Глава 11
Я должен извиниться за то, с чего начал предыдущую главу. Я поставил себе целью написать совершенно отвязную книгу, ведь если я на серьезных щах заявлю нечто действительно важное, тут-то меня и настигнет очередная волна народного поклонения круче прежних. Поэтому, прошу вас, сделайте мне одолжение. Возьмите ножницы и вырежьте несколько последующих абзацев этой главы. Заклейте ими начало предыдущей, спрячьте его на веки вечные, чтобы вам никогда более не пришлось перечитывать ту безумно пафосную ахинею.
Готовы? Приступайте!
…Однажды жил да был кролик. Он устроил вечеринку по поводу своего дня рождения. Это была самая угарная вечеринка на все времена! Потому что в тот день кролику подарили базуку! Кролик свою базуку очень любил. С ее помощью он разнес и взорвал уйму всякого разного на своей ферме. Он обрушил конюшню, где жила лошадка Генриетта. И свинарник поросенка Пагсли. И курятник цыпленка Чака.
– Ни у кого больше нет такой отличной базуки! – говорил кролик.
А потом товарищи по ферме скопом отмутузили его до потери сознания и базуку у него отобрали. Вот таким получился самый счастливый день его жизни.
Конец истории.
Эпилог: поросенок Пагсли, лишившийся свинарника, был этим обстоятельством весьма раздражен. Он повязал голову банданой и поклялся отомстить за причиненное ему зло.
– С этого дня, – шептал он, наводя базуку, – меня будут звать Ветчинэмбо!
Вот так. Теперь мне гораздо лучше. Вернемся же к нашей истории посвежевшими и полными уверенности, что вы читаете правильную книгу.
…Я съежился, напряженно разглядывая свою ногу, стоящую на проволочке.
– Ну? – сказал я, обращаясь к Бастилии. – Оно же не причинит… Ой!
В этот миг от потолка отпало несколько панелей, обрушив на нас тысячи ведер чего-то похожего на липкую темную слизь. Я попробовал увернуться, но куда мне! Скорость не та. Не успела даже Бастилия, с ее усиленной кристаллийской подвижностью. Субстанция вылилась нам на головы и облепила, точно смолой. Я хотел заорать, но получилось бульканье: густая чернота попала мне в рот. Вкус был гадостный. Что-то между бананами и гудроном, с хорошим перевесом в сторону последнего. Я начал барахтаться, но, к своему отчаянию, ощутил, что жижа стала быстро твердеть. Так я и застыл на месте: один глаз открыт, другой закрыт, во рту сгусток бананового гудрона, хорошо еще хоть нос не забило.
– Красота, – сказала Бастилия.
Я едва видел ее, прихваченную на бегу, прямо посреди шага. У нее хватило самообладания заслонить лицо, так что глаза и рот остались свободными, только рука прилипла ко лбу.
– Каз, ты как там? Тоже застрял?
– Угу, – донесся приглушенный ответ. – Я пробовал потеряться, но не сработало. Потому что мы уже потерялись.
– Алькатрас? – окликнула Бастилия.
Я что-то невнятно проворчал в ответ – в основном носом.
– На вид с ним все в порядке, – сказал Каз. – Правда, красноречием блеснет еще не скоро…
– Немного и потеряли, – сражаясь с окрепшей смолой, сказала Бастилия.
«Хватит уже с меня!» – подумал я раздраженно, направляя энергию таланта на загустевшее вещество.
Никакого эффекта. Увы, на свете есть материалы, не подлежащие воздействию талантов Смедри…
Несколько кураторов уже скользили к нам над полом, вид у них был чрезвычайно самодовольный.
– Мы можем доставить вам книгу, подробно объясняющую, как выбраться, – сказал один.
– Захватывающее чтение, – добавил другой.
– Чтоб вам полопаться! – рявкнула Бастилия и охнула, неудачно рванувшись. Двигать ей удавалось лишь подбородком.
– Ничего себе предложение, – возмутился Каз. – И как мы, по-вашему, в таком-то положении должны читать?
– Мы будем счастливы сами почитать вам, – подал голос третий куратор. – Вы поймете, как выбраться, в последние мгновения перед тем, как мы заберем ваши души!
– А в качестве бонуса, – шептал четвертый, – у вас будет целая вечность для занятий наукой. Неужели такая перспектива не влечет вас, благородный ученый? Только подумайте: неограниченное время для изучения бесконечных сокровищ Александрийской библиотеки! Все это станет вашим – только руку протяните!
– И навсегда застрять в этой дыре? – спросил Каз. – Помимо желания завлекать других в ту же ловушку?
– А вот ваш брат счел сделку сто́ящей, – прошелестел один из кураторов.
«Что? Какой брат? Погодите! Это он об отце???»
– Вранье! – сказал Каз. – Аттика нипочем не повелся бы на ваши обманные речи!
– А нам и не пришлось его обманывать, – прошептал другой куратор, повисая в воздухе вплотную ко мне. – Он пришел вполне добровольно, готовый все отдать за книгу. За одну-единственную, особую…
– И что же это была за книга? – поинтересовалась Бастилия.
Кураторы умолкли, лишь черепа с застывшими улыбками поблескивали во тьме.
– Готова ли ты отдать душу за это знание?
Бастилия принялась ругаться, возобновив яростные попытки высвободиться. Кураторы суетились кругом нее, переговариваясь, по мнению моих линз, на классическом греческом. Эх, вот бы мне сейчас да линзы ветродуя! Уж я бы небось и кураторов сдул, и дрянь эту растрепал и сдул! Между тем я даже пальцами не мог пошевелить, какое там по карманам шарить.
Неужели мой талант так и не сработает?.. Я сосредоточился, собирая в один кулак всю доступную мне мощь, чтобы разом обрушить ее на смолу… Та наотрез отказывалась крошиться и вообще как-либо уступать.
Я стал размышлять. Допустим, смола мне неподвластна, но как там насчет материала, из которого сделан пол? Я вновь обратился к своему таланту, сосредоточился – и устремил его энергию вниз. Я напрягся, как только мог. Энергия пульсировала в моем теле, истекая через ступни. Вот на мне начали разваливаться кроссовки… отпали резиновые подошвы, разошлась ткань… Камень под пятками стал крошиться.
Ну и что толку, раз мое тело по-прежнему крепко сжимала смола?
Вот подо мной образовался провал, но я туда не свалился. Зато ближайший куратор повернулся ко мне.
– Ты уверен, юный окулятор, что не желаешь ознакомиться с той книгой о талантах? А вдруг она бы помогла тебе освободиться?
«Соберись! Сосредоточься! – внушал я себе, пока остальные кураторы продолжали изводить Бастилию. Значит, говорите, есть книжка о том, как выбраться из смолы? Стало быть, есть и способ!»
Я продолжал попытки двигать руками и ногами, убеждаясь: дохлый номер. Будь возможно победить смолу силой мышц, Бастилия управилась бы гораздо раньше меня.
Тогда я пошел иным путем: сосредоточился на самой смоле. Так, что за свойства у нее объективно присутствуют? «Кляп» у меня во рту казался чуть мягче субстанции с внешней стороны тела. Какая тому могла быть причина? Слюна?.. Что, если влага мешает смоле отвердевать?
Я «потянул» во рту, стараясь произвести побольше слюны и попасть ею на вещество. Жидкость потекла у меня из-под верхней губы, капая с выпуклого кома на подбородке.
– Э-э… Алькатрас, ты в порядке? – спросила Бастилия.
Я попытался ободряюще хрюкнуть в ответ. Получилось не очень. Трудно, знаете, красноречиво хрюкать, одновременно исходя слюной.
Прошло несколько минут, и я волей-неволей сделал неутешительный вывод: смола даже не думала растворяться в слюне. Мои усилия привели лишь к тому, что я был не просто замурован в толстом слое отвердевшего черного вещества вроде гудрона, но и основательно залил слюнями весь перед рубашки.
– Что, не выходит? – облетая меня по кругу, осведомился какой-то куратор. – Сколько ты еще намерен сопротивляться? Тебе не обязательно отвечать словами, просто моргни три раза, если готов отдать душу за возможность освободиться…
Я раскрыл глаза как можно шире. Ни за что не моргну! Глаза тут же начали сохнуть, и в этом была горькая ирония, учитывая состояние моей рубашки.
Куратор был разочарован, но продолжал болтаться рядом. К чему все их хитрости и уговоры, подумалось мне. Мы в их власти. Почему попросту не убить? Почему силой не изъять наши души?
Эта мысль потянула за собой еще вереницу. Если они до сих пор нас не убили, то, надо полагать, и не могли. Отсюда логичный вывод: кураторы повязаны чем-то вроде закона, кодекса или типа того.
Челюсть у меня устала и начала ныть. Вот странно: я тут торчу, спеленутый по рукам и ногам, а беспокоюсь о челюсти! Может, потому, что смоляные путы держали ее не так туго, как все остальное? Но это можно было считать уже установленным: смола у меня во рту немного мягчила. А раз так, я – делать нечего – попробовал ее прокусить.
Я крепко сжал зубы…
И на удивление, они прорезали сгусток. Я выплюнул его и…
…Поди ж ты! Пласт черноты, державший меня, Бастилию, Каза и самый пол, содрогнулся весь целиком. Остатки смолы у меня во рту немедля разжижились, и я чуть не подавился, вынужденный толику проглотить. Шмат у меня перед лицом вроде отпрянул, я увидел его сокращения, как если бы… как если бы вся эта штука была единым живым существом!
Я содрогнулся. Однако вариантов у меня было не много. Слегка шевельнув головой (теперь это было попроще, поскольку смола отчасти убралась от лица), я сделал выпад и, вцепившись зубами, оторвал еще кусок черной плоти.
Она затряслась и отодвинулась чуть подальше. Я уже как следует наклонил голову, выплюнул порцию сладковатого гудрона и укусил снова.
Смоляной покров шарахнулся от меня прочь весь целиком, словно робкий пес, схлопотавший пинка. Такое сравнение показалось мне удачным, и я в самом деле пнул черную кляксу. Она вновь затряслась и… отлипла от Бастилии с Казом. И потекла прочь, удирая по коридору.
Я отплевывался, кривясь от мерзкого вкуса. Потом нашел глазами кураторов.
– Надо свои ловушки лучше дрессировать! – сказал я.
Призраки были явно недовольны исходом дела. Зато Каз улыбался во весь рот.
– Малыш! – крикнул он. – Меня аж прям подмывает официально зачислить тебя в коротышки!
– Спасибо, – поблагодарил я.
– Конечно, ноги тебе придется укоротить по колено, – сказал Каз, – но это же такие мелочи, верно?
И он мне подмигнул. Я уверен, это была шутка… ну, почти.
Я мотнул головой, выбираясь из гравийной ямы, в которую превратил пол мой талант. Ботинки на мне обратились в лохмотья, и я сбросил их, вынужденный ступать босиком.
Подумаешь! Главное, я нашел способ выбраться из смолы!
Улыбаясь, я повернулся к Бастилии:
– Похоже, я тебя вызволил из второй ловушки подряд!
– Вот как? – спросила она. – Может, заодно подсчитаешь и те, в которые меня втравил? Напомнить, кто наступил на растяжку?
Я почувствовал, что краснею.
– Кто угодно из нас мог вляпаться в ловушку, Бастилия, – подходя к нам, сказал Каз. – Забава удалась что надо, но все же я предлагаю постараться больше ни во что не влипать. Нужно двигаться осторожнее…
– Как ты это себе представляешь? – поинтересовалась Бастилия. – Пока ты ведешь нас посредством своего таланта, я не могу разведывать путь.
– Значит, просто будем бдительней, будем лучше смотреть под ноги, – сказал Каз.
Я тут же посмотрел под ноги на проволочку растяжки и задумался об опасностях, притаившихся впереди. Мы просто не могли позволить себе попадаться во все капканы, расставленные в коридорах. Почем знать, сможем ли мы выпутаться еще из одного?
– Каз, Бастилия, погодите секундочку… – сказал я, вытаскивая из кармашка линзы.
Нет, не линзы ветродуя. Их я придержал на потом, решив воспользоваться линзами различителя.
Стоило надеть линзы различителя – и все кругом заиграло тонкими ореолами, выдавая свой возраст. Я снова посмотрел под ноги. Конечно, предательская проволочка светилась куда ярче камней и свитков, лежащих на стеллажах. Новенькая, гораздо новее основной конструкции здания! Я поднял глаза, не скрывая улыбки.
– Кажется, я придумал, как нам обойти проблему!
– Что у тебя там? Линзы различителя? – спросила Бастилия.
Я кивнул.
– Где, во имя Песков, ты их здесь раздобыл?..
– Мне их дед Смедри оставил, – сказал я. – В хижине наверху. При них еще была записка. – И я нахмурился, обращаясь к кураторам: – Кстати! Вы, помнится, говорили, что вернете писания, отобранные у меня?
Твари переглянулись. Потом один куратор приблизился, не сумев спрятать недовольную гримасу, и, нагнувшись, положил кое-что наземь. Это были копии ярлычков с моей одежды, обложек от жвачки и записки деда Смедри. А также копии долларовых банкнот. Превосходные копии, разве что не цветные. Ну отлично, подумалось мне. Правда, вряд ли те доллары мне еще пригодятся… Я нагнулся за бумажками, обратив внимание, что все они сияли ярко. А как же иначе, ведь их только что создали. Бастилия взяла записку, хмуро прочитала и передала Казу.
– Похоже, твой отец в самом деле где-то здесь, – сказала она.
– Да. И… Кураторы утверждают, будто уже завладели его душой.
Я замолчал.
Итак, что мы вообще знаем о кураторах? Они вернули мои бумаги, стоило только потребовать. Они беспрестанно пытаются уболтать нас, чтобы мы отдали души, но силой их не берут. Они действуют строго по правилам: следовало бы мне пораньше это понять.
Видите ли, правила действуют повсюду. Законы есть в обществе, в природе, в бытовой жизни. Многие законы общества имеют слишком много уточнений, поэтому есть выражение «закон что дышло, куда повернул, туда и вышло» (я попозже с вами об этом поговорю). Большинство законов природы, однако, установлено весьма жестко. И их такое количество, что вы, пожалуй, удивитесь.
Между прочим, есть законы совершенно естественные, связанные с этой книгой. В том числе мой любимый, Закон чистой офигенности. Он очень прост: гласит, что всякая книга, написанная мной, офигенна. Уж простите меня, но это научный факт, а кто я такой, чтобы спорить с наукой?
– Ты! – обратился я к одному из кураторов. – У созданий вашей породы есть свои законы, верно ведь?
Куратор помедлил…
– Да, – ответил он наконец. И тут же вскочил на любимого конька: – Не желаешь ли о них почитать? Могу выдать тебе книгу, где все истолковано самым детальным образом…
– Нет, – сказал я. – Читать я о них не хочу. Я хочу их услышать! От тебя!
Куратор нахмурился – насколько это возможно для черепа.
– Ты обязан мне их изложить, так? – поинтересовался я с улыбкой.
– Поведать тебе внутренние правила кураторов – честь для меня, – ответила тварь. И вдруг тоже заулыбалась: – Конечно же, я готов пересказать тебе наши законы… на языке оригинала!
– Ты говоришь на древнегреческом, чем весьма нас впечатлил, – сказал другой куратор. – Ты пришел сюда подготовленным. В наши дни такое встречается нечасто.
– Но, – прошептал третий, – сомнительно, чтобы ты разбирал старо-факсдарийский…
Я? По-древнегречески говорю? О чем это они? Я даже на миг растерялся, но тут же сообразил: они не в курсе насчет моих линз переводчика! Поэтому думают, раз я с самого начала понял вопросы кураторов, стало быть, знаю язык!
– Ну, степень моей подготовки мне самому оценить трудно, – уклончиво ответил я, небрежным движением меняя линзы различителя на линзы переводчика. – Испытайте меня.
– Ха! Дурачок воображает, будто поймет наш язык! – произнес еще кто-то на очень странном, непривычном наречии: куратор как будто не говорил, а плевался. Впрочем, линзы переводчика справились без труда, донеся до меня его речи на старом добром английском языке.
– Ну и озвучьте ему правила, – прошипел очередной голос.
– Правило первое! – торжественно провозгласил куратор, висевший ближе других. – Если кто-либо входит к нам, храня при себе писания, мы имеем право отделить посетителя от группы и потребовать выдачи всех писаний. В случае сопротивления мы имеем право изъять писания, но обязаны возвратить копии. Эти копии мы имеем право удерживать в течение одного часа, но можем хранить и далее до востребования.
Правило второе! Мы имеем право забирать души вошедших, но можем так поступать лишь в том случае, если посетители отдают души по собственному желанию и в рамках закона. Мы имеем право воздействовать на них убеждением и принуждением, но не силой.
Правило третье! Мы имеем право принять или отвергнуть сделку о продаже души, предложенную посетителем. С момента составления контракта на нас налагается обязанность предоставить запрошенную книгу, посетитель же должен поставить подпись, подтверждая, что выданная книга удовлетворяет запросу. Далее мы должны воздерживаться от забора души в течение времени, оговоренного в контракте; это время не должно превышать десяти часов. Если же посетитель возьмет книгу с полки, не заключая контракта, мы имеем право исторгнуть его душу спустя десять секунд.
Я невольно содрогнулся. Десять секунд или десять часов, какая по большому счету разница? С душой так или иначе придется проститься… Вдобавок, по моему скромному опыту, на свете есть всего одна книга, за право читать которую не жаль отдать душу. Вы сейчас держите эту книгу в руках.
Кстати, я принимаю оплату банковской картой!
– Правило четвертое! – продолжал декламировать куратор. – Мы не можем причинять прямого вреда посетителям…
На то у вас есть ловушки, подумалось мне. Технически выражаясь, когда мы задеваем сторожок, происходит самоповреждение.
Напряженно размышляя, я продолжал тупо таращиться в пустоту, всеми силами изображая, будто не понимаю ни слова.
– Правило пятое! Если некто отказывается от души и становится куратором, мы обязаны выдать вещи бывшего посетителя его родственникам, если таковые явятся в библиотеку и предъявят означенное требование.
Правило шестое, наиважнейшее! Мы, кураторы Александрийской библиотеки, суть защитники истины и познаний. Мы не имеем права лгать в ответ на прямой и точный вопрос.
На этом куратор торжественно умолк.
– Все, что ли? – очнулся я.
Если вам не доводилось видеть, как толпа неупокоенных кураторов (черепа, пылающие глазницы… все такое) взмывает в воздух от неожиданности… ладно, осмелюсь предположить, вы в самом деле никогда не видели, как пылающие глазницы взмывают в воздух от неожиданности, а за ними толпа неупокоенных кураторов. Достаточно сказать – выглядело это презабавно. Хотя и несколько жутковато.
– Он знает наш язык! – прошипел кто-то.
– Немыслимо! – отозвался другой. – Наш язык не известен никому за пределами библиотеки!
– Неужто к нам явился Тарандес?
– Какое! Он должен был умереть тысячи лет назад!
Бастилия и Каз не сводили с меня глаз. Я им подмигнул.
– Линзы переводчика! – внезапно прошипел один из кураторов. – Присмотритесь!
– Не может быть, – возмутился другой. – Никому не под силу собрать Пески Рашида!
– Однако этот сумел… – сказал третий. – Да, это наверняка они! Линзы переводчика!
И трое призраков впали в изумление пуще прежнего.
– Что происходит? – шепнула Бастилия.
– Погоди минутку, потом расскажу.
Внутренние правила кураторов открыли мне один способ узнать, действительно ли мой отец пришел в Александрийскую библиотеку и отдал им душу.
– Я сын Аттики Смедри, – заявил я сгрудившимся тварям. – Я прибыл сюда за выморочным имуществом. Ваши законы обязывают вас отдать мне личные вещи отца!
Последовало мгновение тишины.
– Мы не можем, – сказал наконец один из кураторов, и я вздохнул с облегчением. Если отец и явился в библиотеку, то душу покамест не отдал и кураторы не завладели его вещами. – Мы не можем, – повторил куратор, и зубастая улыбка черепа сделалась отчетливо злобной. – Потому что мы уже выдали их его родне!
Мне точно нож в спину всадили.
– Не может быть! – прошептал я. – Не верю!
– Мы не можем лгать, – сказал другой. – Твой отец явился к нам и продал нам свою душу. Он потребовал всего лишь три минуты на чтение книги, после чего претерпел превращение в одного из наших собратьев. И за его личными вещами уже приходили, притом не далее как сегодня.
– Кто? – потребовал я ответа. – Кто их забрал? Мой дед?
– Нет. – Улыбка куратора расплывалась все шире. – Их выдачи потребовала Шаста Смедри. Твоя мать.
