зеленом «москвиче» с двумя коровами в прицепе.
Мы двинулись дальше, прикидывая, как по максимуму использовать неожиданный перерыв между обстрелами, — и вдруг дорога вспыхнула. Слева, прямо за обочиной, с ревом взлетели ракеты. Одновременно расцвела взрывами долина справа от дороги — это были разрывы гаубичных снарядов. Мы приоткрыли двери, цепляясь замерзшими пальцами за ручки, а водитель погнал сто сорок. Я высунул в окно телевик, чтобы снять разрывы справа.
Через несколько минут я увидел место, где в первый раз фотографировал беженцев, — от зданий остались только груды обгорелых кирпичей, а рядом стоял остов подбитой скорой. Остановились мы лишь на въезде в город, у огромной надписи «Дебальцево», — там украинские солдаты перегружали в бронемашину коробки с письмами на передовую. Мы успели перекинуться парой слов с французскими журналистами — они уже ехали обратно.
Совсем скоро мы добрались до центральной площади. Землю усыпали кирпичи, разлетевшиеся после взрывов. Городская администрация выглядела брошенной: полиэтилен, который раньше хоть как-то прикрывал выбитые окна, теперь колыхался на ветру. Больше не было ни спасателей, ни беженцев — все, кто знал о возможности уехать и был готов рискнуть, уже покинули Дебальцево, а почти все остальные сидели по подвалам. Мне очень хотелось найти и поснимать этих людей, но воздух гремел от взрывов, словно где-то рядом не прекращался гром.
Мы с Настей минут десять снимали пустые улицы, стараясь не мешать друг другу, а водитель шел за нами и заметно нервничал. Один раз мы наткнулись на украинский патруль, пару раз — на ошарашенных мужиков: они шли куда-то, но то и дело замирали при виде разрушений. За углом обнаружился ларек, к которому стояла небольшая очередь. Я успел поднять камеру и сделать пару фотографий, но тут уже привычные раскаты в небе уступили место оглушительному грохоту. Снаряд упал совсем рядом: дым от него поднялся всего в сотне метров, на другом конце площади.
Я растерялся и заорал: «Ложись!» — только чтобы понять через пару секунд, что я один остался стоять, а Настя и мирные жители уже спрятались за ларьком. Я нырнул к ним. Разрывы продолжались еще пару минут. Когда они затихли, наш водитель сказал, что немедленно садится в машину и уезжает. Но снаряды падали как раз в той стороне, куда нам надо было двигаться, — а люди вокруг устремились в подвалы, в которые я так хотел попасть. Я уговорил водителя дать нам еще немного времени.
Мы втроем дернули в ближайший жилой квартал и у первого же подъезда многоэтажки увидели местных. Рядом горел костер: это был единственный способ приготовить еду — да и воду в городе добывали, растапливая снег. С площади снова зазвучали разрывы, мы двинулись к лестнице, но неожиданно уперлись в преграду.
— А вы за кого? — грозно спросили мужчина и женщина средних лет, преградив нам путь. Из-за их спин выглядывал маленький ребенок.
Настя показала свой украинский паспорт: было очевидно, что город обстреливают сепаратисты, и жители должны их ненавидеть. Но нет! Нас стали выгонять на улицу, прямо под взрывы. Люди почему-то верили, что это украинцы их бросили, а теперь стреляют по городу. Тогда я достал российский паспорт:
— Раз вы говорите, что все про вас забыли, дайте нам это показать!
Через минуту разрывы снова приблизились, и мы все вместе сгрудились на лесенке, ведущей в подвал. Свет из приоткрытой двери падал на стену, у которой стояла женщина. Только что она с истерически искаженным лицом кричала на нас — а теперь с тихой, кроткой тревогой слушала взрывы.
Как только канонада стихла, наш водитель выскочил на улицу проверить, в порядке ли его автомобиль. Теперь спорить было бесполезно, и мы поехали обратно. Дорога петляла вдоль разбитых домов и мимо того самого железнодорожного узла, делающего Дебальцево целью этой битвы. В квартале-двух от нас над домами взлетали столбы дыма из-за новых разрывов.
Обратный путь, снова на невероятной скорости, казался бесконечным. Посреди простреливаемого участка мы увидели машину французов: все время, что мы снимали в центре, они стояли на обочине с пробитой шиной. Водитель твердил, что надо ехать, но я заставил его остановиться — слишком легко было представить себя на их месте. Оказалось, не зря: у нашего таксиста нашлась отвертка, которой как раз не хватало коллегам для ремонта.
Ближе к Артемовску мы наткнулись на стоянку автобусов, которые тем утром все же смогли вывезти из Дебальцево беженцев. Нас с Настей уже развезло от ощущения безопасности, и мы беспечно хихикали над пережитым — но над стоящими у автобусов висело напряжение. Среди них было много детей, и я, снимая мальчика лет пяти, услышал, как соседка попросила его улыбнуться на камеру. Мама ребенка сухо посмотрела на нее и сказала, что он уже давно не улыбается.
Оставшееся от командировки время я решил потратить на истории о беженцах. Мы с Настей начали с двухэтажного здания на окраине Артемовска, где ооновское агентство по делам беженцев организовало общежитие. Там хлопотали волонтеры, помогавшие с обустройством, — но казалось, что и наш приезд помог: многие хотели выговориться. Их истории не умещались в голове.
В комнатке с ярко-желтыми стенами лежала Лариса, чей дом в Дебальцево разрушило снарядом. Давно парализованная, она думала, что просто умрет от голода — но соседский подросток спас ее, позвав солдат на помощь. Волонтерка Юля, сама беженка, рассказала нам, как попала под обстрел «Градами»: ракеты падали вокруг, и ее спасло лишь то, что ближняя не разорвалась, воткнувшись в землю.
Этажом выше, на небольшой кухоньке, я встретил Светлану, усталую женщину с худым лицом. Вокруг носились дети. Мальчик убежал в комнату, раскидав на полу игрушки, девочка взгромоздилась на подоконник и уставилась в телефон. Оказалось, что раньше они жили в Горловке, промышленном городе между Донецком и Дебальцево, который с самого начала войны контролировали сепаратисты. Светлана решилась уехать, лишь когда из жилых кварталов вокруг нее стали обстреливать украинский плацдарм, — и пересекла линию фронта, чтобы спрятаться от войны.
У нее было семь детей. Старшая дочка уже давно жила в Киеве. Вторая осталась в Горловке: ее муж воевал на стороне сепаратистов. Пятеро младших уехали вместе с мамой в Артемовск и теперь ютились в двух комнатках с многоярусными кроватями. А еще Светлана взяла с собой Илью, шестилетнего сына соседки, родившегося с церебральным параличом: его мама в начале войны сбежала в Россию и с тех пор каждый месяц обещала вернуться или хотя бы выслать денег.
Светлана стояла на кухоньке общежития и рассказывала нам о войне: конечно, виноваты обе стороны, но до сепаратистов была нормальная жизнь, а теперь соседи их благодарят за выдачу еды. Другие беженцы бросались с ней спорить, и она лишь разводила руками: «Здесь все за сепаратистов. Приехали на украинскую землю и говорят, что, раз армия разрушила их дома, пусть украинцы их и обеспечивают. Я хочу уехать на Западную Украину, но это слишком дорого. И как я буду работать? У меня вон сколько детей, у меня дочка беременна, она сейчас родит, и что мне делать?»
Американца Миллера закоротило от этой истории. Он не поехал с нами, но решил написать короткий текст о ситуации с беженцами с моих слов и изумленно забрасывал меня вопросами: «У нее правда семь детей? То есть пять с ней, еще один не ее, и у нее еще два? Точно она заботится о восьми детях в сумме?»
Часть стариков-беженцев поселили в плацкартном вагоне на вокзале Славянска, и на следующий день мы втроем поехали туда. Восьмидесятилетняя женщина из-под Дебальцево рассказывала, как на улицах лежали тела убитых соседей, здания стояли разрушенные до основания, а у выживших не было ни воды, ни еды, ни света. Она представилась Марией Степановной, и растерявшийся Крис в тексте для Mashable трогательно называл ее по отчеству. «Вчера ночью я впервые за месяц не слышала взрывы», — говорила Stepanovna, вытирая слезы.
Опасность, драма и успех опьяняли. В обратном поезде до Киева полвагона заняли фотографы — мы тут же бросились хвастаться друг перед другом заказами, гонорарами и победами на конкурсах. Оказавшаяся рядом женщина громко нас отчитала: мол, вы только деньги обсуждаете, а мы, жители этих городов, страдаем. Конечно, мы просто пытались обесценить пережитый ужас, но объясниться было невозможно, и остаток пути мы все неловко молчали.
Зато на войне мгновенно завязывалась дружба. «С тобой можно и под обстрелы», — написала мне через день Настя, когда мы начали планировать новую поездку на фронт. Оказалось, что в артемовский госпиталь она приезжала не только по работе: в конце января они с Аликом начали встречаться. Потом я вернулся в Москву, Настя уехала в Киев, а Алик пропал. Несколько дней он не отвечал на звонки, а на третий сумел две минуты поговорить по телефону с Настей. Новости были страшные: он вызвался поехать в Дебальцево за ранеными, и в этот момент сепаратисты все же прорвались на дорогу, связывающую город с Артемовском. Котел захлопнулся, вывезти раненых оказалось невозможно, и несколько машин скорой помощи сгорели.
— Нас немного заблокировали, — говорил Насте Алик, пытаясь ее не тревожить. Было непонятно, есть ли у медиков шанс выбраться: говорили, что из Дебальцево ведут и мелкие дороги, не только шоссе. К тому же мировые лидеры каждый день летали друг к другу, пытаясь сформулировать такое предложение перемирия, которое устроит и Киев, и сепаратистов, управляемых из Кремля. Переговоры в Минске вроде бы шли к успеху, но судьба группировки в Дебальцево как будто оставалась за скобками.
Впервые я видел во всех этих новостях с фронта и из пафосных залов переговоров судьбу отдельного — и быстро ставшего мне близким — человека. Целую неделю новости российских СМИ перемежались с весточками от Алика и превращались в беспорядочный грохот.
МИРНЫЕ ЖИТЕЛИ МОГУТ БЕСПРЕПЯТСТВЕННО ПОКИНУТЬ ДЕБАЛЬЦЕВО — МИНОБОРОНЫ ДНР он там чудом как-то ловит связь, чтоб на 2 минуты мне позвонить и сказать, что живой ПОД ДЕБАЛЬЦЕВО ПОГИБЛИ 19 УКРАИНСКИХ ВОЕННЫХ, 78 РАНЕНЫ — ГЕНШТАБ короче, звонил Алик. говорит, что дорогу на Артемовск заблокировали и поэтому они не могут выбраться, но они верят, что дорогу отобьют и они проскочат ПУТИН: КИЕВ ИСХОДИТ ИЗ ТОГО, ЧТО ГРУППИРОВКА ВС УКРАИНЫ ПОД ДЕБАЛЬЦЕВО НЕ НАХОДИТСЯ В ОКРУЖЕНИИ, ОТНОСИТЕЛЬНО ЭТОГО ЕСТЬ СОМНЕНИЯ звонил утром, говорил, что все хорошо, просил передать, что он побил твой рекорд В МИНОБОРОНЫ УКРАИНЫ УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО ОПОЛЧЕНЦАМ ПОСТАВЛЕНА ЗАДАЧА ДО ПРЕКРАЩЕНИЯ ОГНЯ ВЗЯТЬ ДЕБАЛЬЦЕВО И МАРИУПОЛЬ говорит, что впечатление такое, будто они решили все снаряды использовать до пятнадцатого ОПОЛЧЕНЦЫ ПРЕКРАТИЛИ ОГОНЬ НА ВСЕЙ ТЕРРИТОРИИ, КРОМЕ ДЕБАЛЬЦЕВО, В МИНСКИХ СОГЛАШЕНИЯХ О ДЕБАЛЬЦЕВО НЕТ НИ СЛОВА — ЗАХАРЧЕНКО признался, что одна их скорая, которая ехала их выручать, подорвалась на мине, 4 погибших, 2 контуженных ПУТИН, МЕРКЕЛЬ И ПОРОШЕНКО ОБСУДИЛИ РЕЖИМ ПРЕКРАЩЕНИЯ ОГНЯ НА ЮГО-ВОСТОКЕ УКРАИНЫ, ОТВОД ТЯЖЕЛЫХ ВООРУЖЕНИЙ И СИТУАЦИЮ В ДЕБАЛЬЦЕВО — КРЕМЛЬ мама Алика сказала, что Алик звонил, сказал, что уже в 500 метрах от них ополчение В ДНР СООБЩАЮТ О МНОГОЧИСЛЕННЫХ ПОТЕРЯХ СРЕДИ УКРАИНСКИХ ВОЕННЫХ ВО ВРЕМЯ ОПЕРАЦИИ В ДЕБАЛЬЦЕВО они прорвались!!! мы встретились в Луганском, там уже все войска выходили, обнялись-поцеловались и я поснимала)
Уже потом Алик рассказал, что после десяти дней в Дебальцево они выбирались ночью, по полям, с выключенными фарами. На рассвете они увидели четыре вражеских танка, с другой стороны по медикам и солдатам стали бить пулеметы. Вокруг взрывались грузовики, и Алику впервые пришлось стрелять из автомата. Бойцы продолжили движение, а медики какое-то время оставались на месте боя, спасая раненых. На его глазах погибли десятки людей.
