Глава 16. Распятый мальчик

Киев — Славянск — Краматорск, июнь — июль 2014

Под ярким летним солнцем на майдане стояли семь священников. Их пригласили на так и не убранную с главной киевской площади сцену, чтобы они благословили военных «идти до конца». Один из них, с длинной бородой и в парадном облачении, с искаженным от ярости лицом кричал в микрофон:

— Кровь наших детей на всех, кто равнодушно смотрит на войну! Мы требуем от всех православных церквей остановить молитвенное общение с Московским патриархатом! Его надо изолировать! Мы обращаемся к нашим силовым структурам — проведите детальное расследование антиукраинской деятельности этой структуры!

В конце июня грузовой самолет ВСУ был сбит под Луганском — погибли сорок девять бойцов. Тем же вечером в Киеве напали на посольство России. Толпа переворачивала припаркованные рядом машины, здание закидали краской и булыжниками, кто-то даже перелез через забор и сорвал флаг.

Многие в Украине чувствовали бессилие, потому что Россия выстроила подлый замкнутый круг, затягивая соседнее государство в войну. Сепаратистам передавали вооружение, которое позволяло наносить все более чувствительные удары; украинской армии не всегда удавалось отвечать аккуратно; каждое случайное попадание по мирным жителям кремлевская пропаганда раздувала до преднамеренного военного преступления; российские военкоматы помогали вербовать добровольцев, едущих в ДНР, а армия снабжала их оружием. Пытаясь разорвать эту цепочку, Порошенко объявил одностороннее недельное перемирие, добавив, что сепаратисты за это время должны «сложить оружие, а те, кто этого не сделает, будут уничтожены».

Я решил воспользоваться паузой, чтобы поснимать подготовку добровольческих батальонов на полигоне под Киевом. К тому моменту ультраправый «Азов», олигархический «Днепр» и составленный из местных добровольцев «Донбасс» были самой заметной частью украинских сил. Нередко именно они отвоевывали целые города, но одновременно каждый из отрядов успел оскандалиться из-за корявых операций, приводивших к потерям в своих рядах или к гибели мирных жителей. К тому же батальоны были такими разными, что идеально отражали установившуюся на фронте анархистскую чересполосицу, когда по обе стороны независимые друг от друга отряды держали куски земли и блокпосты на них.

Целую неделю меня мурыжили обещаниями вот-вот разрешить съемку, но так и не пустили на учения. Зато на майдане — там все еще стояли палатки и жило несколько десятков активистов — я попал на митинг бойцов «Донбасса», требовавших остановить перемирие и начать называть войну войной, а не антитеррористической операцией. На остове новогодней елки, по-прежнему стоящем посреди площади, до сих пор висел плакат «Любим русских, презираем Путина».

 

Тем летом трансформацию России ярче всего отражала рок-музыка. Андрея Макаревича травили в государственных медиа за участие в московском «Марше мира» и концерт перед беженцами в Украине. Юрий Шевчук давал осторожные интервью и потом запрещал их публиковать. Анонс главного российского рок-фестиваля «Нашествие» звучал в 2014 году так: «Вежливые люди на главном приключении лета!»

Прямо напротив сцены на фестивале устроили площадку с бронетехникой российской армии. Она вызвала такой ажиотаж среди любителей русского рока, что желающие вскарабкаться на машины выстраивались в очереди. Коротая время, девушка в еле заметных стрингах обнималась с солдатами, другая прямо тут, в палатке, записывалась служить по контракту — она надеялась попасть в военный оркестр. Пока одни сидели на стволах гаубиц, балансируя в позе орла и лучась счастьем, другие толпились у ларька, где продавались футболки с надписью «Вежливые люди» и портретом Путина.

Чуть позже со сцены анонсировали приземление десантников на площадку посреди толпы:

— Кто не любит воздушно-десантные войска, тот не любит рок и Россию!

Солдат быстро обступили, и мужчина с надписью «СССР! Крым наш!» на огромном пивном животе бросился их обнимать. Фестиваль открывал военный оркестр, а на следующий день похмельная публика проснулась от рева истребителей: шли показательные полеты с имитацией воздушного боя. В рощице неподалеку десантники учили любителей рока выживанию в лесу.

В толпе наверняка были и несогласные с войной. Но когда Наташа нашла компанию в футболках «Хуй войне», те презрительно сказали, что они патриоты, а не оппозиция, танки — это классно, «возбуждают патриотизм», и они «за мир не где-то конкретно, а вообще». Закончили они свою речь, перепутав «пацифизм» с «перфекционизмом».

Зато многие музыканты, мои друзья или совершенно незнакомые, выходили на сцену с антивоенными посланиями. Louna цитировали «Перемен!» Цоя, Сергей Михалок на фоне экрана с горящими покрышками пел про баррикады и воинов света, Макаревич вышел в майке с огромным пацификом, Гребенщиков просил заниматься любовью, а не войной.

Пьяная толпа не понимала, о чем ей пытаются сказать. Когда Lumen запели про ракеты и чертову кнопку, их запускающую, мужчина рядом со мной, подпевая, поднял повыше флаг ВДВ. Шевчук сделал паузу после строк «И боимся все мы, что дойдем до войны» — зал зашумел, а потом скандирование «Нет войне!» переросло в «Рос-си-я!».

 

Несмотря на тяжелые потери, к перемирию украинские войска сумели приблизиться вплотную к Славянску и Краматорску, довольно крупным соседним городам на перекрестке важных донбасских трасс. Бои становились все более жестокими, мирные жители страдали под обстрелами и все чаще требовали, чтобы сепаратисты перестали ими прикрываться.

За три месяца боев были убиты несколько десятков мирных жителей, и каждую неделю во время работы погибали корреспонденты. Итальянец Андреа Роккелли и россиянин Андрей Миронов попали под Славянском под минометный обстрел. Игорь Корнелюк и Антон Волошин из ВГТРК погибли от гаубичных выстрелов украинских войск под Луганском. Оператор Первого канала Анатолий Клян был убит под Донецком после провокации: сепаратисты пообещали ему с коллегами, что они смогут снять мирный выход украинских солдат с базы, а те при виде подъезжающих автобусов начали стрелять. Российская пропаганда сразу обвинила ВСУ в намеренной атаке на журналистов.

Слова бойцов-сепаратистов передавались в государственных СМИ без всяких оговорок — например, последний репортаж Корнелюка вышел под заголовком «Украинские каратели убивают детей». Российские телевизионщики намеренно освещали войну так, чтобы их доверчивые зрители мчались записываться добровольцами. Пропагандисты были напрямую виноваты в войне, но использовали лишь камеры, как и я. Мог ли я называть их коллегами? А если нет, как обозначить разницу? И если признать пропагандистов участниками войны, то не начнут ли солдаты стрелять по любым людям с камерами, в том числе по мне?

К июлю в Славянске уже третий месяц сидела целая тусовка российских корреспондентов. Работать на украинской стороне они не могли, возвращаться в Москву отказывались и на глазах превращались в оголтелых пропагандистов. Одним из них был фотограф Андрей Стенин. Раньше мы спокойно общались, а теперь он выбрал меня мишенью для обидных шуток про трусость и нежелание снимать в окопах с сепаратистами.

Я боялся, что травля лишит меня возможности работать, как раньше, на обеих сторонах — и это сделает мои репортажи необъективными.

Лента твиттера прогрузилась, когда я стоял между гаубицами на поле «Нашествия». БЭЭЭЭЭМ!

Под утро разведка докладывает о том, что Гиркин и значительная часть боевиков бежали из Славянска, посеяв смятение среди немногочисленных оставшихся. Катятся к Горловке

Неужели война заканчивается? Что это вообще значит? Надо срочно туда ехать, да?

Стрелков со своими людьми отошел в Донецк — говорили, что он планировал снести девятиэтажки на окраине города, чтобы упростить оборону. Я согласовал с Муратовым командировку в Славянск и бросился собирать снаряжение. Главный редактор уже несколько недель обещал достать для меня западные армейские турникеты — при ранении они помогли бы остановить кровь, — но ничего не сделал, и мне пришлось покупать в аптеке полубессмысленный резиновый жгут.

Муратов вообще безалаберно прожектерствовал вместо помощи с обеспечением. Я долго выпрашивал нормальный бронежилет, и он обещал дать денег, если я договорюсь о покупке с каким-то корреспондентом из британской газеты, которую приобрел владелец «Новой». Англичанин вообще не понимал, чего я от него хочу, и неделями переносил разговор.

Теперь, прямо перед поездкой на линию фронта, мне все же вручили новый бронежилет российского производства. Специальные пластины в нем прикрывали пах и шею, но я смотрел на него в ужасе: броник, с которым мне предстояло наутро ехать в расположение украинской армии, был покрыт пиксельным камуфляжем, как у российских солдат.

Резиновые жгуты так и остались в моей аптечке. Курсы первой помощи никто в редакции не предложил. Бронежилет покрасили черной краской из баллончика.

 

Командировка сразу пошла не по плану. В Харькове пограничники долго не выпускали меня из поезда, презрительно допрашивая:

— А покажите свои фотографии. А это рабочие Донбасса, да? А зачем вы их снимали?

Наконец они снисходительно махнули: «Ну, иди», но я не очень понимал куда. Каныгин, уезжая с Донбасса, забыл занять мне гостиницу, а электричества и связи в Славянске и Краматорске не было. Найденный у вокзала водитель согласился довезти меня только до границы Харьковской области.

Мы ехали по невероятно красивой дороге, но я не отрывался от навигатора, пытаясь понять, где лучше вылезти, чтобы искать новое такси. С высоких холмов было видно далеко вперед, и поля на горизонте синели под утренним солнцем. Слева замаячила стоящая вверх ногами усеченная пирамида, мемориал к сорокалетию Победы. Мы приехали на вершину горы Кременец, самой высокой точки на востоке Харьковской области. Рядом находился город Изюм, тыловая база украинских сил на Донбассе. Справа показались припаркованные фуры с сине-желтыми флагами на древках, а за ними — аляповатое кафе с башенкой, и я отпустил заметно нервничающего водителя.

Из окна кафе открывался вид на лежащий в долине городок. Я чуть успокоился и развесил уши. За соседним столом обсуждали поездку в Славянск, гуманитарную помощь и почему-то Житомир, город на северо-западе Украины, откуда родом мой папа. Я решил, что это достаточный повод для начала разговора, и уже через минуту выяснилось, что один из моих соседей — целый глава администрации Житомирской области! Он решил меня проверить: спросил, на какой улице рос папа и в какой школе учился (я благополучно прошел тест после короткой переписки с родителями).

Глава области — он получил должность после победы революции — ехал проведать армейскую бригаду из своего региона, которая теперь стояла под Славянском, и заодно вез несколько фур гуманитарки жителям города. Мы договорились, что житомирцы меня подвезут, и я решил осмотреться, пока оставалось время до выезда.

Вокруг был тыл настоящей войны. По дороге проехал БТР с флагом Украины на длинной удочке. Стоящие на парковке солдаты сжимали в руках по калашникову. У многих на предплечьях были повязки из желтого скотча, опознавательного знака украинских сил, — а еще среди них были бойцы из той части «Беркута», которая после Майдана перешла на сторону новой власти.

Вскоре я сидел между двумя солдатами в автомобиле житомирского главы, и мы в сопровождении машин с мигалками неслись в сторону Славянска. Пару раз из леса вдоль дороги доносились выстрелы.

 

Я попросил высадить меня на центральной площади и в суете оставил сумку с вещами в машине житомирца. Мы договорились созвониться ближе к вечеру, когда я придумаю, где буду ночевать.

По газонам на площади змеились провода: солдаты принесли генераторы, и от них вились длинные, разветвляющиеся цепи переходников, воткнутых друг в друга, — люди заряжали телефоны. По улицам ездили колонны бронетехники. Затихший после трехмесячных боев город спокойно принял украинскую армию: я не видел восторга, но и тихого ворчания не было. Многоэтажки смотрели паутиной треснувших стекол, пленкой, натянутой на дыры, или крестами скотча, наклеенными в надежде защитить уцелевшие окна.

Сепаратисты превратили в укрепрайон весь Славянск, и теперь самые обычные улицы тихого города были рассечены брошенными окопами и блокпостами. Мешки с песком закрывали вход в кафе «Иллюзия» и магазин бытовой техники «Красная шапочка», рядом виднелись позиции пулеметчиков. Под ногами звенели стреляные гильзы.

Оставленный Стрелковым штаб в старом особняке какого-то купца оказался открыт. В подвале были распахнуты двери импровизированной тюрьмы: стены потрескались и потемнели от сырости, узкий луч света падал на скомканный матрас. Через несколько дней американские коллеги нашли в куче бумаг документ: местного мужика судили «военно-полевым трибуналом» по закону СССР от 1941 года. «Приговор приведен в исполнение» — и подпись Стрелкова. Убитый, Алексей Пичко, украл штаны в брошенном доме. Его тело так и не нашли.

 

На главной площади раздавали еду и воду из нескольких машин. Люди получали кому что достанется: одним — макароны, другим — соленые помидоры, третьим — сало в банках. Горожане нервно реагировали на мою камеру, кто-то даже проворчал: «Пытаетесь нас перед Путиным плохо выставить!»

Я же сходил с ума от жары и жажды. Все магазины были закрыты, а брать гуманитарную помощь мне было неловко. Выяснилось, что переночевать я смогу только в Краматорске, и доехать туда надо было засветло. Мобильная сеть работала с перебоями — я не мог дозвониться до житомирского главы, увезшего мои вещи.

К вечеру мы с ним все же связались, и он сквозь помехи сказал ехать к санаторию на окраине города. Я высадился у запертых ворот. Вокруг было дикое поле. Наматывая круги у входа, я прикидывал, что мне делать дальше без вещей, где ночевать и как заряжать камеру. Каждые несколько минут я набирал номер житомирца, но ничего не мог разобрать сквозь странный грохот.

Вдруг похожий шум раздался с соседней дороги. Через минуту вдали показалась пара БТРов — на броне, сверху, сидели житомирские бойцы и глава их области. Первая машина остановилась прямо передо мной. Распахнулся боковой люк, и невидимые мне солдаты высунули наружу мою сумку. Я успел лишь подумать об удивительном совпадении: размер чемодана почти идеально совпадал с размером отверстия в бронемашине.

В попутке до Краматорска мне отдали лишнюю пятилитровую баклажку ледяной воды. День, когда все пошло не так, был доверху наполнен везением.

 

Краматорск пострадал меньше Славянска: его почти не затронули обстрелы, а уличные бои вспыхивали лишь несколько раз. Теперь город возвращался к обычной жизни. Следы войны — перевернутая сожженная машина, воронки от снарядов, сгоревшая бронетехника, бетонная баррикада — постепенно исчезали. Везде заделывали пробоины или выкидывали поломанные вещи, а по улицам сновали люди с кирпичами и ведрами цемента.

Солдаты тоже старались поддерживать это спокойствие. Пьянчужку, который пристал к полицейским с речью о том, что управлять городом должна Россия, прогнали подчеркнуто вежливо — как и подвыпившего мужчину, который через час там же стал проситься в украинскую армию.

Стоило мне ответить кому-то в очереди за водой, что я журналист из России, как меня начали гнать: «Ваши про нас уже наснимали». Вечером ко мне в гостиницу даже пришла с обыском пара вооруженных солдат.

Впрочем, моей главной проблемой стало отсутствие еды. В городе дали свет, но у меня в гостиничном номере не было даже чайника. Все кафе были закрыты. В первом найденном продуктовом магазине продавалась только замороженная еда вроде пельменей, но мне было негде ее готовить. В центре оставался еще один магазин — открытый! — и в нем нашлись пара йогуртов и колбаса. На обратном пути в гостиницу я обнаружил в сумке для объективов шесть завалившихся вглубь эмэндэмсинок.

Так продолжалось несколько дней. Я изнывал на жаре и не мог думать ни о чем, кроме еды. Я присылал Наташе рецепты того, что хочу поесть, вернувшись, — а в номере глотал недоразмороженные крабовые палочки, найденные в магазине.

А на четвертый день недалеко от гостиницы открылась пиццерия.

 

Целую неделю я шатался один по городам, из которых только-только ушла война. Ее следы были везде: на асфальте, разбитом бронетехникой, на земле, разорванной снарядами, на обугленных стенах домов, отражающихся в осколках стекла.

По этим следам легко было восстановить события. Вот отпечатки гусениц в застывшей грязи у многоэтажки на холме — это сепаратисты пригоняли самоходный миномет и стреляли в сторону украинских позиций на Карачуне. Вот место за домом, где потом прятали это миномет. А вот дыры с обеих сторон здания, оставленные снарядами — там украинскими, а тут стрелковскими.

Несколько зданий в городе пострадали сильнее прочих: там обрушились целые подъезды, и бетонные плиты перекрытий висели на остатках арматуры. Вокруг одного дома, причитая, стояли бабушки в платьях в цветочек. Во дворе школы неподалеку собирал в совок осколки стекол человек в желто-синем спортивном костюме. В одном из кабинетов на доске было выведено мелом: «Мы выжили!»

Я ездил по окрестным городам и селам, снимая оставленные окопы, взорванные мосты, разрушенные подъезды многоэтажек. В одиночестве я размышлял о преступлениях и ошибках на войне. Россия сделала все, чтобы эта бойня случилась, — но часть гражданских погибала от украинских снарядов. Если войну разожгла одна сторона, можно ли винить другую за отдельный неточный выстрел? Я решил, что постараюсь в своих репортажах фокусироваться на том, через что проходят мирные жители, а не на солдатах.

 

После того как отряд Стрелкова отошел в Донецк, боевые действия переместились на дальнюю от меня сторону Донбасса: украинские войска продвигались по узкой полосе вдоль границы с Россией, пытаясь отсечь сепаратистов от поставок оружия. Какое-то время я прикидывал, не дернуть ли через линию фронта, чтобы оказаться поближе к главным событиям, — и тут меня выручила российская пропаганда.

— Разум отказывается понять, как подобное вообще возможно в наши дни в центре Европы, — строгим, но дрожащим голосом говорил ведущий Первого канала. В кадре появилась светловолосая женщина с худым лицом. Она рассказала, как украинские войска входили в Славянск:

— На площади собрали женщин, потому что мужиков больше нет. Женщины, девочки, старики. Взяли ребенка трех лет, мальчика маленького, в трусиках, в футболке, как Иисуса, на доску объявлений прибили. Один прибивал, двое держали. И это все на маминых глазах. Маму держали.

Оператор старательно перемежал крупные планы перебивками: вот в палатке беженцев раскиданы игрушки, а вот драматично кивает слушающая женщину корреспондентка.

Репортаж сразу завирусился в интернете — было ясно, что даже по меркам пропаганды это одновременно и сенсация, и ляп. Навальный из-под домашнего ареста посвятил ему отдельный пост, призвав журналистов разоблачить ложь Первого. Поначалу я от этой идеи отмахнулся — непонятно, как можно доказать отсутствие чего-то, — а потом меня осенило.

На площади, где якобы распяли мальчика, стояли десятки лавочек, и теперь там расслабленно сидели горожане. Света в городе все еще не было, так что жители не могли знать о репортаже пропагандистов. Я мог прямо на месте «события» поговорить с десятками людей, чья память не искажена российскими телеканалами.

Я решил записать ответы горожан одним планом, без монтажа, и не предупреждать людей заранее. Их естественная реакция на камеру стала бы гарантией честности моего ролика. Я представился, обвел своей огромной камерой площадь, чтобы привязать видео к местности, развернулся к людям за спиной… И они отскочили от меня, как от прокаженного!

Тогда я стал снимать на айфон: камеры телефонов кажутся людям не такими серьезными. У следующей лавочки я снова зачитал вступление, показал площадь и повернулся. Передо мной сидели две женщины, и стоило мне начать спрашивать их про казни, как правая строго сказала, что ничего такого не было, а левая затараторила фальцетом:

— Украинцы пенсию дали, свет дали, люди ожили.

Я уже хотел отойти к другой лавочке, когда она достала из-за спины бутылку и показала: «Видите, мы пьем ром-колу, мы уже ожили!» Сдерживая смех, я двинулся дальше, не выключая камеру. Несколько человек отказались со мной говорить; все, кто ответил, заверяли, что такого не было и быть не могло. Один мужчина и одна женщина из опрошенных рассказали, что были на площади в момент входа украинцев. Пожилая женщина в цветастом сарафане сказала, что «они и так до этого хорошо поубивали всех».

Уже к утру мое видео собрало сотни тысяч просмотров, Навальный полушутливо назвал меня совестью русской журналистики, и даже Первый канал стал осторожно сомневаться в словах беженки.

На следующий день в краматорской пиццерии телевизор показывал LifeNews, и корреспондент бодрым голосом пересказывал новую чушь об ужасах Украины: «Мужчин с Донбасса, беженцев, под страхом тюрьмы заставляют участвовать в карательной операции». То, что LifeNews без всяких преград вещал на острие этой самой операции, делало ситуацию вконец абсурдной.

 

Я решил вернуться в Москву. Купил билеты, собрал вещи, вызвал такси, и тут мне написала Наташа:

— Какой ад с самолетом(

— ??

— Ну пишут, что сбили пассажирский самолет, на территории ДНР упал, под Торезом.

Украинские войска, наступая, активно использовали авиацию. Сепаратисты с помощью российских поставок оружия часто сбивали самолеты, и теперь Стрелков, как часто бывало, хвалился новым успехом. Вскоре стало ясно, что упавший на контролируемой сепаратистами территории самолет — это огромный пассажирский «Боинг», летевший из Амстердама в Куала-Лумпур. На борту было двести девяносто восемь человек.

У меня сразу, в ту же секунду, исчезли любые сомнения: сбить самолет над Донбассом могли только сепаратисты. Я позвонил Муратову и в первый и последний раз сорвался, назвав их террористами.

Несколько минут я пытался убедить главного редактора, что мне надо ехать к месту падения, несмотря на все риски. Муратов поездку сквозь линию фронта запретил: ему рассказали, что на блокпостах сепаратистов висят мои фотографии как «агента Киева». Не знаю, говорил ли он правду или пытался меня уберечь. То поле с подсолнухами и запахом человеческого мяса побывавшие там журналисты запомнили навсегда.

Отправить