Глава 17. Мертвая тишина
Донецк — Днепропетровск — Москва, август — сентябрь 2014
We’re living underneath the land of sorrow
I can hear the bombs rain down
And how do I explain there’s no tomorrow
I can hardly make a sound
Я ехал в забитом рейсовом автобусе через линию фронта из Днепропетровска в Донецк и по кругу слушал одну и ту же песню Billy Talent. Бомбы дождем стучат по земле. Как объяснить, что завтра не наступит, если я не могу выдавить ни звука? Мир заполнило насилие, и лишь мертвая тишина придет меня спасти.
Я впервые ехал туда, где шли активные бои. Украинцы приближались к Донецку, и город постоянно обстреливали. Не поехать я не мог: «Новая газета» вроде как получила от сепаратистов гарантии безопасности, и у меня снова появилась уникальная по меркам любой войны возможность чередовать снимаемые стороны. Утром, выходя из дома, я обнял Наташу. «Если что-то со мной случится, собери из фотографий альбом как-нибудь», — пробормотал я, сжавшись от жестокости своих слов. Наташа сонно кивнула, еще по-утреннему теплая. Я торопливо развернулся к двери и схватил чемодан с броником.
Еще в начале войны я решил, что буду въезжать в Украину только легально — пусть и через мучительные допросы пограничников, но не через кусок границы, который контролировали сепаратисты. Именно поэтому мне предстоял шестичасовой переезд автобусом сквозь чересполосицу блокпостов.
Рядом со мной сидел солдат, возвращавшийся на передовую после короткого увольнения. Вокруг тихо плакали женщины. Одна из них вывезла в Днепропетровск детей, а теперь ехала обратно — и яростно махала из окна каждому замеченному украинскому бойцу. Другая, наоборот, хмурилась при виде солдат. На каждом блок-посту немногих пассажиров-мужчин заставляли выйти для проверки документов и досмотра. Связи на дороге не было, и я оказывался во власти бойцов, вспоминая истории коллег про избиения и имитацию расстрелов, — но меня так и не тронули.
К последнему блокпосту мы доехали на закате. На горизонте виднелись ровные треугольные терриконы, отвалы породы с шахт. Солнце садилось за горящим полем, вдалеке звучали выстрелы, и ярко-желтые лучи светили прямо сквозь брошенный на дороге автобус, изрешеченный пулями. Вроде как его использовал какой-то из украинских добровольческих батальонов при неудачной попытке штурма, но выглядел он ровно так же, как тот, на котором ехали мы.
В Донецке оставалась всего пара работающих гостиниц, и обе были забиты журналистами. На ресепшене предложили новую услугу: оставить номер кого-то вне Украины для звонка в случае моей гибели.
Впервые за год Путину пришлось отбиваться, а не нападать: в середине июля западные страны ввели против России секторальные санкции — ограничили экспорт вооружений, а после катастрофы «Боинга» под санкции попали и российские госбанки, нефтяники и чиновники. В ответ Кремль раскрутил пропаганду до предела.
Главной темой оставался малайзийский борт. Независимые исследователи и журналисты быстро нашли видео с российскими зенитными комплексами «Бук» на территории, контролируемой сепаратистами, а вскоре обнаружили и место запуска. Спорить с доказательствами было невозможно, и российская пропаганда решила их обойти: телеканалы вбрасывали новые и новые объяснения, все более безумные и часто противоречащие друг другу. Самолет сбили украинцы из своего «Бука»! Малайзийский борт упал сам! Вот спутниковый снимок украинского штурмовика, преследующего «Боинг»! Американцы сбросили на Донбасс самолет с несвежими телами! Испанский диспетчер киевского аэропорта написал в твиттере, что видел на радаре рядом с «Боингом» два истребителя! Украинцы метили в путинский борт, чья траектория над Польшей пересекала путь малазийского самолета!
Каждая из этих теорий оказывалась чушью и никак не могла сработать в интернете или на Западе. Но целью пропаганды были скорее зрители российского ТВ — и тьма абсурдных альтернативных объяснений позволила обывателям не задумываться о том, что случилось с «Боингом».
Заодно Кремль старательно выстраивал у россиян простую картину мира: мы воюем с Западом, который пытается оторвать от нас кусок, развратить нас, окружить ракетами. Символические атаки на Америку следовали одна за другой — и неважно, что за океаном про них и не слышали. В Перми на улицах повесили плакаты: «Баран Абама, убери копыта от Украины», а в газете «Аргументы и факты» опубликовали карту мира «Кого мы любим и кого терпеть не можем». На несколько месяцев закрыли «Макдональдсы» в центре Москвы. На границах у перевозчиков изымали западные продукты — овощи и мясо потом под камеры давили тракторами. Респектабельные когда-то РИА Новости публиковали карикатуры, на которых украинцев изображали собачками, выпрашивающими лакомства у Запада.
Важной частью этой кампании была и борьба с внутренними врагами — независимыми журналистами и правозащитниками. «Национально-освободительное движение» полусумасшедшего депутата-единоросса неделя за неделей пикетировало редакции с плакатами типа «Пятая колонна, вон из России». Правозащитные организации «Мемориал» и «Агора» объявили «иностранными агентами».
Прокремлевские блогеры травили в сети тех, кто не одобрял «защиту Донбасса». Один из них выдумал, будто я радовался пожару в Одессе, — и несколько дней я читал обещания проломить мне голову. Какие-то люди хвастались, что донесли на меня в Следственный комитет. В Москве я старался не выходить на улицу вечером и возвращался домой разными путями, сжимая в кулаке ключи.
Пятого августа на Донбассе пропал фотограф РИА Новостей Андрей Стенин. Его последняя опубликованная съемка показывала издевательства над украинскими пленными: их допрашивали полуголыми, явно избивая за кадром, а потом заставили рыть могилы. Российские фотографы мгновенно разругались. Одни называли Стенина пропагандистом, вторые обвиняли первых в равнодушии, третьи вспоминали, что Андрей не поддержал Дениса Синякова после ареста.
Несколько дней я не мог собраться с мыслями. Андрей травил меня неделя за неделей, пока его приятели-пропагандисты открыто мне угрожали. Я был почти уверен, что Стенин и сам теперь сдал бы меня сепаратистам, если бы увидел в Донецке. Но через неделю после его исчезновения кто-то из украинских политиков сказал, что фотограф попал к ним в плен, — и я уговорил себя перестать молчать. Несколько дней я писал знакомым киевским силовикам, умоляя рассказать, что с Андреем, и дать ему связаться с родными. Потом я начал повторять это и публично — но тут стало известно, что в плен Стенин не попадал. Через неделю, когда я уезжал в Донецк, уже было ясно, что Андрей погиб.
Вскоре это подтвердила и пропаганда: по ее версии, Стенин ехал с «военкорами» из числа сепаратистов — по сути, вооруженными бойцами с камерами — в колонне с беженцами, которую сначала расстреляли украинские танки, а потом для сокрытия улик сожгли артиллеристы. Внутри РИА Новостей шептались, что Стенина по ошибке убили ДНРовцы.
В Донецк я приехал 23 августа. Украинские войска сжимали вокруг города кольцо, Луганск тоже был почти окружен, а сепаратисты в обеих «республиках» — практически отрезаны друг от друга. Более того, украинские войска успешно наступали вдоль границы с Россией.
Высокое здание гостиницы, в низине у реки, одиноко торчало в своем районе, а окна моего номера смотрели в сторону донецкого аэропорта, где с мая шли бои. Теперь он стал не отдельным очагом столкновений, а частью широкого фронта — и я постоянно слышал далекие, но отчетливые выстрелы артиллерии. Засыпая в первую ночь, я думал, что это был жутковатый звук, но через несколько часов меня в одну секунду вырвал из сна свист мин за окном — он сам по себе будто пронзал насквозь.
Начинался День независимости Украины. Утром на Крещатике в Киеве провели парад, и войска, как утверждали, сразу отправились на фронт. В Донецке на середину дня назначили ответный митинг — журналисты обсуждали, что изначально сепаратисты хотели провести по улице пленных украинских солдат, но их одернули из Кремля.
До митинга оставалось время, и я поехал к больничному моргу в километре от гостиницы: в сети писали, что он пострадал от ночного обстрела. Землю вокруг небольшого здания усыпали осколки стекла — похоже, основной удар пришелся все-таки не по моргу.
Курящие у входа патологоанатомы не стали мне мешать, и я свободно зашел внутрь. Там, в полутьме, было десятка четыре тел — вперемешку гражданские и солдаты, умершие своей смертью и погибшие от пуль или осколков, — которые лежали нелепым комком на полу у дальней стены. Я выскочил назад, в коридор, и уперся в каталки с трупами. Ноги одного погибшего были сложены у головы другого.
Я вывалился на улицу. Приторно-сладкий трупный запах смешался с жарким летним днем, и я почувствовал, что это место теперь навсегда со мной. В голове пульсировала мысль, что те, кому повезло не оказаться в воюющем городе, не должны увидеть ужас войны в таком сжатом виде. В этот момент ко мне подъехали милиционеры с автоматами и потребовали отформатировать карты памяти. Впервые в жизни я не стал с этим спорить.
До площади Ленина я добрался за несколько минут до начала митинга. Сбоку стояла сожженная украинская бронетехника, собранная по всему Донбассу. Подростки с флагом России и вилами фотографировались на установке залпового огня. На оторванной танковой башне кто-то мелом написал: «Обама! Вернись на пальму!» Девочка в розовом платье, вытянувшись стрункой, позировала верхом на обгорелом БТРе.
На площади было уже больше тысячи человек. И, в отличие от московских митингов в поддержку власти, здесь собралась очень искренняя и яростная толпа: пропаганда, помноженная на гнев из-за обстрелов, действительно заводила людей. Заиграла «Священная война», и со сцены крикнули: «А сейчас будет то, чего вы все так ждали!» Люди вокруг побежали к примыкающей улице — и вскоре, пробившись в первый ряд, я увидел приближающиеся колонны пленных. Солдаты шли медленно, сложив руки за спину. Их окружала охрана: женщины со штыками, мужчины с овчарками и несколько рядов бойцов с автоматами. Среди охранниц особенно выделялась одна — блондинка с гордо задранным подбородком и картинно суровым лицом.
Меня пустили внутрь оцепления, выставленного вдоль тротуаров. Я осознал, что перед моими глазами совершают военное преступление — и не в горячке боя, а хладнокровно, под камеры. Можно ли снять пленных так, чтобы не подыграть их мучителям?
Колонна подошла ближе, толпа начала бешено скандировать: «Фашисты!», а я наконец-то разглядел пленных в первых рядах. По центру шел высокий худой мужчина в камуфляжном комбинезоне — в отличие от остальных, он не опускал голову и упрямо смотрел вперед. Под глазами у него были огромные синяки. Я понял, что должен снимать то, что вижу, — преступления надо документировать. А еще меня осенило: после хаоса боев родные не знают о судьбе своих сыновей и мужей, и я могу снимать не только и не столько репортаж, сколько лица пленных, чтобы их смогли опознать украинские волонтеры.
Сначала я шел рядом с головой колонны, потом остановился и пропустил несколько рядов вперед, чтобы сфотографировать и тех, кого вели дальше. Просвет между толпой и бойцами сжался: смотревшие «парад» с обочин подошли ближе, вплотную к оцеплению. В украинских солдат полетели бутылки, какой-то старик метнул яйцо и не попал, полная женщина в леопардовой блузке подскочила к беззащитным украинцам и бросила в них пакет с мукой. Конвоиры пытались помешать нападающим, но тех в толпе было слишком много. Некоторые пленные вскоре были покрыты белым порошком с ног до головы, но все они продолжали медленно идти вперед, смотря в землю. Падающие вокруг пластиковые бутылки стучали об асфальт.
За спинами украинских солдат виднелись поливальные машины: сепаратисты намекали на марш пленных немцев 1944 года, но тогда москвичи встретили пленных — буквально нацистов — милосердием, а не жестокостью. Я задыхался от бега, жары и невозможности вместить в себя происходящее. Шествие свернуло за угол, и я сумел еще раз просочиться между конвоирами, чтобы снять портреты пленных прямо перед тем, как их увезли.
Мне ужасно хотелось забыться или хотя бы перестать трястись всем телом, но я помчался в номер и стал раз за разом пересматривать снимки, отбирая фотографии. Репортаж на сайте «Новой» посмотрели сто тысяч раз за сутки. Волонтеры опознали по моим фотографиям восемнадцать солдат: их родные узнали судьбу пленных, а сами бойцы попали в списки на обмен. Среди них был и высокий мужчина из первого ряда — подполковник Владимир Сахневич, заведующий тылом в своей бригаде, взятый в плен при попытке эвакуировать раненых.
К вечеру кремлевские пропагандисты нарисовали фотожабу: к снятым мной фигурам пленных прилепили головы Навального, Макаревича, Быкова. Во втором ряду среди «предателей» стоял и я.
Вечером в Донецке начинался комендантский час, да и снимать в темноте было страшно и сложно — поэтому вся работа приходилась на светлое время суток. Как только куда-то прилетал снаряд, журналисты по звуку и сообщениям в сети определяли район «прилета» и мчались туда. Я выскакивал в бронике на ресепшен, просил вызвать такси и искал себе напарников среди собравшихся рядом знакомых журналистов.
Эти поездки были странным перебором горящих зданий и раненых людей. Хлебозавод, тонущий в столбах белого дыма; иссеченный осколками грузный мужчина, с изумленным видом сидящий у забора своего дома; краеведческий музей, где от взрыва потолок упал на бронзовую статую шахтера. Я чувствовал, что каждый раз выезжаю невпопад: вроде и вижу страшное, но другие журналисты лучше угадывают, куда ехать, и снимают более сильные сцены.
Впрочем, по-настоящему жутко делалось ночами, когда работать было невозможно. Я часами сидел в номере, слушая звуки выстрелов за окном и пытаясь угадывать тип снарядов и направление их полета. Иногда здание гостиницы даже слегка вздрагивало из-за взрывной волны. Когда прислушиваться к шуму с улицы становилось невыносимо, я заглушал его все той же песней Billy Talent.
I heard the soldiers say, “Don’t let them get away”
But I could not escape their bullets and grenades
A casualty of war, a victim of mistake
Another widow has been made
Мне было ужасно одиноко, и я старался при первой возможности присоединяться к компаниям журналистов в кафе гостиницы. За одним столом тут могли оказаться французы, китайцы, израильтяне, украинцы, американцы и россияне. Душой компании был Маурисио Лима, бразилец, снимающий для The New York Times. Каждый день он приносил новые байки: как их безопасник замирал, остановив машину, и вслушивался в шорох и свист снарядов; как сепаратисты на блокпосте бросились дразнить его из-за цвета кожи, а потом узнали, что он из Бразилии, и стали соболезновать из-за разгрома их футбольной сборной.
Я завидовал его лихой уверенности, но ему еще и везло натыкаться на самые жуткие и важные истории. Так, в один из дней Лима с командой увидел в городе привязанную к фонарному столбу женщину: сепаратисты обвиняли ее в сочувствии Украине. Бойцы тормозили проезжающие машины, приглашая водителей плевать ей в лицо, и на глазах корреспондентов целились в нее, имитируя расстрел.
Решив сменить тактику, я поехал на окраину города — там в бомбоубежище под химическим заводом уже долгое время жили люди. Они легко пустили меня поснимать.
На грифельной доске была аккуратно выведена молитва «Отче наш», а на стенах висела довольно противоречивая смесь из советских агиток и инструкций: сверху — красивые плакаты с разной стреляющей бронетехникой, снизу — объяснения, как надевать противогаз и что делать при воздушной тревоге. Дело было днем, и почти все ушли на улицу — только женщина в ярком платье обнимала крошечную и очень испуганную собаку, а мальчик лет семи жался к стенке, глядя на меня из-за угла. Жители подвала явно стеснялись своего быта, и я, сделав несколько кадров, решил не злоупотреблять разрешением.
Довольный съемкой, я вернулся в гостиницу — и тут за окном раздался взрыв. Через мгновение я был на ресепшене, а через несколько минут уже смотрел из такси на огромный столб черного дыма: горел районный дом культуры. Вокруг собрались жители окрестных домов, и мое внимание привлекла плачущая женщина в синем фартуке. Ее лицо будто застыло в глубоком испуге, и я некоторое время колебался, стоит ли ее снимать. Каждый щелчок камеры казался мне страшным вторжением.
Рядом, посреди улицы, стояла сожженная машина — она еще дымилась. Спасатели обсуждали, что осколок перебил троллейбусные провода над дорогой и машина загорелась мгновенно. Люди внутри, видимо, погибли от удара током, когда пытались открыть двери. В салоне виднелись сгоревшие до костей тела. То, что когда-то было пассажиром на заднем сиденье, теперь вывалилось в открытую спасателями дверь, будто в последней попытке сбежать от огня. Я обошел машину по кругу, снимая.
Внутри снова пульсировало желание уберечь от таких сцен людей, которые этого не видят, и я решил не публиковать фотографии. Тут рядом заорали: «Стреляют!» Вдали что-то громыхнуло, и я вместе со всеми, кто был рядом, побежал в ближайший подвал.
Бронежилет, плотно сжимавший тело, давал приятное чувство защищенности — и одновременно стыда. Вокруг меня в убежище были люди, которые без всяких средств защиты жили в Донецке. Я торопливо снял каску и зацепил застежкой за лямку рюкзака.
Это убежище сильно отличалось от того, что я снимал утром: здесь явно не жили постоянно. Почти все пространство занимал длинный лакированный стол, будто предназначенный для срочного совещания партийных шишек во время артобстрела. Ребенок вжимался в мамино плечо, лампы еле светили. На стене висела запутанная советская схема управления районным военкоматом. Всего по тревоге спустилось человек тридцать — напуганные родители и возбужденные дети.
Я хотел воспользоваться возможностью с кем-нибудь из них поговорить, но вдруг в бомбоубежище раздался оглушительный треск! Было очень страшно: что это за звук? Неужели попали куда-то рядом? Вокруг испуганно озирались люди, и тут я ощутил неожиданную легкость на спине: это была моя каска — она отстегнулась от рюкзака и упала на пол.
Наверно, мне никогда в жизни не было так стыдно: я умудрился самым нелепым образом до чертиков испугать и так паникующих людей. Подняв каску, я залез на стол и долго-долго извинялся. В конце концов люди вокруг милосердно захихикали над моими объяснениями. Я чувствовал, что не могу оставаться с ними, будто не заслужил взорванную мной тишину подвала. Стыд гнал меня наружу, несмотря на страх обстрела.
Я вышел на улицу и, к счастью, благополучно нашел машину, чтобы уехать.
На митинге перед «парадом пленных» в Донецке лидеры сепаратистов объявили о скором контрнаступлении по всему фронту. Тогда это казалось пустой бравадой — но вскоре пророссийские силы и вправду завоевали несколько важных городов. Районы, где украинские войска вырвались вперед, неожиданно оказались не слегка выступающими линиями фронта, а котлами — позициями, окруженными со всех сторон.
Сотни украинских солдат были отрезаны от остальных войск в городе Иловайске, а граница с Россией оказалась под контролем сепаратистов от Луганска и до Азовского моря. Вскоре стало ясно, что в контрнаступлении участвуют российские солдаты: несколько из них попали в плен, а в Псковской области журналисты сумели снять похороны и могилы десантников, погибших в эти дни.
Фронт быстро отдалялся от Донецка. В городе снимать мне было больше нечего, а сепаратисты стали требовать отдельную аккредитацию для работы на передовой — и отказались мне ее выдавать. Через день начались переговоры о перемирии, и я решил ехать в Москву. Мне снова нужно было пересечь линию фронта, чтобы улететь из Днепропетровска, — но украинские солдаты сняли меня с автобуса на первом же блокпосту и сказали ждать приезда спецслужб.
У меня оставался последний козырь — три экземпляра «Новой газеты» с интервью Александра Бородая, московского политтехнолога, неожиданно ставшего главой ДНР. Раньше я показывал газеты сепаратистам, мол, вот, у нас вышло четыре полосы с прямой речью вашего лидера, а теперь стал прицельно тыкать в те места, где Бородай обещал набить Муратову морду.
После этого бойцы расслабились, и какое-то время мы просто трепались о том, как надоела война. Осмелев, я начал оглядываться по сторонам и попросил дать мне поснимать — мол, чего время терять. Солдаты помялись и ответили: позиции не снимай, а вот Машу можно!
Никаких женщин вокруг не было, и я удивленно посмотрел на солдат, а те ткнули в гусыню, по-хозяйски разгуливающую вдоль окопов. На вытоптанном поле валялись брезентовые сумки, шлепки, утварь, разломанные пластиковые стулья, оружие, сапоги и каски. На покосившемся дорожном знаке висела маскировочная сетка. В кадр влезло все — и Маша, и солдатский быт вокруг, и силуэты позади. Гусыня, рассказали солдаты, прибилась к ним из соседней деревни, сожженной за время боев.
Когда я закончил снимать, один из бойцов подозвал меня к дороге и начал с калашниковым на плече останавливать проезжающие машины. Солдаты решили отпустить меня, не дожидаясь приезда спецслужб, и теперь ловили мне попутку. Торчащий ствол ужасно напугал взявшего меня водителя — и потом, уже в дороге, я долго уговаривал его не бояться, взять деньги и высадить меня в первом удобном для него городе.
Таксист, к которому я пересел, на въезде в Днепропетровск внезапно стал бешено озираться — оказалось, что он никогда не выезжал за пределы родного района. К тому моменту я привык несколько раз в месяц ездить в командировки за границу. Между украинскими поездками я снимал выборы в Турции и готовился к референдуму о независимости Шотландии.
Mashable охотно брали все мои съемки, в «Новой газете» подняли зарплату и отправляли меня, куда я хотел. Меня начали узнавать на улицах в Москве, а однажды кассир сделал скидку на печать фотографий и пожелал снимать больше позитивного. Я понимал, что нащупал успех, — но сильнее всего гордился тем, что за неполный год в Украине сумел увидеть все фазы по-настоящему исторического перелома. Постепенно я пришел к мысли, что хочу собрать снятое в большой фотоальбом.
Я представлял себе книгу, которую читают и в Москве, и в Киеве. Россияне увидят в ней, что на Майдане и в украинской армии были живые, нормальные люди, а не выдуманные фашисты; украинцы увидят, что на Донбассе и в Крыму были не только российские боевики и солдаты, но и местные жители, поверившие пропаганде и испугавшиеся. Одновременно я думал и про репрессивные законы: эмиграция казалась все ближе, а книга стала бы прекрасным портфолио — и, вполне может быть, итогом моего последнего столь глубокого погружения в какую-то тему.
Выпустить такой альбом в России в 2014 году было просто невозможно. Все мои знакомые журналисты при попытках издать книги сталкивались с цензурой: кому-то навязывали более спокойную обложку, кого-то просили изменить название, кому-то пришлось заменить самые острые куски белыми страницами. Я написал в несколько издательств, но везде отшатнулись, услышав тему.
В конце концов я придумал простое решение, три буквы из панк-песен: DIY. Сделай это сам. Идея издать книгу самостоятельно казалась мне волшебно лихой, но я совершенно не понимал, с какой стороны подступиться к процессу. Отгадку неожиданно подсказал человек, пытавшийся меня отговорить. Иван Колпаков в те месяцы готовил к публикации книгу воспоминаний своих бывших коллег по «Ленте», а я выпрашивал у него рукопись и заодно рассказал про свою задумку.
«DIY плох всем, — писал мне Ваня. — Это значит, что тебя не взяли в издательство. То есть нет знака качества. Это позорно».
Пытаясь переубедить меня и напугать сложностями, Колпаков перечислил все стадии процесса — и теперь у меня наконец-то был перед глазами план действий. Я начал с команды: из эффектного журнала New Times, для которого я иногда снимал, как раз уволились дизайнер Ваня Степаненко и фоторедактор Оля Осипова. Они согласились помочь — и теперь я ночами раз за разом перебирал свой архив, чтобы они могли приступить к работе.
Украинские войска потерпели под Иловайском страшное поражение, потеряв сотни бойцов погибшими, ранеными и попавшими в плен. Через несколько дней Порошенко был вынужден подписать Минские соглашения: немедленное прекращение огня, «временный порядок местного самоуправления» в Донецкой и Луганской «республиках», амнистия для их солдат.
Британцы так затянули с визой, что вместо Шотландии я поехал в Днепропетровск — город, который за время войны стал неформальным центром сопротивления сепаратистам. Местные олигархи создали свой добровольческий батальон и поддерживали еще несколько соседних; именно эти батальоны удержали линию фронта в первые месяцы войны. Теперь в Днепропетровск непрерывным потоком ехали гробы и скорые.
Ходили слухи, что после прекращения огня произойдет обмен пленными, и я надеялся снять об этом отдельную историю. Я представлял, как зацеплюсь за кого-то из возвращенных украинских солдат и проеду с ним весь путь до дома. О чем он будет думать? Как будут реагировать люди вокруг? Что скажут родные и соседи?
Впрочем, обмен продолжали откладывать: бои не прекращались. Только приехав, я попал на похороны трех бойцов, убитых на девятый день «перемирия». Слоняясь по городу без всякого плана, я неожиданно нащупал мощную историю — про тыловой мегаполис, который вечно ждет беды и пытается бодриться. Огромный недостроенный отель на берегу Днепра украсили гербом Украины; пирамиду на набережной увенчали гильотиной со словом «люстрация»; на рынке повсюду продавалась камуфляжная форма.
Доска объявлений в одном из скверов показывала путь, который прошла Украина. Сначала стенд отдали под рисунок памяти погибших на Майдане — фигурка с деревянным щитом и флагом тонула в огне из покрышек. Теперь же прямо поверх картинки вешали портреты: погиб под Иловайском, в Карловке, 29 августа, 31 августа, в Иловайске, в селе Пески, в Иловайске, 29 августа, 29 августа, 31 августа.
Полные списки висели на входе в областную администрацию. Десятки листов бумаги мелким шрифтом: пропали без вести, освобождены, погибли. Рядом с именем одного из объявленных убитым было от руки приписано: «Я живой».
Внимательнее всего я читал списки пленных. Сепаратисты теперь вместо подвалов использовали пыточные тюрьмы и задерживали за любое неповиновение. В списке рядом с каждым гражданским указывали профессию — журналист, священник, художник, судмедэксперт, директор интерната престарелых.
В те же дни в Днепропетровск приехал Крис Миллер, улыбчивый американец, который уже много лет жил в Украине. Раньше он работал учителем английского в миссии Корпуса мира на Донбассе, а к началу Майдана устроился корреспондентом в киевскую англоязычную газету. С января он писал для Mashable — и теперь его наконец-то взяли в штат, пообещав свободу в выборе тем и зарплату, на которую можно было жить в Нью-Йорке. Я начал надеяться, что мой фриланс для американского издания закончится так же.
Однажды мы вместе отправились в госпиталь, где лечили раненных под Иловайском. Многие из них потеряли ноги или руки, но нас пустили в отделение к получившим осколочные ранения. Почти каждого спасли считаные миллиметры: металл застревал в ключицах и челюстях, совсем рядом с артериями и венами.
Мы с Крисом зацепились языками с небольшой компанией, собравшейся в одной из палат. Все трое были бойцами батальона «Донбасс», двое представились позывными. На кровати, прижимая к груди ноги, сидел Эдуардо с седым чубом-ирокезом — он пустыми глазами смотрел в окно, перечисляя позывные погибших товарищей. Рядом молча сидела его жена, вся в черном; иногда она нежно, будто пытаясь не навязываться, касалась его ноги. Пуля пробила руку Эдуардо насквозь, на излете выбив несколько зубов и разбив челюсть.
Больше всего говорил Фагот, командир противотанкового взвода. На его плече красовался шеврон с мультяшным пиратом, а зеленые глаза в точности повторяли цвет камуфляжа. Он был одним из старших офицеров, попавших в окружение.
Тем, кто оказался в Иловайском котле, предоставили коридор для выхода, но стоило им начать движение, как дорогу обстреляли «Градами». Фагот рассказал, что его с бойцами окружили российские солдаты: под слово офицера они обещали, что не передадут их сепаратистам и быстро вернут домой. Поначалу к нему относились хорошо, ведь он когда-то был офицером советской армии, — но через несколько дней отправили в Донецк. Сепаратисты жестоко избивали его в подвалах и вернули домой только из-за осложнения после ранения. Фагот плакал, рассказывая про товарища, убитого ракетами «Градов»: в Киеве у того остались трое детей.
Еще заходя, мы представились: Крис из Америки и Киева, Евгений, фотограф из российской независимой газеты. Почему-то Эдуардо и Фагот не смотрели на меня с осуждением, а мне хотелось провалиться сквозь землю. Я впервые оказался лицом к лицу с людьми, напрямую пострадавшими от вероломной атаки армии моей страны.
Третий боец, Александр, хотел покурить, и мы вышли на улицу. Он снял повязку, показывая швы на горле: осколок чудом не убил его, застряв в кадыке. Я таращился на рану, как оглушенный, — не из-за ее вида. Фагот посмотрел на меня и спросил, что случилось.
— Я же из России. Мне стыдно.
Он положил руку мне на плечо, приобнял и сказал что-то успокаивающее.
«Врозь».
Я засыпал дома, когда в голове вдруг зажглось это слово, идеальное название для моей книги про революцию и войну в Украине. Я шел до конца по пути DIY, собирая деньги на издание с помощью краудфандинга. Это был прыжок в неизвестность внутри прыжка в неизвестность: мне предстояло объяснить читателям, что за книгу я готовлю, чтобы они заказали ее, даже не полистав.
Альбом занимал все мое время. С Ваней и Олей мы раскидывали на полу ковер из снимков, потом я садился обзванивать московские типографии, а позже бросался спорить с менеджеркой «Планеты», краудфандинговой платформы, — там хотели, чтобы я не называл события в Украине революцией и войной.
Обложкой стал кадр с Грушевского, который я нашел в архиве при работе над книгой: горящая баррикада, а спиной к ней — воздевший руки человек. Я забраковал эту фотографию при отборе в январе из-за ошибки с экспозицией — она была слишком темной. Каким-то чудом кадр сохранился на диске, но теперь я никак не мог вспомнить, что происходило вокруг и почему этот человек так стоял. Получилась немного мистическая история — то, что надо.
Название оказалось финальным кусочком пазла. «Врозь» стала книгой о том, как нежелание увидеть в оппоненте человека порождает насилие, которое дальше воспроизводится и воспроизводится. От первых студентов, избитых беркутовцами на Майдане, до Фагота — всего лишь несколько витков.
В те же дни я снимал в Москве «Марш мира», редкую согласованную акцию противников войны. Десятки тысяч человек несли по бульварам флаги России и Украины, а вокруг, за полицейскими ограждениями, бесновались сотни сторонников сепаратистов. Я шел по холмистой улице и думал: какими они видят друг друга? Либералы, коммунисты и националисты, выступающие за мир, — что они думают про тех, кто с самодовольной убежденностью показывает им из-за забора фотографии сожженных тел в одесском Доме профсоюзов? А их оппоненты? Они же видят, как внутри забора два с половиной часа идут несогласные, хотя пропаганда целый год говорила, что вся страна поддерживает войну?
Прямо перед стартом краудфандинговой кампании я испугался и снизил цель сбора на четверть. Сразу стало ясно, что я ошибся: счетчик не успевал замереть на месте, перематываясь выше и выше после каждой новой покупки. Я придумал с каждым проданным альбомом включать Special K группы Placebo (Пара-пам-пам-па-ра-рам! Пара-пам-пам-па-ра-рам!), но иногда даже не успевал дослушать песню перед новой покупкой. А главное, идея сработала и в России, и в Украине — даже заказов было примерно поровну.
Теперь я наконец-то смог переключиться на другое большое дело — свадьбу с Наташей. Все эти безумные месяцы она была рядом — пусть не в поездках, но в постоянно открытом чате фейсбука. Мы договорились, что я буду писать обо всех деталях, и «УХ НУ И ЖАХНУЛО ЗА ОКНОМ» перемежалось с «проехал блокпост» и «слушай, такой разворот в книгу придумал!». Наташа чувствовала, что для меня важно быть в самом центре событий — она называла это «гребнем волны», — и поддерживала каждый шаг. Альпинисту лучше сорваться со скалы в двадцать восемь, говорила она, чем, лишенному гор, уныло бухать в пятьдесят на офисной работе.
27 сентября мы поженились — играли с друзьями в обручальный настольный хоккей, закатывали глаза, слушая торжественную речь тетечки в ЗАГСе, и целовались. Даже мрачная песня Billy Talent, c которой я провел те месяцы, заканчивается словами о любви:
Dead silence, no time to be afraid
My love, I will see you again
