Глава 14. Аннексия
Москва — Крым, март 2014
После начала боев в Киеве жители многих городов и сел Украины выстроили на дорогах блокпосты, пытаясь лишить силовиков подкрепления. Утром 21 февраля, после стрельбы на Институтской, отступающая из Киева колонна автобусов с крымчанами — внутри были то ли беркутовцы и титушки, то ли безоружные люди из лагеря антимайдановцев — наткнулась на такую преграду в Черкасской области, под городом Корсунь-Шевченковский. Дорогу перекрыли десятки людей в касках и с дубинками; у многих были бутылки с зажигательной смесью, у некоторых, судя по всему, огнестрельное оружие. Из автобусов в них, возможно, кидали светошумовые гранаты.
Чем завершилась стычка, достоверно не известно. Несколько автобусов были сожжены, ехавших из Киева вывели на обочину и поставили на колени. Российская пропаганда сообщала о десятках погибших и пропавших без вести. Украинская милиция это отрицала. По рассказам преградивших дорогу, внутри автобусов они нашли заложника с предыдущего блокпоста и окровавленные трофейные щиты киевских самооборонцев. Часть машин, пусть и с разбитыми стеклами, добралась до Крыма.
Через несколько часов у регионального парламента в Симферополе казаки и пророссийские активисты разогнали акцию сторонников Майдана за единство с Украиной. Днем позже в Севастополе как героев встретили вернувшихся из Киева беркутовцев, а их полковник сорванным голосом сипел: «Рота задачу по охране общественного порядка в городе-герое Киеве выполнила полностью!»
Акции на полуострове продолжались: 26 февраля возле парламента столкнулись огромные митинги «Русской общины Крыма» и крымских татар — кончилось потасовкой и несколькими смертями. Ситуацию подогревали украинские правые радикалы, почувствовавшие власть, — они грозили крымчанам уголовными делами и насилием. Утром 27 февраля автоматчики без опознавательных знаков захватили аэропорт Симферополя, здания парламента и совета министров Крыма.
В том году мы с Наташей впервые не смогли спрятаться от работы в наш день рождения, 24 февраля. Утром огласили приговор по «болотному делу» — Духанина получила условный срок, а остальных отправили в колонию. Самый суровый приговор, четыре года, вынесли Кривову, который голодал во время следствия. Вечером на Тверской во время акции солидарности задержали сотни человек. Казалось, и в России, и в Украине теперь настанет затишье, а нам очень нужна была пауза — и мы улетели отдохнуть в Стамбул.
Новости из Украины были странными — в нескольких регионах начались пророссийские протесты, которые быстро превратились в хаотичные стычки со сторонниками Майдана, — и противоречивыми, как информация из Корсунь-Шевченковского. Несколько дней нам удавалось о них не думать, а 1 марта, зайдя в кофейню, мы подключились к интернету — и БЭЭЭЭЭМ!
СОВЕТ ФЕДЕРАЦИИ ПО ОБРАЩЕНИЮ ГЛАВЫ ГОСУДАРСТВА ДАЛ СОГЛАСИЕ НА ИСПОЛЬЗОВАНИЕ РОССИЙСКИХ СИЛ НА ТЕРРИТОРИИ УКРАИНЫ
Мы сразу купили билеты в Москву, и уже утром я понял, что оказался в новой реальности. Небольшой растерянный протест у Кремля буднично разогнали омоновцы — но люди вокруг подбадривали полицейских, пока те тащили задержанных в автозаки! Одного парня согнули до земли, и бумажный голубь в вывернутой руке взметнулся вверх; женщина с ребенком орала на кого-то, сравнивая «бандеровцев» в Киеве со своими соседями, которые вечно «качают права».
Через час я оказался в толпе бюджетников, согнанных на марш за введение войск. Обычно пассивные, теперь они раскатывали над бульваром шумное «ура!». Вокруг снова был целый поток белиберды из телевизора: кто-то рассуждал, что «Украину Обаме отдать никак нельзя», а на девушку, пытавшуюся раздавать листовки «Нет интервенции», набросились всей толпой: казнить! бандеровка! на колени ее! Над колоннами плыли плакаты «Слава Беркуту!», мужчины в армейской форме несли знамена «3-й Украинский фронт», духовой оркестр играл «Священную войну», переведенную в мажор.
Сразу несколько московских фотографов летели следующим утром в Крым, и я прибился к ним, решив, что работать в компании будет проще. Перед вылетом я завалил Муратова вопросами: «Если это будет настоящая война с линией фронта и так далее, как работать с точки зрения логистики? Перемещаться же можно будет только с армией? Я ведь смогу работать и должен работать на стороне России? Есть ли какие-то ограничения у газеты? Я так понимаю, мы не ставим тела на первую полосу — есть ли что-то еще? Могу ли и нужно ли ехать на ту сторону, если будет возможность?»
Та сторона тоже готовилась к войне: в твиттере расходились фотографии с очередями у украинских военкоматов. Я на всякий случай сбрил ирокез, чтобы стать неприметнее, и взял с собой бронежилет — в киевском аэропорту после Майдана его упаковали в ослепительно-оранжевую пленку, и я, кряхтя, носил его под мышкой.
В аэропорту Симферополя солдаты без знаков отличия с важным видом держали наперевес пулеметы. Напряжения не чувствовалось, зеваки даже подходили сфотографироваться с бойцами. У местного парламента бродили какие-то казаки. Кто-то предложил отправиться в Перевальное, зажатый между холмами городок неподалеку, в котором находилась база украинской армии. Ее блокировали войска без опознавательных знаков.
Их лагерь стоял сбоку, на лугу: десяток армейских грузовиков и брезентовые палатки. Молчаливые солдаты без шевронов и с автоматами всем своим видом предлагали держать дистанцию. Московская пропаганда использовала пиар-эвфемизм «вежливые люди», украинские журналисты называли их «зелеными человечками». Все понимали, что это российские войска: у них было специфичное вооружение и характерный говор. Я терся рядом с солдатами, надеясь тоже снять что-то, указывающее на их принадлежность, — и тут из лагеря выехал «Тигр», бронемашина с торчащим из люка пулеметчиком. Такие стояли на вооружении только у россиян. Вокруг быстро собралась толпа: эффектную машину снимали и журналисты, и гопники в трениках, и даже священники.
Вдали, за забором украинской части, виднелся купол с крестом, но попасть туда было невозможно. Дорогу перекрывали не столько солдаты в зеленом, сколько цепочка агрессивных мужиков из непонятно откуда взявшейся «самообороны Крыма». Один из них вышел из строя и, тыча мясистой ладонью в тельняшку, велел нам передать Бараку Обаме, чтобы тот не лез в Крым. Мы обещали процитировать это дословно.
В тот вечер я утонул в горьком осознании: красивая, пусть и грустная история Майдана была только началом. Чтобы развеяться, я включил только что вышедший альбом «Ляписа Трубецкого», острой белорусской панк-группы Сергея Михалка. В декабре они играли на майдане, и на радостной площади можно было снимать, не погружаясь в поток идиотской конспирологии. Голос в наушниках запел:
Радуйся молоту в крепкой руке,
Водопад, молодость — в быстрой реке!
Бей, барабан, — бам! бам!
Баррикады, друзья, шум, гам!
Я не поверил своим ушам и перемотал песню на начало. Ляписы записали альбом еще до революции, как это возможно?
Воины света, воины добра
Охраняют лето, бьются до утра!
Молчаливая анонимность российской армии оставляла спасительную лазейку. Просыпаясь, я каждое утро давал себе пару минут самообмана. Глядя в потолок, я рассуждал, что это же просто смешно — российские войска силой берут Крым. Что за чушь! Наверно, это турки, и вот почему… Я знал, что уже через час нырну в новый удушающий день на полуострове.
Каждый выезд начинался с таксистов: они обманывали в любой мелочи, а потом спрашивали, кто мы, — и, услышав про опыт Майдана, срывались в пересказ пропаганды: «бендеровцы» стояли в Киеве за деньги, а потом сами себя убили. Иногда, закипев, я пересказывал им сложную судьбу Степана Бандеры, а чаще просто включал в наушниках «Воинов света».
Рядом с целью — заблокированной воинской базой или кораблем — мы натыкались на местных зевак. Они вечно начинали бормотать: «Поубивать бы вас всех, журналистов» — или шептаться, называя нас врагами. Изредка мне удавалось расспросить их про взгляды, и чаще всего они говорили, что хотят независимости полуострова. Впрочем, почти всегда ответы были удивительно прагматичны: Украина, мол, совсем забросила нашу инфраструктуру, а в России большие пенсии и зарплаты. Каждый верил, что в Киеве мечтают запретить русский язык; у каждого были знакомые, которым платили за участие в антимайдане, а значит, рассуждали они, и майдановцы выходили на площадь за деньги. Попытки рассказать, как на самом деле выглядел протест, всех только раздражали.
Потом мы утыкались в казаков или самооборонцев. Они вроде как действовали спонтанно, по велению души, но их выдавала общая атрибутика: на каждого нацепили по георгиевской ленте, превратив символ памяти в жест агрессивного патриотизма. Люди с ленточками словно противопоставлялись выдуманным «бандеровцам» на Майдане. Новые хозяева положения явно наслаждались нежданной властью и вели себя предельно грубо и важно. Мы часами умоляли, чтобы нам не мешали работать, но они лишь лыбились в ответ, — а один раз даже повалили меня на землю, пытаясь отнять камеру. Казаки с самооборонцами работали по расписанию — к вечеру они исчезали.
Пробившись к украинским базам, мы наконец-то могли работать спокойно. По обе стороны забора скучали молчаливые солдаты с автоматами без магазинов — казалось, все они понимали, что исход определится не в бою. Острее всего ситуация была возле заблокированных в бухте Севастополя украинских судов: россияне угрожали штурмом, и экипаж проводил учения, прикрывая борты матрасами, чтобы защититься от абордажа.
Однажды мы вплотную подобрались к заблокированному стометровому «Славутичу». Родные моряков по веревке передавали на борт пакет с курицей, матрос прислонился к лееру, пряча в ладони сигарету, и пустым взглядом смотрел перед собой, труба играла гимн Украины перед ночным отбоем.
Тем же вечером мы наткнулись на спонтанный митинг в Севастополе. В толпе обещали «порвать Яценюка» и кричали «вставайте!» людям из восточной Украины. Горожане праздновали перенос референдума о присоединении Крыма к России: его сначала назначили на 25 мая, потом на 30 марта, а теперь голосование передвинули еще ближе, на 16-е. Суета вокруг выдуманной и нелегитимной процедуры была для этих людей лишним доказательством того, что их победа близка.
Через неделю эта рутина стала невыносимой. Я решил найти новые, необычные сюжеты и узнал про село в Херсонской области, с одной стороны которого встал блокпост под российским флагом, а с другой — под украинским. В это село, Чонгар, ходило всего две электрички в день, и в пять утра я, чертыхаясь, забрался в первую из них.
Выезжая из Крыма на материк, старый советский поезд с деревянными скамьями и грязными окнами тащился по дамбе между заливов. С обеих сторон до горизонта была видна лишь вода, такая же серая, как стекла электрички и небо над ней. Когда поезд остановился в чистом поле, я спрыгнул на землю.
Вокруг не было ни единого холма или здания, и ветер сбивал с ног. Пригибаясь и дрожа от холода, я потащился к селу. У двухэтажного здания администрации стоял посеребренный солдат — его плащ будто бы трепало тем же ветром, который мучал меня. Везде, даже на одинокой автобусной остановке, развевались флаги Украины.
Я вышел на шоссе и двинулся обратно, в сторону Крыма. Уже через несколько минут я уперся в очередь из фур: впереди действительно стоял блокпост. Слева, у недостроенного кафе в виде замка, торчали брезентовые палатки с бело-сине-красными флагами. Справа, в поле, через равные промежутки была раскопана земля. Машины направляли через змейку из бетонных блоков и покрышек.
Здесь чувствовалась назревающая война: солдаты напряженно озирались, примкнув к автоматам магазины, сбоку виднелись вкопанные БТРы. Несколько минут я снимал издалека, не пытаясь прятаться. Я понимал, что рано или поздно мне придется подойти к бойцам, — но они сами меня окликнули. Кто-то сбоку передернул затвор, и я, подняв руки, медленно пошел вперед.
— Я из Москвы! — я знал, что могу надеяться только на российский паспорт. Солдаты переглянулись и неожиданно согласились, чтобы я поснимал лагерь; запретили фотографировать лишь вкопанную технику. Один из бойцов вызвался меня сопровождать, и я с трудом не выдал своего удивления, заметив на синем камуфляже надпись «Мiлiцiя». Это были бойцы «Беркута»!
Их блокпост до смешного напоминал баррикады майдана: покрышки, бочка для огня, стена из мешков с песком. Мне показали походный храм в одной из брезентовых палаток — такие же я видел и в Киеве. Беркутовцев в лагере было много, и некоторые, рисуясь, щелкали автоматами вслед мне и моему проводнику.
Хотелось побыстрее перенестись как можно дальше, но я понимал, что у меня есть шанс снять то, чего еще никто не видел, и уговорил пустить меня в одну из палаток. Там был дощатый настил на утоптанной земле, камуфляжные спальники, иконка, на которую падал свет из прорези в потолке, и пледы, развешанные по стенам ради хоть какой-то защиты от ветра.
Мы вернулись к блокпосту, и я решил напоследок спросить про перекопанное поле. Местные жители уверяли, что ямы нужны для будущих пограничных столбов. «Там мины», — спокойно ответил мой проводник. Я пригляделся и увидел, что рядом с холмиками стоят деревянные таблички: черным по красному «Опасно для жизни!», а рядом череп и кости.
Солдаты запретили это фотографировать, но журналистский кураж не дал мне остановиться. Я попрощался и пошел обратно в сторону села, на ходу украдкой меняя широкоугольный объектив на телевик. Передняя линия минного поля была метрах в тридцати от блокпоста. Поравнявшись с ней, я резко развернулся и начал снимать.
Несколько секунд я делал вид, что не слышу криков: «Эээ!» А потом пошел дальше, отчаянно надеясь, что за мной не погонятся.
Через сотню метров ко мне подъехал бежевый жигуль. Неприметный водитель предложил подвезти, мы разговорились, и я рассказал, что работаю журналистом и снимал блокпост. Я вышел у безликого придорожного кафе неподалеку: на всякий случай мне хотелось побыстрее отправить фотографии в редакцию.
Краем глаза я видел, что водитель увязался за мной в кафе, а минут через десять он подсел и начал просить показать снимки. Довольно быстро я понял, что это украинский разведчик, — он терся у российского блокпоста в надежде выведать позиции врагов, и тут подвернулся я. Помогать любым военным мне не хотелось, но и деваться было некуда.
Я сказал, что готов показать фотографии в обмен на разрешение поснимать на украинском блокпосту. Пока разведчик ходил звонить начальству, я спрятал на жестком диске изначальную съемку, оставив на виду лишь отбор — те кадры, которые и так вот-вот должны были выйти на сайте «Новой». Уже через десять минут я был на блокпосту под желто-синим флагом, где меня первым делом завели в какую-то бытовку и попросили показать снимки. Это выглядело как деловитый обмен шпионами в голливудском фильме: украинцы не пытались выведать у меня подробности, а я не расспрашивал их о службе.
Здесь тоже всерьез готовились воевать: позицию минометчиков укрывала сетка, сбоку стоял БТР, а два бойца прятались от ветра у автофургончика, выставив наружу пулеметы. Украинцы запретили мне снимать лишь лежку снайпера.
Уже через несколько часов после публикации мое имя попало в тренды американского твиттера, а Джим Робертс впервые купил у меня фотографии для Mashable. Наутро в Чонгар потянулись журналисты, но их к блокпостам уже не пустили. Через несколько дней минное поле обсуждали на очередном заседании Совета безопасности ООН. Делегация России все отрицала.
Я надеялся взять паузу и немного передохнуть, но на следующий день в Симферополе наконец-то одновременно собрались и сторонники, и противники присоединения Крыма к России — у памятников Владимиру Ленину и Тарасу Шевченко.
К тому моменту многие из тех, кто был против действий России, уже уехали из Крыма. Теперь даже случайные бабушки, шедшие мимо проукраинского митинга, внезапно начинали истошно орать: «Вы твари!» Каждый день на полуострове нападали на журналистов, вламываясь в гостиничные номера и разбивая камеры.
Вечером после митингов досталось и мне. Прямо на улице меня схватили под руки, и вскоре я оказался окружен целой толпой мужиков в камуфляже. Они начали что-то орать и затащили меня в соседний подъезд, а когда гвалт разделился на отдельные голоса, оказалось, что это ветераны войны в Афганистане и я почему-то обязательно должен показать им документы. Один, с бешеными глазами, постоянно вплотную приближал свое лицо к моему и все повторял зачем-то, что он контужен. Когда его оттащили, я понял, что должен перехватить инициативу. Я начал орать на старшего:
— Это вы так российские законы соблюдаете? Кто, говорите, простым людям в Крыму угрожает, киевляне?
Из подъезда я вышел, так и не показав документы.
Работать в Крыму стало так сложно, что я решил на пару дней вернуться в Москву. Новости из России одна за другой подтверждали, что начинается какой-то совершенно новый этап ее истории. Янукович из Ростова грозился пожаловаться на киевские власти в Верховный суд США; Навального отправили под домашний арест; из-за «Воинов света» отменяли концерты «Ляписа Трубецкого».
Про все это безумие лучше всех писала «Лента», где поток новостей перемежался обзорными фичерами и невероятными репортажами Ильи Азара. Среди них был жуткий и уморительный текст из Донецка: там российские провокаторы и местные пророссийские активисты заняли областную администрацию, избивали сторонников Майдана и безуспешно ходили кругами по городу, пытаясь найти и захватить казначейство.
Я читал «Ленту» с детства и при любой возможности старался там публиковаться. Шаг за шагом она на моих глазах превратилась в лучшее российское медиа, с прекрасным минималистичным сайтом и строгим следованием журналистским стандартам. Ее главный редактор, Галина Тимченко, демонстративно не общалась с властью — и без раздумий опубликовала мои фотографии акции Pussy Riot в Сочи.
«Ленту» читали десятки миллионов человек, и власти решили с ней расправиться. Цензоры из Роскомнадзора начали угрожать изданию отзывом лицензии — поводом стала ссылка на интервью с лидером «Правого сектора», который только что признали в России экстремистской организацией. Олигарх Александр Мамут, владелец холдинга, куда входила «Лента», воспользовался поводом и уволил Азара и Тимченко.
На следующий день, 13 марта, мы с Наташей приехали в редакцию «Ленты» писать репортаж: почти все сотрудники демонстративно подавали заявления об увольнении. Пустое кресло Тимченко отражалось в дипломе «Лучшее интернет-издание года», а вокруг стоял истеричный хохот. Кто-то монтировал мемное видео со взбешенным Гитлером, кто-то разыгрывал редакционную PlayStation. Люди, которые последние пятнадцать лет на ходу создавали онлайн-журналистику на русском языке, теперь прощались друг с другом. Глава отдела спецкоров Иван Колпаков сидел в чудовищной рубашке в цветочек и смеялся сквозь слезы, рассказывая нам, как новое руководство упрашивало команду продолжить работу.
Редакция «Ленты» о будущем написала так: «Беда не в том, что нам негде работать. Беда в том, что вам, кажется, больше нечего читать». Я же горевал о другом — российское государство впервые так ясно сказало журналистам: эй, чем лучше вы будете работать, тем быстрее мы вас размажем.
В тот вечер я улетал обратно в Крым и, сидя у гейта, читал новости. Заблокирован сайт радиостанции «Эхо Москвы»! Заблокирован «Живой журнал»! Заблокированы «Грани», «Ежедневный журнал» и «Каспаров» — небольшие либеральные медиа. Я вот-вот должен был остаться без связи на несколько часов и запаниковал.
Почему это случилось так внезапно? Вот-вот заблокируют и «Новую» — а дальше что делать? И что будет после блокировок? Мы с Наташей списались шифровками: если начнутся массовые аресты, она должна была снять все деньги и ехать в Киев на такси.
Ночью выяснилось, что заблокировали не весь ЖЖ, а только блог Навального — там появлялись его посты из-под домашнего ареста; сайт «Эха» разблокировали, когда оттуда удалили копию этого дневника. Цензоры явочным порядком забрали себе новый кусок власти над интернетом, но я ожидал куда худшего и теперь смог переключиться на мысли о будущем.
«Джим, здравствуйте! — написал я Робертсу. — Я прилетел в Крым как бы для „Новой“, но не уверен, что у меня вообще будет работа к концу поездки. Может, вам тоже нужен фотографии?» Он с радостью согласился, а снятого легко хватило на два отдельных репортажа.
Крым утонул в междувластье. Глядя на мою камеру, на улицах глумливо спрашивали: «Есть запасная?» На блокпостах внутри полуострова стояли беркутовцы с автоматами, казаки в папахах, полицейские и бандиты — все с одинаковыми жезлами. Билборды пугали горожан свастиками и кровью, призывая голосовать за присоединение к России.
В очереди за аккредитацией я услышал, как хвастаются телевизионщики: они жили в одной гостинице с американскими журналистами, и те скотчем разметили асфальт у входа, чтобы не мешать другу при выходах в прямой эфир. Россияне, по их собственному рассказу, содрали наклейки со словами: «Это место и все вокруг забронировано Российской Федерацией!»
В ночь перед референдумом на улицы Симферополя вывели бронетехнику.
Напротив урны для бюллетеней висел портрет Линкольна. Рядом стояли пареньки в паленых трениках «Адидаса» (их выдавали две полоски вместо трех) — они делали вид, что наблюдают за честностью голосования. Никто и не думал следовать правилам: родственники вместе заходили в кабинки, а потом с видимым удовольствием агитировали на камеры прямо возле урн. Процедуру явно устроили не для подсчета голосов, а для того, чтобы создать эффектную картинку повсеместной поддержки аннексии. Акции протеста были невозможны, голосование против — бессмысленно, и на участках мы не могли ни оценить явку, ни увидеть несогласных.
Даже формулировка в бюллетенях была жульнической: выбирать предлагалось между Россией и «демократическим государством в составе Украины», о сохранении статус-кво речи не шло. Многие избиратели, увидев камеры, с ходу требовали выдворить нас с участков; другие пересказывали выдумки о приехавших в Крым автобусах с боевиками-бандеровцами. Независимых наблюдателей на участки вообще не пустили, а журналистов выгнали до начала подсчета.
Линкольн на школьном портрете оказался Константином Ушинским, педагогом времен царской России. Илья Барабанов, корреспондент «Коммерсанта», не стал перепроверять мой полушутливый твит и в репортаже написал о портрете американского президента на избирательном участке. Я хохотал до слез, а после праздничного митинга лег спать. Следить за новостями о подсчете не было смысла.
Наутро я прошелся по центру Симферополя — со здания областного парламента сбивали украиноязычную вывеску — и поехал на похороны.
Все эти недели в Крыму я старался хоть что-то снять про крымских татар — коренной народ, который был депортирован в 1944 году и смог вернуться на родину только в девяностых. Я успел сделать интервью с кем-то из их представительного органа, меджлиса, да приехать в Бахчисарай вечером в день голосования: на самом донышке в урнах лежали редкие бюллетени за присоединение. Крымские татары объявили референдуму бойкот. Несколько активистов пропало в начале марта, а в день голосования тело одного из них, Решата Аметова, нашли со следами пыток.
Я подумал, что фотографии с его похорон станут способом хоть как-то выдержать баланс в моих съемках. Это была грустная, но очень красивая церемония: пришли сотни человек, и специальные носилки — тобут — скользили по плечам, когда их передавали вниз, к могиле, в которую каждый потом кинул горсть песка.
В это самое время в Симферополе случилась единственная перестрелка между военными: погиб украинский солдат и был смертельно ранен боец «самообороны Крыма». Все следующие дни я снимал, как украинцы мирно покидают свои базы. В Перевальном «неопознанные» солдаты переместились за стены, а бывшие хозяева уходили, подсвеченные закатным солнцем. Мимо по дороге шла вереница их бронетехники: россияне вели ее куда-то в сторону соседних холмов. На железнодорожной станции рабочие закрашивали желто-синюю полосу на вагоне.
Я знал, что впереди много страшного. А еще я знал, что наши отношения с Наташей пережили в эти месяцы совершенно новый уровень стресса: я уезжал в длинные рискованные командировки и, говорила она, возвращался оттуда каждый раз все более заматеревшим.
Наташа боялась, что я вырасту куда-то в сторону от нее, а я с каждой командировкой лишь сильнее убеждался, насколько мне важен наш дом и возможность делить радости и страхи. Я вернулся и предложил пожениться. Мы решили обойтись без колец: я подарил Наташе обручальные часы, а она мне — обручальный настольный хоккей.
