Глава 13. Самооборона Майдана

Москва — Сочи — Киев, февраль 2014

Февральским вечером Красная площадь была совершенно пуста, даже каток не работал. В Сочи началось открытие зимней Олимпиады. Оставляя цепочку следов на свежем снегу, на середину площади вышли десять человек. Как только они начали петь гимн России, к ним подбежали полицейские. «Славься, страна, мы гордимся тобой», — тянул парень в черной куртке, пытаясь упереться в брусчатку, чтобы его не затолкали в подъехавшую машину. Людей на Красной площади задерживали, потому что у них в руках были радужные флажки. На сочинском стадионе в это время гремела песня «Нас не догонят» группы «Тату» — хит начала нулевых, написанный от лица подростков-лесбиянок.

Церемония открытия пыталась создать иллюзию прогрессивной России, но я даже не стал ее смотреть, когда вернулся домой. Мне было важнее другое. Олимпиада уже дала повод для декабрьской амнистии, а оглашение приговора по «болотному делу» назначили как раз на время Игр, и я надеялся, что это сделает его менее жестоким.

На фоне закоптелой улицы Грушевского «болотное дело» выглядело просто нелепо: одному омоновцу скололи зубную эмаль, другому вывихнули палец — и людей теперь за это сажали. После амнистии в деле осталось восемь подсудимых. Семь из них по-прежнему были под арестом и жались теперь в тесных клетках Замоскворецкого суда — процесс снова переехал.

Приезжая в Москву, я старался не пропускать заседания. Обвиняемые читали последние обращения к суду, в фойе установили телевизор с видеотрансляцией, но близость развязки почти не влияла на интерес к делу: может быть, полсотни человек набивалось к экрану и еще сотня протестовала у здания суда. Тупая тоскливость процесса лишь усиливалась к его концу.

 

После очередного заседания суда у здания осталось человек тридцать из группы поддержки — и отъезжающий тюремный грузовик они проводили неловким скандированием: «Майдан за углом!»

Уличное движение в России стремительно мельчало со времен Болотной из-за точечных репрессий и новых жестоких законов. Снимать в Москве между украинскими командировками было очень тяжело, и Майдан за углом совершенно не просматривался. Полицейские куражились над сдувающимся протестом — так, перед колоннами марша в поддержку политзаключенных демонстративно ехал автозак. Впрочем, протест и сам по себе выглядел нелепо, например, группка с флагами украинских националистов, призывавшая к «Майдану в Москве», шла сразу за коммунистами с серпами и молотами на стягах. А когда левые активисты в день открытия Олимпиады устроили протест у часов с обратным отсчетом до начала церемонии, они ушли буквально через полминуты — один из них убедил товарищей, что посмотреть Игры важнее!

Приговор по «болотному делу» назначили на 21 февраля, торчать в Москве было невыносимо, и я решил уехать в Киев на оставшиеся до суда дни.

 

За две недели, что я не был на майдане, он неуловимо изменился. Вроде как и комнатка с видом на площадь была та же, и костры в бочках, и палатки, и песни со сцены — но лагерь будто сжался в ожидании драки.

Площадь теперь рябила камуфляжем, а в медпунктах активно искали волонтеров. В день моего прилета самооборона устроила марш к зданию прокуратуры — и по холмистым улицам на сотни метров растянулась колонна шириной в три человека. Мерным шагом по Институтской поднимались тысячи самых разных людей: мужики и подростки, с фанерками и бывшими милицейскими щитами, отряд в одинаковых касках и разношерстная группка, где у кого-то на голове была маска для ныряния, а у кого-то — желтая бандана. Девушка из женской сотни испуганно таращила глаза, спрятанные между натянутым на лицо шарфом и огромной каской не по размеру. Рядом с сотней художников шагал пьяненький мужичок в драной ушанке.

Вне строя шли командиры сотен. Мужчина в мотоциклетной защите и черной балаклаве запевал в мегафон, а другие строка за строкой повторяли свежепридуманный марш:

Всюди, де ми йдемо,
Люди нас питають:
Хто ми є?
Ми відповідаємо:
Самооборона,
Це захист Майдану,
Захист України
І кінець режиму!..

И так, по кругу, раз за разом, до самой прокуратуры, звучала эта песня, пока с обочин на марш смотрели случайные прохожие, а одна женщина даже вытирала слезы. Это была пятница, 14 февраля.

 

Переговоры шаг за шагом успокаивали ситуацию. Почти всех задержанных выпустили из изоляторов под домашний арест, а в баррикаду на Грушевского майдановцы врезали ворота для проезда машин. Рядом поставили желто-синее пианино.

Лидеры оппозиции пытались преподнести уступки властей как успех протеста. Силы милиции отвели выше, к зданию Рады, и Яценюк хвастливо назвал это «началом отступления». В одну из ночей я наткнулся на Тягнибока: он вышел к сцене в низко надвинутой на глаза кепке и пытался объяснить, почему соглашается на переговоры. Националист доказывал, что штурмовать администрацию президента сложно, и отбивался от мужика, который призывал атаковать правительственный квартал, потому что «революций без жертв не бывает».

Утром перед очередным вече протестующие по требованию властей освободили здание Киеврады. Это произошло буднично, словно обычный переезд: самооборонцы собрали плакаты, лекарства, скарб и ушли. Десяток правых в балаклавах остался у входа, гогоча и зигуя при виде журналистов, у сцены свистели и поднимали листки с призывом не сдавать здание, а политики, будто пытаясь всех отвлечь, анонсировали мирный марш в сторону Рады на ближайший вторник, 18 февраля.

Этот анонс я пропустил мимо ушей. В Киев прилетел вернувшийся к работе Денис Синяков, и предыдущей ночью мы гуляли где-то у древней Софии, когда у него звякнул телефон. Надя Толоконникова звала в олимпийский Сочи снимать первую после освобождения акцию Pussy Riot.

 

 

OTR:AAMDmRrONgphY58BAAAABgAAAAcAAADARAJxD+0LDbhZH/6jLLPRZFEOxSnQZvPJa//PN4w0TNGcuX/pfFweDEQ6G+9edIeE6/euawSQvbJRj4Px9UW3kAYRx3ycaK6NvunR9SIz7crBxscGUzdeawKBCQ2Bt08syh1A8uhYaOGx

Сообщения от Толоконниковой изначально выглядели примерно так. Чтобы их прочитать, нужна была специальная программа.

Российские активисты и журналисты всегда старались уйти от слежки. Реальные возможности спецслужб никто не знал, и каждая тусовка принимала свои меры безопасности. Нацболы старались передавать информацию на личных встречах. Считалось, что даже выключенный телефон может транслировать звук, поэтому батарейку надо было выковырять из корпуса. Одна группа радикальных активистов-либералов общалась намеками и отправляла письма со случайных имейлов. Многие использовали Skype — пока по тусовке не распространился слух, что силовики показали какому-то региональному активисту всю его переписку. После этого все перешли в Gtalk, мессенджер, встроенный в гугловскую почту.

Pussy Riot пошли дальше, и Денису Синякову пришлось под моим руководством в ночи устанавливать программу, которая шифровала переписку в два слоя. В Gtalk приходила бессвязная стена символов, а внутри программы отображался обычный текст. Подглядывая за перепиской, я упросил Дениса порекомендовать меня Наде.

Оставалось договориться с редакцией «Новой газеты». Я думал, что Муратов будет рад мировому эксклюзиву, а он ответил, что администрация президента перед Олимпиадой собрала российских главредов и потребовала не освещать акции протестов в Сочи. Мне запретили упоминать газету в случае проблем.

 

Я приземлился в Сочи ночью, разглядывая из иллюминатора олимпийский парк — сияющие синим стадионы и пятидесятиметровый факел. План действий я узнал уже на рассвете. Оказалось, что Pussy Riot всегда выстраивали свои перфомансы вокруг съемок клипов. Сначала они в разных частях города собирались записать «спокойные» сцены, а кульминацией должна была стать акция прямого действия в олимпийском парке.

Мы сразу отправились снимать первую сцену. Темно-серое небо нависало над морем, к которому от гостиницы вела узенькая лестница. На горизонте виднелся силуэт военного корабля. Пять девушек в разноцветных колготках, платьях и балаклавах зашли в ледяную воду. На отдалении, с другой стороны пляжа, за этим внимательно наблюдали несколько мужчин в штатском.

Шифровка не спасала от слежки — и полиция даже не пыталась скрываться. Прошлым вечером, сразу после приезда, активисток задержали под предлогом проверки документов. Теперь на каждом углу обнаруживались непримечательные мужчины, при нашем появлении прикрывающие лица руками и что-то бормочущие. По пути на следующую точку для съемки мы долго петляли по улицам, но на выходе из машины нас мгновенно окружили пограничники: мы якобы без разрешения приблизились к границе.

Вечер мы провели в автобусе у аккуратной свежепостроенной казармы, а ближе к полуночи скучающий солдат выписал нам всем протоколы с предупреждением и отпустил. Увидев, что силовики расслабились, Pussy Riot помчались к пластиковым фигуркам зверей — талисманов Игр в тихом районе города. Активистки без проблем сняли вторую сцену: за несколько минут танцев с гитарами тени вокруг так и не зашевелились.

На следующий день нас окружили сразу после приезда в намеченное место, только теперь это сделали полицейские с казаками. Девушки попробовали убежать через парк, но безликие мужчины в черных куртках скрутили их и потащили в машину. Я залез внутрь добровольно. Стало ясно, что дерзкую акцию у стадионов провести не удастся.

 

Полицейские еще по дороге сказали, что у хозяев нашей гостиницы украли крупную сумму денег — и мы теперь подозреваемые. Нас посадили в актовом зале, на стене которого висел огромный плакат с текстом присяги на непобедимом канцелярите («Клянусь при осуществлении полномочий сотрудника органов внутренних дел уважать и защищать права и свободы человека и гражданина»). Когда силовики на несколько минут отвлеклись от защиты наших прав и свобод, я тихонько достал телефон и успел снять Толоконникову и Алехину в балаклавах посреди полицейского убранства.

Через пару часов меня посадили на стульчик перед следовательницей. Она так и не смогла объяснить мне, что происходит: меня допрашивают как воришку или опрашивают как свидетеля? Я смотрел на ее пустое лицо и думал: что бы я сейчас ни сказал, меня могут увезти на обыск, и «украденная» сумма денег «найдется» где-нибудь в моей куче вещей.

Мои показания женщина набирала двумя пальцами, бесконечно долго трансформируя мое «прилетел… не скажу, откуда узнал… снимал, что видел» в поток неграмотной формальщины, похожий по стилю на полицейскую клятву. За окном нарастал гул: узнав, что в отделение недалеко от стадионов привезли легендарных активисток, у входа в ОВД собралась вся мировая пресса. Я осмелел и, подписывая показания, исчеркал бумагу исправлениями пунктуационных и речевых ошибок. Следовательница строго на меня посмотрела — но уже через пару минут я был снаружи, в море камер.

Чуть позже вышли и девушки. В полицейском предбаннике они успели нацепить балаклавы — и, ломясь через стену операторов, помчались вниз по улице, крича припев будущей песни:

— Путин научит тебя любить Родину! Путин научит тебя любить Родину!

 

В твиттере то и дело всплывали новости из Киева: марш к Раде уткнулся в цепь силовиков, и в городе начались жестокие столкновения. Я включил онлайн-трансляцию.

Милицейские грузовики снова горели, куски асфальта стучали о щиты ВВшников, а беркутовцы с крыш кидали гранаты. Разозленные протестующие сожгли офис Партии регионов с несколькими людьми внутри. Десятки титушек швыряли в майдановцев камни из-за спин силовиков. Толпа спецназовцев одобрительно галдела вслед водомету, спускающемуся в сторону площади; рядом лежали небрежно накрытые тела протестующих. Со стороны Грушевского по Крещатику мчался таранить баррикаду бронетранспортер. Загорелся Дом профсоюзов.

Во мне смешались два ужаса: из-за того, что Майдан, ставший частью моей жизни, заканчивается, и заканчивается кровью, и из-за того, что я не в Киеве. Я сидел в подвальном кафе у сочинского пляжа, иногда выходя посмотреть на темное ночное море, и пытался решить, что делать. В интернете ходили слухи о блокпостах на въезде в Киев; у погибших находили огнестрельные ранения; вырванного из строя беркутовца избили и вывели на сцену майдана как пленного.

Из-за резкой смены климата я простудился — и наутро, когда самолет снижался в алый киевский рассвет, меня так скрутило от боли, что я не решился ехать в город и отправился в Москву. Уже через пару часов я был дома, пытаясь осознать глубину и глупость своего провала. После стольких недель в Киеве, раз за разом угадывая моменты обострения, я умудрился пропустить решающие дни. На кадрах коллег солнце просвечивало клубы дыма на улице, усыпанной булыжниками; пламя разделяло части майдана, занятые «Беркутом» и протестующими; избитые титушками горожане смотрели куда-то сквозь фотокамеры глазами, еле заметными на окровавленных лицах.

Будто издеваясь, лента твиттера принесла еще одну новость: Pussy Riot все же устроили акцию прямого действия, и в сочинском порту казаки избили девушек нагайками; это сняли десяток фотографов и операторов.

Мне хотелось спрятаться от ненависти к себе, выключив все экраны и провалившись в забытье, — но я не мог оторваться от трансляции из Киева.

 

На следующий день, 19 февраля, бои в городе замерли. «Беркут» так и остановился перед линией из горящих покрышек: майдановцам везло — ветер дул в сторону наступающих. Столичное затишье снова запустило волну протеста в регионах. На западе страны захватывали областные администрации, отделения милиции, оружейные склады и иногда даже здания Службы безопасности Украины. Кое-где местные силовики сами переходили на сторону народа, отдавая щиты и шлемы. На востоке сотни людей в разных городах пытались заблокировать казармы, чтобы помешать спецназовцам выехать в столицу, пока другие требовали отделения от Украины и выходили на «антимайданы».

Одна за другой всплывали истории погибших: иногда сотрудников милиции, получивших огнестрельные ранения, но чаще протестующих, убитых силовиками и титушками.

Ночью стороны вроде как договорились о перемирии, власти отменили штурм майдана. А утром 20 февраля самооборонцы увидели, что за линией из горящих покрышек никого нет. Силовики отступили наверх, на занятый днем раньше холм, — то ли по команде, то ли из-за усталости и гари, то ли под выстрелами. Поток людей с фанерными щитами и дубинками понесся наверх, в образовавшуюся пустоту, но уткнулся уже не в привычный «Беркут» с резиновыми пулями и щитами, а в спецназ, готовый убивать. У каждого были опознавательные наклейки из желтого скотча, автоматы Калашникова и запас патронов, в отряде были снайперы, а еще спецназу дали приказ стрелять на поражение.

Я целый день смотрел трансляцию. С высоты нескольких этажей оператор снимал майдановцев, бегущих к правительственному кварталу. На видео раздавался треск, и еще одна фигура медленно оседала на землю. Раненые кричали о помощи — но те, кто откликался, лишь становились новыми целями. Вскоре почти все, кто был прижат огнем к деревьям и кочкам на тротуарах вдоль Институтской улицы, лежали друг на друге безжизненными комками.

Когда стрельба затихала, протестующие утаскивали тела товарищей вниз, складывая в холле дорогой гостиницы рядом. Снайперы убивали людей по всему майдану. «Я умираю», — успела написать в твиттере медик-волонтер, раненная пулей в шею. Она выжила, но в тот день погибло больше шестидесяти человек, в том числе тринадцать силовиков.

Несмотря на потери, десятки и десятки протестующих карабкались вверх по узкой улице. Через несколько часов после начала стрельбы они сумели зажечь покрышки и спрятать майдан дымом.

 

21 февраля в Киеве снова не было боев. Вроде как на майдан защищать лагерь приехали десятки милиционеров с запада Украины — с табельным оружием. По всей стране сносили памятники Ленину, который неожиданно стал символизировать не только советское прошлое, но и связь с Россией — главную опору Януковича. Снесли даже гигантский монумент в Днепропетровске, индустриальном городе на востоке страны.

К вечеру власть Януковича начала исчезать на глазах. Депутаты Партии регионов один за другим от него отрекались; силовики заявляли о поддержке Майдана; Рада восстановила Конституцию 2004 года. Переговоры президента с оппозицией закончились соглашением, по которому силы «Беркута» обязались покинуть Киев, а майдановцы — сдать оружие. Гарантировать исполнение этого документа должны были представители других стран, но бумагу подписали только западные дипломаты — россияне воздержались. Правда, она и так сразу стала бессмысленной. Самооборонцы и лидер «Правого сектора» Дмитрий Ярош со сцены майдана назвали соглашение замыливанием глаз и потребовали немедленной отставки Януковича. На утро назначили штурм правительственного квартала, и поздним вечером президент бежал из столицы. Активисты без сопротивления заняли здания парламента, администрации президента и МВД.

…Все это я узнавал в зале московского суда. Восьмерых обвиняемых по «болотному делу» признали виновными в массовых беспорядках. Бессильный протест у входа в здание ничего не изменил. Холеные омоновцы топтали лепестки роз, которые кто-то кидал на асфальт, и тащили в автозаки всех, кто подворачивался под руку. Лишь один раз что-то дрогнуло в этом конвейере: силовик остановился, увидев ненавидящий взгляд задержанной — жены одного из обвиняемых.

Ночью я улетел в Киев.

 

В редакции мне выдали тяжеленный милицейский бронежилет, который не закрывал шею и пах, да и от снайперской пули бы не спас. Тем не менее своей серьезностью он внушал спокойствие, и я не преминул слегка попонтоваться в аэропорту: взял его с собой в ручную кладь, гордо сказал на досмотре, что это броник, и со скромной улыбкой выслушал пожелания удачи от охранников.

В киевских банкоматах не было денег, из окон свисали флаги Украины и траурные ленты, а по улицам вместо милиции ходили самооборонцы: теперь именно майдановцы перекрывали проход к зданию администрации президента. Никто точно не знал, вернется ли в город «Беркут» и где находится Янукович. Его оставшиеся сторонники в Раде говорили фразами вроде: «У нас есть живой и легитимный президент, правда, мы не знаем, где он».

Я таскался по крутым спускам в бронежилете и пыхтел от усталости, но за каждым углом подстерегали яркие сцены. Обугленный Дом профсоюзов зиял пустыми окнами, в уличных ларьках вместо шаурмы теперь делали перевязку раненым, а по улицам носились ЗИЛы, из которых гроздьями свисали майдановцы. В трапезной Михайловского монастыря еще работала походная операционная, а в основном храме устроили склад медицинских принадлежностей. На майдане растерянные люди ходили между гор цветов и плакали. Магазин люксовой обуви хозяева отдали под медпункт.

Пронесся слух, что роскошная резиденция Януковича, Межигорье, пуста. Я поехал туда.

Вдоль дороги на сотни метров растянулись оставленные машины, у ворот было не протолкнуться.

— Даня, не мародерствуй! — ворчала на трехлетнего ребенка мать, пока тот со скуки раскачивал калитку. Рядом повесили плакат: «Люди! Не уничтожайте доказательства произвола!» Пронесся слух, что территория заминирована, но зеваки уже потихоньку просачивались внутрь.

Я вошел одним из первых и сначала даже расстроился: вот за прудом главное здание, и в нем всего лишь три этажа. Потом я завернул за угол и увидел лестницу — оказалось, что особняк стоит на склоне и на Днепр смотрит пятью этажами. Внутрь никто не ломился, люди стояли вдоль окон, пытаясь сквозь занавески разглядеть, что находится в залах. Мужчина в металлической каске, натянутой на ушанку, растерянно озирался: до Днепра было с полкилометра, и вся эта земля использовалась сбежавшим президентом. Рядом скручивали косяк два известных фотографа. Гипсовая статуя упиралась в дерево, на котором торчал скворечник.

Связи в поместье не было, и я решил по-быстрее уехать, чтобы первым передать фотографии. В тот день я не увидел пруд с двухпалубным галеоном для приемов, ростовую куклу Януковича, его портреты в образе Наполеона, коллекцию мушкетов, иконы, пресс-папье в виде позолоченного батона и еще тысячи бессмысленных вещей — но моя торопливость компенсировала череду провалов: снимки посмотрели миллионы человек.

Я вернулся в город, чтобы снять Юлию Тимошенко: ее только-только освободили из колонии, и она фальшиво выступала со сцены майдана, сидя в инвалидном кресле. Революция победила. Над площадью, по рукам, плыли гробы.

Отправить