Глава 8
Ну ладно, я не рыба. Признаю́. Что? Сами догадались? Ах вы, мои умнички. А чем я себя выдал? Тем, что книжки пишу? Или отсутствием плавников? Или тем фактом, что я самый что ни на есть отъявленный лгун?
Всяко-разно в том маленьком упражнении на сообразительность имелся смысл за пределами моих обычных намерений (состоящих, конечно же, в том, чтобы вас подразнить). Я хотел кое-что доказать. В предыдущей главе я вам сообщил, что являюсь рыбой, но также упомянул свои черные кроссовки. Помните? Вот в том-то и суть. Вранье, не было у меня никаких черных кроссовок. Я носил белые. О чем и написал еще в первой главе.
Сказать, почему это имеет значение? Есть такая штука, называется «отвлечение внимания». Я выкатил вам большую ложь и заставил так на ней сосредоточиться, что меньшую ложь вы проглотили не задумываясь. Я заявил, будто являюсь рыбой, потом этак мимоходом ввернул про черные кроссовки, а вы и не заметили. Люди все время такой тактикой пользуются. Они гоняют на престижных машинах, чтобы никто не обратил внимания на их обшарпанные домишки. Они ходят разодетыми в пух и прах, чтобы никто не заметил, какие они на самом деле мягкотелые. Они разговаривают громким голосом, и вы не понимаете, что на самом деле им нечего сказать.
Вот и со мной такое случилось.
Куда бы в Свободных Королевствах я ни пришел, люди вечно спешат меня поздравлять, восхвалять, испрашивать благословения. А ведь на самом деле перед ними рыба! Но люди так зациклены на великом факте – я как бы спас мир от Библиотекарей, – что готовы начисто игнорировать факты понезначительнее. Они не видят, кто я на самом деле, не замечают, во что мне обошлось так называемое геройство…
Вот поэтому-то я автобиографию и пишу. Хочу научить вас отмахиваться от условной рыбы и обращать внимание на ботинки. Рыба и ботинки, запомните накрепко! А пока…
– Алькатрас! – Оклик пробился сквозь сон. Я кое- как разлепил веки, потом приподнялся и сел.
Прямо перед пробуждением мне снился волк. Металлический. Он бежал, старался напасть… подбирался все ближе…
Он идет, подумалось мне. Охотник. Киборг Нотариуса. Он в самом деле не умер…
– Алькатрас!
Я оглянулся на голос, и моим глазам предстало невероятное зрелище. Не очень далеко от меня стоял мой дед.
– Дедушка Смедри! – обрадовался я, неуклюже вставая.
Это в самом деле был мой старичок. Его пышные седые усы, знакомая бахрома белых волос за ушами.
– Дедушка! – воскликнул я, бросаясь вперед. – Ты где пропадал?
Он так и стоял с растерянным видом. Потом оглянулся через плечо и уставился на меня, склонив голову набок.
– Что такое?.. – Я замедлил шаг. Почему вместо линз окулятора он был в линзах следопыта?
А еще, приглядевшись внимательнее, я заметил, что он был довольно-таки странно одет. В розовую курточку и коричневые штаны.
– Алькатрас? – спросил дедушка Смедри. – Ты вообще о чем?..
И голос был неправильный. Какой-то слишком женственный. Примерно как у…
– Австралия? – спросил я, вконец сбитый с толку.
– Ничего себе, – вдруг сказал то ли он, то ли она, и этот непонятно чей двойник торопливо полез в рюкзак за зеркальцем, чтобы затем со стоном сесть наземь. – Ох, битые стекляшки…
В недрах палатки проснулся и заморгал Каз, разбуженный нашими голосами. Сев, он присмотрелся и захихикал.
– Что еще? – спросил я, оглянувшись.
– Мой талант, – угрюмо отозвалась Австралия. – Я ведь предупреждала, не? По утрам я, бывает, реально отвратительно выгляжу…
– Эй, полегче насчет моего дедушки, – буркнул я. Мне стало смешно.
Австралия, все еще выглядевшая копией деда, вспыхнула румянцем.
– Извиняюсь, – сказала она. – Я не хотела его уродливым обзывать. Я себя имела в виду.
Я примирительно вскинул руку:
– Да я понимаю…
– Все усугубляется, когда я о ком-то думаю, когда засыпаю, – сказала она. – Я беспокоилась о нем, тут-то мой талант и сработал. Скоро иллюзия начнет понемногу рассеиваться…
Я улыбнулся, но потом, видя выражение ее лица, просто захохотал. За то короткое время, что я провел среди Смедри, я наблюдал несколько очень странных талантов, но до этого момента не сталкивался ни с одним, что был бы неудобнее моего собственного.
Тут я хочу заметить, что, конечно, нехорошо потешаться над чужой болью. Это очень гадкая привычка, я вам доложу. Почти такая же гадкая, как читать вторую книгу в серии, не прочитав первой. Но когда ваша милая кузина ложится спать, а потом встает в облике старика с пышными седыми усами – это же совсем другое! Тут простительно посмеяться. Ибо это одно из весьма немногих исключений, предусмотренных Законом вещей столь забавных, что над ними в любом случае не возбраняется посмеяться (сокращенно: ЗВЗ). (Вот еще исключения: вас укусил гигантский пингвин; вы свалились со скульптуры, вырезанной из сыра, в виде огромного носа; вы носите имя в честь тюрьмы, ибо так вас назвали родители. Я, кстати, прямо сейчас сужусь, требуя отмены третьего исключения.)
Каз хохотал вместе со мной, и по ходу даже сама Австралия захихикала. Вот уж такие мы – Смедри. Если не умеешь посмеяться над собственным талантом, со временем превратишься в старого ворчуна.
– Так о чем ты хотела со мной поболтать? – спросил я Австралию.
– В смысле? – удивилась она, трогая пальцем еще не исчезнувшие усы.
– Ты меня разбудила.
Она встрепенулась:
– А, точно! По-моему, я обнаружила что-то интересное!
Я поднял бровь, и Австралия, вскочив, перебежала к другой стене библиотечной лачуги, чтобы там указать под ноги:
– Вот! Видишь?
– Землю? – спросил я.
– Нет-нет! Следы!
Так-то на земле не было никаких следов, но Австралия смотрела сквозь линзы следопыта. Я протянул руку и легонько стукнул по линзам.
– А-а, точно, – сказала Австралия, стаскивая линзы и передавая их мне.
Замечу справедливости ради: не стоит судить ее слишком строго. Она далеко не дура, просто иногда бывает рассеянной. Ну такая она, что тут поделаешь.
Я надел линзы. На земле так и вспыхнул белым огнем целый набор отпечатков. Я их мигом узнал, потому что следы у каждого очень индивидуальные, не перепутаешь.
Это были следы моего деда – Ливенворта Смедри.
Австралия и сама оставила вереницу отпечатков, пухлых и розовых. Каз наследил синим, и они мешались с моими беловатыми у стен развалюхи, которые мы осматривали накануне. Еще я различил красные следы Бастилии, пересекавшие площадку туда и сюда. Что касается Дролин, то я был с нею совсем недолго знаком, и мы не состояли в родстве. Поэтому ее следы виделись мне серыми, быстро бледнеющими.
– Видишь? – вновь спросила Австралия и быстро кивнула – в результате иллюзорные усы стали отваливаться. – Никто из нас не оставляет таких следов, хотя твои и похожи.
Каз подошел к нам, и я сказал ему:
– Здесь наследил твой отец.
Он кивнул:
– Куда ведет след?
Я двинулся с места, ведомый отпечатками. Каз и Австралия следовали за мной.
Я обошел кругом всю халупу. Стало ясно – дед изучал ее, в точности как и мы. Заглянув внутрь, я увидел, как следы протянулись в один угол помещения, а потом – по ступеням вниз, в темноту.
– Он все-таки вошел, – сказал я.
Каз вздохнул:
– Итак, они оба внизу.
Я кивнул:
– Должно быть, мой отец пришел сюда слишком давно: его след не читается. Эх, жаль, мы сразу не додумались просканировать периметр линзами следопыта! Чувствую себя идиотом…
Каз пожал плечами:
– Мы все-таки нашли след, а это главное.
– Стало быть, я сделала что-то хорошее, верно? – спросила Австралия.
На ее иллюзорно лысой голове начали пробиваться нормальные темные волосы, а лицо казалось странным гибридом ее собственного и дедушкиного. Если раньше смена внешности казалась очень забавной, то сейчас Австралия нагоняла на меня конкретную жуть.
– Ага, еще какое, – подтвердил я. – Отличная работа. Теперь я смогу пройти по следам, и мы найдем деда. По крайней мере, выясним, куда подевался один из наших пропавших родственников!
Австралия кивнула. Каждый раз, когда я к ней поворачивался, она все более возвращала собственные черты… только выглядела грустной.
С чего бы, удивился я про себя. Она ведь только что большое открытие сделала. Без нее бы мы нипочем… Опаньки. Австралия совершила свое открытие, поскольку была в линзах следопыта. А теперь я забрал их у нее и приготовился пуститься по дедушкиному следу.
Я решительно стащил очки с носа:
– Почему бы тебе не оставить их у себя, а, Австралия?
– В самом деле? – спросила она, мгновенно повеселев.
– Без шуток, – подтвердил я. – Ты можешь отвести нас к дедушке Смедри ничуть не хуже, чем я!
Она благодарно улыбнулась и с готовностью приняла линзы:
– Спасибо! Спасибо тебе!
И поспешила наружу, отслеживая путь деда задом наперед, явно проверяя, не посетил ли дед еще какие- либо места.
Каз посмотрел на меня пристально:
– Кажется, я неверно судил о тебе, парень…
Я передернул плечами:
– Понимаешь, нашей сестре прежде не особенно удавалось раскрывать свойства линз. Вот я и раздумал забирать у нее единственную пару линз, с которой у нее получилось нащупать взаимодействие.
Каз улыбнулся, одобрительно кивнув:
– У тебя доброе сердце и душа истинного Смедри. Конечно, до человека скромного роста тебе далеко, но обойдемся без ложных ожиданий…
Я поднял бровь.
– Довод номер сто двадцать семь, – продекламировал Каз. – У малорослого человека тело относительно меньше, но сердце – обычной величины. Таким образом, весовое отношение сердца к остальной плоти у нас выгоднее, и это делает нас более сострадательными и сердечными по сравнению с рослым народом.
И, подмигнув мне, он прогулочным шагом вышел из комнаты. Я тряхнул головой и сделал движение, чтобы последовать за ним, но остановился. Что-то привлекло меня в том углу, куда заворачивал след деда. Я отошел туда и, нагнувшись, зашарил среди пыли и мусора.
И вот – находка! В небольшой ямке, прикрытый горстью палой листвы, лежал бархатный мешочек. Я раскрыл его и, к своему удивлению, обнаружил внутри пару линз, а также записку.
Она была адресована мне, и вот что я прочел.
Алькатрас!Я опоздал – не смог помешать твоему отцу спуститься в библиотеку. Увы, я опасаюсь самого худшего! Аттика всегда был любопытен; у него может хватить глупости обменять душу на информацию. По времени я отстал от него всего на несколько дней, однако расстояние между нами неотвратимо увеличивается – Александрийская библиотека представляет собой жуткий лабиринт переходов и коридоров. Очень надеюсь вовремя отыскать твоего отца и перехватить его прежде, чем он наломает дров.Прости за то, что не смог встретиться с тобой в аэропорту: нынешнее дело показалось мне более важным. Кроме того, сдается мне, что ты вполне справишься и в одиночку.Если ты это читаешь, значит не поехал в Налхаллу, как следовало бы. Ха! Я знал, что ты не оставишь меня, ведь ты же Смедри. Я тут тебе оставил пару линз различителя, думаю, они тебе пригодятся. В них ты просто смотришь на вещи и определяешь их возраст.Если спустишься вниз, постарайся разбить поменьше исторических ценностей. Кураторы – публика до крайности неприятная. Видимо, их дурной нрав происходит оттого, что они все мертвы. Не дай им заманить тебя в ловушку и обманом заставить взять в руки книгу.С любовью,дедушка СмедриP. S. Если там с тобой мой безумный сын Казан, дай ему от моего имени подзатыльник!
Я опустил руку с запиской, вытащил линзы. Быстро надел их – и оглядел домик. Все, на чем я фокусировал взгляд, окутывал ореол беловатого сияния, какое бывает от солнечных лучей, попавших на что-нибудь очень светлое. Вот только линзы меняли ореол в зависимости от предмета. Бо́льшая часть досок халупы поблескивала достаточно тускло, тогда как бархатный мешочек у меня в руке светился ярко. «Возраст! Ага! Давайте мыслить логически», – прищурился я. Линзы сообщают возраст предметов. Доски были вытесаны и прибиты давным-давно, а вот мешочек, похоже, новый.
Я украдкой нахмурился. Эх, дед! Ну хоть бы оставил мне еще пару линз поджигателя! Верно, первую пару я испортил… но разве я виноват, что мир вокруг меня постоянно рушился?! Но почему бы и нет? Все дело в том, что дед Смедри не больно-то жаловал линзы, годные для нападения. Он считал самым главным оружием информацию.
Лично я полагал, что способность метать из глаз лучи перегретого света была куда полезнее умения определять возраст вещей. Однако окулярному коню, как говорится, в зубы не смотрят.
Я вышел из хижины и присоединился к остальным, вовсю обсуждавшим успехи Австралии. Они все вскинули на меня глаза, когда я подошел.
Опять!
От меня ждали руководства.
«Ну почему именно от меня? – подумал я раздраженно. – Я сам вообще знаю, что творю? Я напрашивался на какое-то там главенство?»
– Лорд Смедри, – сказала Дролин. – Следует ли нам ждать вашего дедушку здесь? Или лучше отправиться следом за ним?
Я посмотрел на мешочек у себя в ладони и с неудовольствием убедился, что, пока я шел, завязки развязались сами собой. Мой талант снова взялся шутки шутить.
– Не знаю, – признался я честно.
Вынужденные участники нашей экспедиции стали переглядываться. Они явно ждали от меня совсем другого ответа. И дед определенно хотел, чтобы я повел маленький отряд вниз, в хранилище книг.
Но если я прикажу спускаться и что-то пойдет наперекосяк? Вдруг кто-нибудь пострадает или попадет в плен? Притом по моей вине? Это ж какая ответственность!
Ну а если отцу и деду Смедри в самом деле нужна помощь?..
Вот почему так трудно быть лидером.
В любой ситуации за тобой выбор – а это, доложу вам, удовольствие куда ниже среднего.
Вот смотрите, вам дают шоколадный батончик. Ура, жизнь удалась, радости полные штаны. А теперь представьте, что вам предлагают на выбор два разных батончика и вы знаете, что получите только один, выбранный. Какой бы вы батончик ни взяли, вам будет не отделаться от мысли, что второй – упущенный – наверняка был вкуснее.
Ну а я, вообще-то, люблю шоколадные батончики.
Ладно, это чепуха, а вот если выбирать приходится из двух зол? Что предпочесть – жуть или ужас? Вот что́ мне сейчас делать – выжидать? Или вести свой отряд в зубастую пасть неизвестности?
Это вам не шоколадные батончики.
В терминах еды это скорее выбор между живым тарантулом и горстью мелких колючек кактуса. То и другое крайне неаппетитно, от того и другого заведомо разболится живот, то и другое без кетчупа в себя вообще не впихнешь.
Короче, лично мне куда больше нравится, когда решения принимают другие. Это как бы дает тебе законные основания стенать вслух. И жалобы, и нытье я считаю занятиями забавными и интересными, хотя иногда, увы, трудновато бывает определиться, чего я хочу больше.
Эх! Жизнь временами настолько несправедлива…
– Мне не хочется сейчас принимать ответственное решение, – пожаловался я. – Ну вот что́ вы все на меня смотрите?
– Вы – ведущий окулятор, лорд Смедри, – сказала Дролин.
– Да, но я об окуляторах-то всего три месяца как узнал!
– Именно так, но ты – Смедри, – сказал Каз.
– Да, но… з-з-зач… Ч-ч-ч…
Я не договорил. Творилось что-то неладное! Все по-прежнему смотрели на меня, однако я мигом забыл про свой отряд, сосредоточившись на собственных ощущениях.
– Что это он делает? – прошептала Австралия.
Прежний облик к ней успел вернуться, только волосы еще стояли дыбом после сна.
– Не знаю, – тоже шепотом ответил Каз.
– Та последняя реплика, это что было? Часом, не ругательство? – прошептала она. – В странах Тихоземья любят порассуждать о пятой точке…
…Он приближался. Я чувствовал. Окуляторы всегда ощущают вибрации, когда другие окуляторы неподалеку пускают в ход линзы. Это наше врожденное свойство, как и способность активировать линзы. И вот та нарастающая тревога, которую я испытывал, соответствовала чужому запуску линз… только активация была искаженной и темной.
Пугающей.
Рядом с нами привели в действие линзу, созданную противоестественно и жутко.
Охотник нас отыскал.
Я крутанулся, ища источник, заставляющий меня заикаться. Все остальные подскочили от напряжения…
А потом я увидел его.
Он стоял на ближайшем к нам возвышении, свесив одну руку, слишком длинную для тела, и обратив к нам нечеловеческое лицо.
Киборг Нотариуса. Железная Рожа.
На мгновение все замерло в безмолвии…
…И он сорвался с места, стремительно набирая скорость.
Дролин, ругаясь, выхватила меч.
– Нет!.. – крикнул я, бросаясь в сторону лачуги. – Все внутрь!
Дролин не стала задавать лишние вопросы, лишь кивнула и взмахом руки отправила других вперед себя.
Мы опрометью пронеслись через площадку. Каз ловко извлек и надел пару линз воина, и его прыть немедленно возросла, позволив не отставать, невзирая на короткие ноги.
Я добрался до лачуги первым и быстро загнал туда Каза с Австралией.
Бастилия отклонилась от прямого курса, чтобы подобрать один из рюкзаков.
– Бастилия! – заорал я. – Нет времени!..
Дролин уже пятилась к нам. Она бросила быстрый взгляд на Бастилию, потом на киборга Нотариуса. Тот уже преодолел половину дистанции, я увидел, как в его руке что-то сверкнуло, и ко мне устремилась полоска бело-голубого морозного потока. Я с криком нырнул в домик. Хилое строение содрогнулось под ударом стужи, одна стена тут же обросла инеем. Еще миг, и внутрь влетела Бастилия.
– Алькатрас, – пропыхтела она, отдуваясь. – Ох, не нравится мне все это…
– Что именно? – спросил я. – Что мать одну снаружи оставили?
– Нет. Она сумеет о себе позаботиться. Мне не нравится этот спуск вниз, в библиотеку, вот так кувырком, безо всякого плана…
Что-то врезалось в промерзшую стену, и та лопнула. Это киборг Нотариуса швырнул в нее большой камень и благополучно разбил. Бастилия ругнулась, а я вскрикнул, падая навзничь. Сквозь дыру стал хорошо виден охотник, рвавшийся прямо ко мне.
Дролин влетела прыжком, перепрыгнув разнесенную дверь.
– Вниз! – рявкнула она, указывая мечом на ступени, и тут же возвратным движением отразила новый луч линз морозильщика.
Я успел посмотреть на Бастилию.
– Я слышала кошмарные вещи об этом месте, Алькатрас… – начала было она, но я уже принял решение.
– Не время!
Сердце бешено колотилось. Я кое-как поднялся на ноги и бросился по ступенькам во тьму. Бастилия и Дролин не отставали.
И тут вокруг меня сомкнулся чернильный мрак.
Я словно проскочил какой-то вход в портал, куда не проникал свет. У меня даже голова пошла кру́гом, я упал на колени.
– Бастилия?.. – позвал я в темноту.
Ответа не последовало.
– Каз? Австралия? Дролин?..
Мой голос не породил даже эха.
Дайте мне, пожалуйста, шоколадный батончик и горстку кактусных колючек.
У кого-нибудь найдется кетчуп?..
