Глава 12. Почерневшая улица
Киев, январь 2014
Я вернулся в Киев через полторы недели, на Новый год — мы с Наташей решили провести праздники в командировке на майдане. Лагерь в предпраздничные дни выглядел естественной частью города: главной киевской елкой был недостроенный в ноябре остов, увешанный флагами, на скамейках отдыхали аниматоры в ростовых фигурах Микки-Мауса и панды, а у здания Киеврады крутили кольца мотоциклисты. Лидеры оппозиционных партий вальяжно анонсировали, что через три недели протестующие заблокируют резиденции президента и его соратников.
Вечером перед новогодним концертом майдан накрыло густым туманом, в котором даже стоять было мокро. Я смотрел с соседнего холма, как он смешивается с дымом из печек, заменивших бочки с огнем, и утекает куда-то в сторону Крещатика. Казалось, что протестный лагерь так и будет стоять целый год, до президентских выборов. Я фантазировал о победах на фотоконкурсах и прикидывал, как совмещать работу в Киеве со съемками в Москве.
Туман развеялся, и мы встретили 2014 год посреди полумиллионной толпы. На сцене устроили вертеп, рождественское представление в исполнении оппозиционных депутатов Рады: царь Ирод, похожий на Януковича, просил деньги у Цезаря с короной на голове и куском газопровода вместо скипетра в руках. В финале на сцену вышел Майдановец и объявил: «Между нами Бог родился, тут, на баррикаде!»
Как-то раз ко мне пристал боец самообороны Майдана: он сторожил проход в лагерь, потребовал показать ему рюкзак и увидел российскую пресс-карту. Я стал доказывать, что мой паспорт не дает ему оснований заведомо считать меня плохим журналистом. Мы начали спорить — он отказался говорить по-русски и потребовал перейти на английский, — вокруг собралась толпа, и через полчаса паренек сдался и признал свою неправоту.
Майдан вовсе не был монолитным организмом, он состоял из непохожих людей, которых зачастую объединяла лишь ненависть к Януковичу. Лагерь настолько разросся, что стал разношерстным, как целый народ, — и, кажется, ни в чем это не проявлялось так ярко, как в отношении к России и россиянам.
Главным раздражителем были несправедливые (а порой и откровенно лживые) репортажи российского телевидения. Они часто вирусились в украинском интернете, и в прямые эфиры московских пропагандистов иногда врывались недовольные киевляне; один парень даже попытался вручить корреспонденту «России-24» самодельную статуэтку «Оскара». Кремль открыто поддерживал Януковича: в декабре Путин пообещал разместить в украинских ценных бумагах пятнадцать миллиардов долларов из российского стабфонда.
Одновременно многие на майдане искренне переживали из-за российских новостей. Перед Новым годом террористы взорвали в Волгограде троллейбус и вход на вокзал, убив тридцать четыре человека. Ведущие круглосуточного киевского митинга объявили минуту молчания, а рядом зажгли поминальные свечи.
Еще через три дня в этом же месте кричали «Москалей на ножи» — который год в Киеве 1 января факельным шествием отмечали день рождения украинского националиста Степана Бандеры. Традиционная акция в тот год выросла в несколько раз и началась прямо у одной из баррикад, пусть даже со сцены майдана от нее и открестились. Впрочем, и тут агрессия была скорее наигранной, чем искренней: услышав русскую речь, ко мне подошла пара молодых людей с чубами-оселедцами. Извиняющимся тоном они спросили, не пугает ли меня скандирование про москалей.
Проходы через баррикады в те дни украсили одинаковыми плакатами: «Мы с русскими — по крови братство. Но никогда — по братству рабства».
Вернувшись из Киева, мы с Наташей наконец-то занялись поиском жилья: нам давно хотелось съехаться, но раньше мешало безденежье, а теперь бесконечные командировки. Хозяйка найденной через знакомых квартиры, полистав наши фейсбуки, осторожно спросила, не будет ли у нас проходного двора из политических активистов.
В середине января мы начали переезд — и тут мне пришлось срочно вернуться в Киев. Верховная Рада без обсуждения, простым поднятием рук, приняла одиннадцать законов, последовательно сделавших преступными разные специфичные черты лагеря на майдане. Установка палаток и сцены, блокирование государственных зданий, ношение масок на митингах — все это теперь считалось нарушениями. Заодно парламент одним махом «догнал» новые российские законы: в Уголовный кодекс ввели статьи за клевету, экстремизм и сбор информации о силовиках, появился реестр «иностранных агентов» и внесудебная блокировка сайтов. Пошли слухи о скором штурме майдана.
К тому моменту я уже много раз ошибался и не оказывался там, где случалось что-то интересное, а иногда приезжал туда, где ничего не происходило. Сразу после принятия «диктаторских законов» я не раздумывая улетел в Киев — и угадал как никогда.
Новый закон делал преступлением и использование касок на митингах. Когда на майдане началось традиционное воскресное вече, кипящая от злости площадь блестела кухонной утварью: в знак протеста многие нацепили на себя дуршлаги и кастрюли.
Журналистов впервые пустили на крышу захваченного еще в декабре Дома профсоюзов, единственного здания, выходящего именно на ту часть площади, где собиралось вече. Внизу было целое море голов. Там стояли обычные горожане в самых обычных шапках с рынков — выделялись лишь лысины, каски да дуршлаги.
В темном коридоре Дома профсоюзов я столкнулся с Яценюком, нацепившим рыжую строительную каску поверх кожаной кепки. Политик нелепо выглядел на баррикадах и без маскарада, но теперь он был так сурово насуплен, что смеяться не хотелось.
Яценюк шел на сцену и явно ожидал обструкции. Протестующие уже несколько недель требовали от триумвирата выбрать одного лидера, который разработает действенную и агрессивную тактику. Яценюк, Кличко и Тягнибок старательно сохраняли статус-кво, поэтому на каждом вече их освистывали все громче.
Так было и в этот раз — общие речи со сцены, недовольные выкрики из толпы, — а потом кто-то из выступающих призвал продолжить протест у здания Рады. Тысячи человек потянулись туда через узенькие проходы в баррикаде. Я нагнал голову колонны, мы повернули направо, на уходящую вверх к Раде улицу Грушевского, — и увидели, что в паре сотен метров, у колоннады стадиона «Динамо», широкую площадь преграждала милиция: спереди стояли пустые автобусы, за ними — бойцы внутренних войск в шлемах и со щитами.
Уперевшись в препятствие, люди замерли. Кто-то уговаривал бойцов разойтись, кто-то вяло пытался раскачать и откатить автобус, священник увещевал космонавтов, размахивая иконой. Виталий Кличко, как депутат Рады, прошел за оцепление и попытался договориться с командирами, чтобы те отвели своих бойцов.
В этом странном равновесии ситуация замерла минут на пятнадцать. Потом почти одновременно к линии противостояния с одной стороны подошли силы ненавидимого майданом «Беркута», а с другой — пять сотен бойцов самообороны из «Правого сектора», в масках и касках, с фанерными щитами в руках. Ими никто не управлял, они были единой силой и будто заряжались гулом толпы вокруг.
Несколько минут самооборонцы стояли тихо, только кто-то писал черной краской из баллончика «ВОЛЯ» на украинском флаге. А потом, без заметной команды, все они устремились в одну точку — узкий просвет между двумя милицейскими автобусами. Над головами взлетели нелепые дощечки с изолентой, палки с гвоздями, обрезки труб — и резиновые дубинки с другой стороны. Началась жестокая стычка, но за первые несколько минут строй силовиков не поддался, а потом из-за их спин к нападавшим прорвался Кличко.
Драка остановилась, политик отобрал у кого-то палку, вскинул вверх и закричал, что это провокация. Тот же спор, что много недель тянулся на майдане у ночных костров — может ли протест победить мирным путем? — теперь продолжался уже в полуметре от бойцов, зажатых между самооборонцами и командирами. Кто-то крикнул политику: «Позор», бывший боксер ринулся на звук: «Ты что, умник, что ли?!», ему начали кричать: «Сколько можно?» и «Уебывай отсюда!» Кличко нашел где-то мегафон, попытался выстроить между майдановцами и ВВшниками живую цепь и долго, минут десять, сдерживал самооборонцев мантрой про мирный протест. Подошли и обычные протестующие, без масок и касок. Спор разрастался и нагревался. Со всех сторон кричали, не слушая: одни — что мирное стояние бессмысленно, другие — что насилие аморально.
Людей начало мотать из стороны в сторону, кто-то пытался прорваться ближе к Кличко, кто-то толкался. Меня оттерли. В сторону силовиков кинули фаер, те сложили щиты черепахой, накрыв себя и спереди, и сверху, какой-то парень в каске начал разбивать стекло автобуса. Кличко двинулся к нему, чтобы остановить, оказался рядом с группой самооборонцев, обернулся в их сторону — и получил в лицо прицельную струю из огнетушителя.
Боксер, годами строивший образ респектабельного политика, кинулся на оппонентов с кулаками. На Кличко повисли его охранники. Самооборонцы, будто освободившись от необходимости спорить, бросились на милицейские щиты со своими палками. Стоящие рядом автобусы стали раскачивать, а один из них, уже развернутый поперек шеренг силовиков, начали закатывать в их ряды как таран. Мужчина в балаклаве взобрался на этот автобус и под общий рев метнул горящий фаер метров на двадцать, ровно под ноги бойцам «Беркута», опять прятавшимся за молодыми ВВшниками.
Ветераны-афганцы и Кличко снова вклинились между металлическими и фанерными щитами. На несколько минут стычка затихла — и тут вокруг взорвались гранаты со слезоточивым газом.
Через час площадь перед стадионом было не узнать. В сумеречном свете красные фаеры отражались в милицейских щитах, сложенных чешуей над отрядами силовиков. Опустевшее пространство у линии столкновения заполнял газ, под ногами валялись пластиковые осколки гранат и обломки мостовой.
Майдановцы еще несколько часов пытались прорваться к Раде. Они собирались в небольшие отряды: спереди шли самооборонцы со щитами, которые периодически расступались, чтобы вперед могли выбежать метатели камней. В тылу быстро выросла инфраструктура уличной войны. Десятки людей отколупывали брусчатку, пока другие выстраивались живой цепью, чтобы передавать камни атакующим. Рядом готовили коктейли Молотова — их стали зажигать, прикладывая к раскаленным колесным дискам горящих милицейских автобусов. Смесь из бутылок выплескивалась на щиты солдат и заставляла их кататься по земле, сбивая огонь, или убегать к дежурящим позади пожарным. Вскоре автобусы вспыхнули высоченным пламенем.
На площадь вылилось столько слезоточивого газа, что его облака гуляли по окрестным улицам и при порыве ветра можно было почувствовать характерное жжение. Мой противогаз почти не помогал. Кто-то принес воду с лимоном и стал промывать глаза соседям.
Поначалу «Беркут» так и забрасывал толпу десятками светошумовых гранат, которые взрывались прямо между людьми — я видел много раненых, посеченных осколками. К темноте космонавты поменяли тактику и начали стрелять резиновыми пулями, кидать обратно камни и даже коктейли Молотова, если те не разбивались.
Несколько раз бойцы «Беркута» выскакивали из-за спин срочников и пытались нападать на зазевавшихся у линии соприкосновения майдановцев. Первые такие атаки отправили десяток протестующих в руки дежурящих рядом врачей в противогазах. Но вскоре спецназовцы столкнулись с неожиданно жестким отпором: закованных в пластиковые латы космонавтов отрывали от сослуживцев, валили на асфальт и остервенело лупили дубинками.
К ночи «Правый сектор» остановился. У линии соприкосновения были припаркованы автомобили, и во время стычки их даже аккуратно откатили в сторону — но потом вернули, перевернув набок: они стали частью новой баррикады вместе с остовами автобусов и кусками заборов.
В драке участвовали лишь несколько сотен протестующих — но тысячи стояли сзади, на холме через дорогу и вниз по улице. Они вели себя как футбольные болельщики, постоянно выкрикивая что-то типа: «Ооооо, вот это он молотовым попал!», «Нуууу куда же ты кидаешь?!» или «Смотри, тросом пытаются автобус оттащить! Мо-лод-цы!» Уже за полночь майдановцы громким ревом встретили успех дерзкой вылазки — несколько человек по крышам пробрались за линию отсечения и сверху забросали «Беркут» бутылками с зажигательной смесью.
Уличная война в первые же часы захватила многих. Олег Ляшко, эксцентричный депутат от Радикальной партии имени себя, еще недавно помогал Кличко успокаивать толпу; теперь он залез на микроавтобус с мегафоном и декламировал: «Наш майдан теперь здесь!», «Мы будем стоять до победы!», а дерущихся сравнивал со спартанцами в ущелье у Фермопил.
Я старался работать осторожно, то спускаясь вниз, то давая себе передохнуть на холме. На площади я вставал так, чтобы между мной и милицией была колоннада, сгоревшие автобусы или хотя бы протестующие — тогда у меня получалось снять их силуэты на фоне дыма. Во время одной из вылазок я увидел, что по мостовой ко мне катится граната с «черемухой», отскочил вбок и едва успел мысленно похвалить себя за скорость реакции, как прямо передо мной взорвалась вторая. Все вокруг заволокло дымом, лицо жгло, и я уговаривал себя не паниковать, вслепую выбираясь в сторону.
К ночи похолодало, и противогаз при каждом выдохе заполнялся конденсатом. Жуткий грохот разрывов пробирал насквозь, где-то рядом лязгали щиты, с холма раздавались боевые песни. Моя простенькая техника не тянула съемку динамичных сцен в темноте, но мне страшно везло. Я оказался прямо у места первого столкновения, но не попал под порошок огнетушителя; я постоянно ловил самые удачные фазы движений и вовремя уходил на холм, снимая эффектные общие планы. К тому же я успевал звонить в Москву и диктовать новости, а иногда убегал в гостиницу кварталом ниже, чтобы отправить фотографии.
Было спокойное воскресенье без громких новостей, поэтому про столкновения в Киеве писал весь мир. Я отправлял снимки Саше Земляниченко и в паузах краем глаза смотрел, как они один за другим попадают в избранное на ленте AP, а потом расходятся дальше. В тот день мои фотографии впервые опубликовали на сайте журнала Time, а в твиттере меня начал читать Джим Робертс, руководитель новостной службы в Mashable — молодом американском издании, пытавшемся скрестить мемы, айфоны, рэп и политику.
Когда я в очередной раз вернулся на площадь, первые ряды силовиков натянули противогазы и стали выглядеть миккимаус-берсерками.
Неподалеку сама собой образовалась площадочка для снимающей прессы: пока я жался к стенкам, они выстроили вокруг себя негласную нейтральную зону, которую и протестующие не использовали, и силовики не атаковали. Я подумал было, не пойти ли туда, и тут коллег кучно закидали гранатами с газом.
В этот момент столбом огня вспыхнул последний милицейский автобус, составлявший линию разграничения. Майдановцы подались назад, столкновения затихли, я решил подобрался поближе, чтобы поснимать силовиков, — и почувствовал сильный удар по голове. Светошумовая граната спружинила о противогаз, отскочила к моим ногам и взорвалась. Шатаясь, я отошел в сторону, на ходу ощупывая лицо. На руке мгновенно замерзла кровь. Я подумал, что порезался, но, сняв противогаз, увидел внутри целую лужицу, натекшую из разбитого носа. На парапете рядом лежал снег; я набрал пригоршню и окунул в нее горящее лицо.
Я стоял в тихом месте, ярко подсвеченный огнем, с камерой в руках — не было никаких сомнений, что по мне стреляли прицельно как по журналисту. Меня пустили умыться в уже закрытое кафе. Я отправил в редакцию новую порцию фотографий и пошел обратно на Грушевского.
В больницы попали сотни раненых — десятки силовиков госпитализировали с ожогами и переломами, у многих протестующих были оторваны руки и выбиты глаза. Ночью Кличко поехал в Межигорье, роскошную резиденцию президента Януковича, на переговоры — но вернулся ни с чем. Одновременно националисты из «Свободы» пытались заблокировать типографию, где печаталась правительственная газета: публикация в ней «диктаторских законов» была последним этапом перед их вступлением в силу.
Не то чтобы на Грушевского кто-то верил в успех тех или других, но к рассвету уличная война стала позиционной, а к обеду почти затихла. Со стороны майдана тянулась вереница людей с бутылками: ром, джин, водка — коллекция, достойная шумной вечеринки. Пока майдановцы деловито готовили «молотовы», силовики старались развалить баррикаду. Беркутовцы отзеркалили тактику протестующих и тоже разбились на отряды: впереди стояли пары со щитами, а из-за их спин выскакивали то бойцы с карабинами, стрелявшие резиновыми пулями, то космонавты с палками, пытавшиеся обвалить кусок разделительной линии. Особо дерзкие вылазки майдановцы останавливали камнями и «молотовыми».
В момент затишья стало видно, насколько разношерстной сделалась толпа: если в первый день на передовой заправляли ультраправые, то теперь рядом с ними стояли и анархисты, и активисты парламентских партий, а с крыши сожженного автобуса читал молитву священник в парадном облачении.
Площадь грохотала: по железкам и бочкам, которые не пригодились для баррикады, мерно лупили деревянными дубинками те, кто был слишком усталым или недостаточно молодым для передовой. Тетеньки и дяденьки средних лет, в самых обычных дубленках, с шалями, флагами, платками на спинах, будто вышедшие на демонстрацию с проходной завода, — бум-бум-бум! Бум-бум-бум! Бум-бум-бум!
К вечеру бой снова закипел — кто-то прикрепил к верхнему краю баррикады фейерверк и поджег, направив прямо на беркутовцев. Арсенал силовиков на второй день тоже стал разнообразнее: из одних гранат разливался едкий газ с запахом серы, другие сбивали дыхание, третьи, самые редкие и неприятные, вызывали целую реку слез. Даже коктейли Молотова у беркутовцев теперь были свои.
Протестующие ответили атаками на фонари и огромный рекламный экран, чей яркий свет делал майдановцев удобной целью. Тем же вечером чуть ниже по улице построили настоящую катапульту, чтобы стрелять камнями в силовиков. Она не сработала.
В Киеве было очень холодно, и я иногда уходил погреться в свою комнатку. Милая кофейня в моем подъезде и тихий лагерь на майдане будто подчеркивали ужас боев, в которых люди рискуют жизнью. Возвращаться на Грушевского было страшно, и каждый раз мне казалось, что я ковыляю целую вечность, — но на передовой запахи и звуки быстро заливали меня адреналином.
Я старался держаться рядом с теми, кто делал коктейли Молотова: в съемке первого дня боев мне не хватило только чистенького кадра с броском зажигательной смеси. Керосин в бутылки заливали у колоннады, и оттуда было хорошо видно, что «Беркут» что-то готовит: бойцы в синем камуфляже потихоньку перебирались вбок, в парк у стадиона с крутым склоном
Вечером со склона стали прилетать гранаты и пули. После каждой атаки улица зажигалась фонариками, и лучи метались по парку, выхватывая медленно падающий снег и тени между деревьями. Моей камере страшно не хватало светосилы для работы в темноте, поэтому каждая вспышка была для меня шансом хоть что-нибудь снять. Около полуночи ярко подсветился весь парк: пара майдановцев увидела очередной отряд «Беркута» на лестнице, и пока один прикрывал второго фанеркой, второй с рук стрелял ярко-красным фейерверком по спуску. Бах! Сначала яркая вспышка в руках, потом — на уже опустевшей лестнице. Бах!
Я без спросу прибился к группе парней, утром приехавших из Чернигова. Они придумали дерзкий план: дойти до дальнего конца парка, вскарабкаться по круче и с тыла атаковать коктейлями Молотова самый дальний — и, вероятно, самый расслабленный — отряд «Беркута».
Мы долго лезли по склону, пока с другой стороны холма майдановцы бросали фаеры, чтобы отвлечь силовиков. Когда мы все же добрались до верха, в сторону отполз скаут — разведчик, который должен был сообщить, где точно стоят космонавты. Мы долго лежали в свежем снегу, минут двадцать, дожидаясь его сигнала. В конце концов черниговцам надоело ждать, но, как только они зажгли первый коктейль, сверху заорали:
— Я тебя вижу, сука!
В нас полетели резиновые пули, и я прыгнул вниз, скользя по горке и переворачиваясь на спину, чтобы защитить камеру от снега. На склоне чуть выше меня начали взрываться гранаты. Здесь, в темноте, все эти маневры казались игрой.
Весь в снегу, я вернулся на площадь у входа на стадион. Оказалось, что милиция нашла альтернативу уничтоженным фонарям: с позиций силовиков на протестующих направили яркие прожекторы. Крупными хлопьями падал снег, лампы просвечивали через флаги и металлические ребра сгоревших автобусов, выхватывая силуэты крестов в руках священников и выставленные в сторону силовиков средние пальцы.
К баррикаде то и дело подскакивали люди с коктейлями Молотова. Я увязался за кем-то из них и после броска остался на передовой, дожидаясь следующих. Вдруг неподалеку звякнула пустая бутылка, а меня окатило керосином: чей-то «молотов» развалился в воздухе. Мне повезло — запал улетел куда-то дальше, и на меня попала только жидкость. Я помчался подальше от баррикады: любая искра могла превратить меня в факел.
Начинало светать, а я уже несколько дней спал по три-четыре часа и даже в эти промежутки то и дело просыпался, чтобы проверить новости. Я понял, что должен взять паузу, и, предвкушая сон, игриво написал в твиттер: чат, как бороться с запахом и следами керосина на одежде?
Потом я начал листать ленту. Писали, что медики Майдана констатировали смерть протестующего от двух выстрелов из огнестрельного оружия. Это случилось там, откуда я только что ушел, на ярко освещенной милицейскими прожекторами баррикаде.
Вскоре посыпались подтверждения, причем сразу двух смертей. Одним из погибших оказался Сергей Нигоян, боец самообороны, — до начала столкновений на Грушевского он сторожил баррикаду, смотрящую на мой балкон. Я разбудил дежурного редактора, продиктовал ей новость, попросил не нагнетать и писать аккуратно, начал собираться обратно. Уже у двери я понял, что с недосыпа совсем не соображаю и двигаюсь как медведь-шатун. Через пару минут я провалился в вязкий и мрачный сон.
— Женя, ты можешь вернуться в Москву. Испугаться в этой ситуации нормально, ты в Киев ехал снимать совершенно другие события, никто не будет тебя винить.
Я проснулся от звонка редактора, перевернулся на спину, подумал секунд пятнадцать и сказал, что никуда не уеду: это будет просто нечестно. Раз я начал снимать, то должен быть здесь до конца. У меня было странное чувство закономерности всего, что я вижу. Еще три дня назад эскалация могла и не случиться, а теперь история разгонялась, как грузовой поезд, и я сидел вплотную к рельсам.
В онлайн-трансляции силы «Беркута» подошли к линии соприкосновения на Грушевского. Когда я туда прибежал, баррикады уже не было. Сотни и сотни космонавтов занимали всю площадь, впереди стояла бесконечная шеренга со щитами, и снегопад делал панораму киношно-призрачной.
Сотни майдановцев, отступившие ниже по улице, закидывали спецназ камнями. Они сами теперь складывали черепахой щиты, отобранные у милиционеров. Я залез на парапет, чтобы оказаться в стороне от места неминуемого столкновения, и увидел на фасаде дома напротив неровную надпись из баллончика: «Час расплаты настал». Еще ночью стена была чиста.
«Беркут» какое-то время стоял на месте — шеренга со щитами расступалась по команде, пропуская вперед бойцов с карабинами, которые взрывались клубами дыма, — а потом их строй распался и улица, где только что стояли протестующие, заполнилась синим. Спецназовцы бежали неровно: худые врубились в тех, кто не успел убежать, а те, что потолще, выпирающие из униформы, начали отставать, подбирать булыжники и кидать их в майдановцев.
Космонавты ставили на колени всех, кого удавалось схватить, и били наотмашь, толпой, без разбору — на моих глазах сильно досталось парню в белой футболке с красным крестом. Задержанных тащили наверх, к позициям «Беркута». Седого мужчину с нитками крови на лице волокли за руку, он пытался сфокусировать взгляд. К пострадавшему подбежал врач скорой:
— Не трогайте его!
— Хочешь вместе с ним?!
За спинами бойцов покрытый снегом БТР оттаскивал сгоревшие автобусы. Казалось, что эта атака вполне может докатиться и до лагеря на майдане, но почему-то «Беркут» остановился, а потом отошел назад — тогда в атаку ринулись протестующие. Они воспользовались тем, что ветер дул в сторону милиции, и стали зажигать шины. Горящие покрышки катили, пиная ногами, и даже несли на вилах; ошметки резины догорали на проезжей части. Смельчаки, кидающие камни и «молотовы», теперь делали это посреди пылающей улицы.
Уже через час силовики и протестующие снова были разделены — но теперь не баррикадой из автобусов, билбордов, барабанов, машин и заборов, а невероятным столбом черного дыма. Гарь смешивалась со слезоточивым газом.
Тройка лидеров оппозиции оказалась в тот момент в парадоксально сложном положении. С одной стороны, традиционные партии почти потеряли контроль над протестом — обострение инициировал «Правый сектор». С другой, вид закопченных улиц и новости об убитых и раненых вынудили Януковича пойти на переговоры.
Яценюк, Кличко и Тягнибок не могли обещать президенту, что успокоят протестующих, — но и людям на площади не могли гарантировать, что нового штурма не будет. Чем дольше тянулись переговоры, тем нелепей выглядели политики. Им оставалось снова и снова выходить на сцену, пытаясь решительными словами улучшить свое положение.
— Я с позором жить не буду. Завтра пойдем вперед вместе. Если пуля в лоб — то пуля в лоб! — Арсений Яценюк старался выглядеть героически, но был смешон.
— Мы победим, а победим мы, потому что мы боремся! — косноязычно вторил ему Кличко, следом тоже пообещавший пойти под пули.
Лидеры неловко, но страстно уверяли: сейчас надо поддерживать перемирие, но, если оно сорвется, останется только путь «молотовых». Майдан одобрительно взревел, на Грушевского объявили перемирие, переговоры на следующий день длились пять часов.
Янукович делал вид, что всерьез пытается договориться, лидеры оппозиции делали вид, будто действительно управляют ситуацией. Тягнибок, Кличко и Яценюк теперь подчеркивали, что они лишь проводники решений площади. По вечерам они выходили на сцену, произносили новые лозунги («Мы объявляем Грушевского территорией Майдана!») и спрашивали собравшихся, что делать.
На пятый день, уже за полночь, они со сцены пересказали предложение властей: амнистия для протестующих в обмен на освобождение административных зданий и уход с Грушевского. Площадь недовольно загудела, и лидеры пообещали продолжить переговоры. Все эти дни на улицах Киева было более-менее мирно.
Пауза сохранила улицу Грушевского в сюрреалистичном виде. На площади у стадиона лежал толстый слой утоптанного снега, черного от копоти. Жилые дома вокруг и колоннада тоже были покрыты гарью — как и люди, которые проводили здесь целые дни: как-то утром я снял мужчину, у которого на закопченном лице выделялись лишь ярко-синие глаза.
Белели только мешки с песком, из которых сложили новую баррикаду, крыша раскуроченной машины, теперь служившая огромным барабаном, — и сосульки. Кабинет министров в начале уличной войны разрешил милиции использовать водометы в мороз, и уже в нескольких метрах от пылающих покрышек все было залито льдом.
Возможность передохнуть и выспаться появилась у меня в самое удачное время. Я еле ходил из-за накопившихся травм и ранок, моментально замерзал из-за того, что теплая одежда была либо мокрой из-за ползания по снегу, либо непригодной из-за керосина. На морозе начала барахлить и камера.
Ради поездки в сервис я впервые с начала революции выбрался из центра города. Стены в спальных районах были исписаны угрозами милиционерам («Мы знаем, где живут ваши семьи»), а в мотомагазине мне сделали скидку на шлем, как только я объяснил, что ищу защиту от резиновых пуль. Работать в нем оказалось ужасно неудобно: он смещал центр тяжести вверх, и я ходил, переваливаясь из стороны в сторону, как мультяшный медведь.
Одна за другой всплывали истории про жестокость силовиков. Кто-то опубликовал видео, на котором беркутовцы в тылу своих позиций раздевали и ставили на колени задержанного мужчину. «Этого пидора мы вылавливали два дня, это один из самых метких бросальщиков», — глумливо рассказывал журналистам источник в харьковском милицейском спецназе. Российские СМИ цитировали еще более дикое объяснение: мол, задержанных раздевают и поливают водой в двадцатиградусный мороз, потому что их одежда пропитана горючими веществами.
Тело еще одного активиста, Юрия Вербицкого, нашли в лесу под Киевом, после того как титушки похитили его из больницы. Силовики списали его смерть на переохлаждение.
Холм у майдана заставили лампадками в память о погибших. Рядом бойцы самообороны отрабатывали строй «черепаха». На их деревянных щитах было написано: «Батя, я стараюсь».
Пока в Киеве было тихо, в девяти регионах протестующие захватили областные администрации. Осажденные губернаторы подписывали заявления об отставке. Штурм в Виннице выглядел как киношная хроника Октябрьской революции: звон разбитых стекол, распахнутые под натиском двери, толпа, сначала нерешительно держащаяся у входа. На улице собрались тысячи человек, внутри дрались сотни, но даже при численном паритете силовики со щитами, прижатые к стенкам, не смогли защитить здание.
То ли из-за внезапной потери контроля над местной властью, то ли из-за давления Запада Янукович 25 января вдруг пошел на уступки: предложил отмену «диктаторских законов» и пост премьер-министра для Яценюка. Это была суббота, и лидеры выступали вечером перед заполненным майданом. Еще неделю назад их здесь освистывали, но теперь они нашли правильные слова.
— Знаете, почему Янукович с нами говорил? Потому что есть вы! — кричал Яценюк. Он понимал, что пост ему предложили лишь из-за наихудшего рейтинга среди троицы и красивый отказ наконец сделает его героем площади. — Мы не боимся ответственности за судьбу Украины. Мы не верим ни одному их слову. Мы требуем принять новую конституцию! Только вперед!
Затишье продолжалось, и я наконец-то снова снимал на майдане, изучая, как сильно изменился лагерь за эти две недели. Палатки были покрыты копотью, спускающейся с Грушевского, а со сцены намного реже звучали радостные песни. Черно-красные полотнища «Правого сектора» мелькали так же часто, как флаги любой из трех главных оппозиционных партий. В разговорах у костров слышалось все больше тревоги, патрули самообороны вели себя все жестче: теперь бойцы постоянно прочесывали окрестные улицы в поисках титушек и тащили в здание Киеврады всех, кто казался им подозрительным. Ходили слухи, что внутри кого-то держат в плену, но коменданты несколько раз давали наблюдателям осмотреть подвалы, и там было пусто.
Внутри лагеря теперь постоянно шли тренировки бойцов. День за днем, группа за группой, под командованием «офицеров» в бронежилетах, камуфляже и балаклавах — парни в разномастной защите отжимались и учились держать строй. Им под ноги бросали петарды, проверяя, удержат ли они порядок и продолжат ли размеренно шагать вперед. Несмотря на всю муштру, настоящей армии не выходило: на моих глазах два молодых бойца обиделись на раскомандовавшегося «офицера», побросали на землю дубинки и, надувшись, ушли с площади.
На следующий день по улице Грушевского пронесли гроб с телом одного из первых убитых майдановце — Михаила Жизневского. Он подростком сбежал из Беларуси и погиб в Киеве от милицейской пули в сердце. А еще через день круглый стол Януковича и оппозиционеров неожиданно привел к первым договоренностям: премьер-министр Николай Азаров подал в отставку, а девять из одиннадцати «диктаторских законов» отменили.
Когда стало ясно, что бои остановились, я вернулся в Москву — к первому в жизни новоселью и развязке «болотного дела».
