14

Радость наказания

ПРАВОСУДИЕ СВЕРШИЛОСЬ I

В своем уже ставшем классикой труде 1987 г. «Отдаленное зеркало» историк Барбара Такман, как известно, назвала Европу XIV в. «многострадальной» (проведя в каком-то смысле параллель с современностью). Отражало это зеркало что-то или нет, но то столетие по любым меркам был паршивым. Немало бед в 1337 г. принесло начало Столетней войны между Францией и Англией, вылившееся в бесконечное разрушение. Христианский мир был раздираем папским расколом: конкурирующие папы боролись за власть. Но главным бедствием стала чума, черная смерть, которая опустошала Европу начиная с 1347 г.; за несколько лет в агонии умерло около половины европейского населения. Потери были столь велики, что Лондону, например, потребовалось два столетия, чтобы восстановить численность населения.

Но и в начале века было не лучше. Взять хотя бы 1321 г. — обычный крестьянин не учился грамоте, кишел паразитами и из последних сил боролся за выживание. Средняя продолжительность жизни не превышала четверти века; треть младенцев умирала, не дожив до своего первого дня рождения. Принудительная выплата церковной десятины превращала бедность в нищету; в тот год голод унес жизни от 10 до 15% населения Англии. Более того, люди все еще не оправились от предыдущих событий: Крестового похода пастушков, который собирался бесчинствовать в Испании, сражаясь с мусульманами, а бесчинствовал вместо этого во Франции. Что ж, по крайней мере хотя бы никто не думал, что какие-то отщепенцы травят колодцы, так?

Увы, нет: летом 1321 г. вся Франция всполошилась: считалось, что какие-то люди — прокаженные — травят колодцы. Теория заговора вскоре распространилась и по Германии; в нее уверовали все, от крестьян до королевских особ. Под пытками прокаженные быстро признавались, что да, они создали гильдию, в которой поклялись отравлять колодцы посредством зелий, приготовленных из змей, жаб, ящериц, летучих мышей и человеческих экскрементов.

Зачем бы прокаженным травить колодцы? По одной версии, достойной «Ночи живых мертвецов», считалось, что ядом можно вызвать проказу, то есть для прокаженных это было средство расширить свои ряды. Согласно другой, более наполненной эмпатией, предполагалось, что прокаженных настолько ожесточило отсутствие сочувствия по отношению к ним, что они решили таким образом отомстить здоровым. Но некоторые прозорливцы, на века опередившие свое время и проникшие в гнилую суть капитализма, почуяли мотив денег. Вскоре «допросы с пристрастием» помогли найти ответ — под пытками прокаженные переводили стрелки, между криками боли сообщая, что за отравление колодцев им платили их подельники — евреи. Все сходилось — в те времена считалось, что евреев проказа не берет, а потому они могут спокойно вступать в сговор с прокаженными.

Но евреи тоже, в свою очередь, перевели стрелки. Несмотря на все богатства, нажитые ростовщичеством и продажей христианских детей, похищенных ради кровавых жертвоприношений, наем такого количества прокаженных обошелся бы им в копеечку. И когда им ломали кости, подвергая колесованию, евреи признавались, что выступали всего лишь посредниками — финансировали их на самом деле мусульмане! А именно эмир Гранады и султан Египта, замышлявшие изничтожить христианский мир. До этих двоих разъяренная толпа добраться, увы, не могла. Довольствовавшись вторым по предпочтительности вариантом, жители французских и немецких городов зверски расправлялись со своими прокаженными и евреями, убивая людей тысячами.

Разобравшись с угрозой, которая вошла в историю под названием «заговор прокаженных», люди вернулись к своей повседневной борьбе за существование; правосудие свершилось.

ОХ УЖ ЭТИ ПРЕКРАСНОДУШНЫЕ ЛИБЕРАЛЫ

Реформы не всем по душе. Допустим, вы хорошо устроились в Ватикане, а тут откуда ни возьмись появляется какой-то неотесанный немецкий монах со своими 95 тезисами. И если вы думаете, что жизнь пролетариата, сбрасывающего свои оковы, «прежде чем стать лучше, должна стать хуже», то, с вашей точки зрения, реформы только задерживают революцию. Но особенно бессмысленными реформы кажутся, когда реформаторы пытаются улучшить систему, чрезвычайно, беспощадно, непростительно абсурдную по самой своей сути. Вы уже догадываетесь, к чему я веду.

Да, да, в системе уголовного правосудия многое взывает к реформам. Тюрьмы плодят преступников, это буквально тренировочная площадка для рецидивистов. Объективность судьей и присяжных при нынешнем уровне скрытой предвзятости — просто насмешка. Система гарантирует правосудие, которое можно купить за деньги. Все это нужно менять, и активисты пытаются. Проект «Невиновность», кандидаты в окружные прокуроры, намеренные совершенствовать систему изнутри, адвокаты, помогающие неимущим бесплатно, — все это прекрасно. Мне довелось поработать над дюжиной судебных дел по обвинению в убийстве в связке с общественными защитниками, и это настоящие подвижники — им недоплачивают, они перегружены работой, отказываются от больших денег мира крупных корпораций — и проигрывают большинство дел, защищая сломленных людей, которые были потеряны для общества уже ко второму триместру жизни в материнской утробе.

Однако если свободы воли не существует, то никакая реформа не способна пролить на карательное правосудие и самого слабого лучика добра.

Вот как может выглядеть такая реформа: в Европе XVI в. ведьм изобличали посредством самых разных испытаний, и все они были поистине ужасны. Одно из тех, что были на удивление мягкими, — читать подозреваемой библейскую историю распятия Господа нашего Иисуса Христа. Если она не заплачет, значит, ведьма. В 1563–1568 гг. голландский врач Иоганн Вейер пытался реформировать систему ведьминских процессов, опубликовав трактат «О кознях нечистой силы, о заклятиях и ядах» (De praestigiis daemonum et incantationibus ac venificiis). В ней Вейер приводит следующие цифры: армия сатаны состоит из 7 405 926 чертей и бесов, объединенных в 1111 дивизий по 6666 демонов в каждой. В общем, Вейер в высшей степени верил в систему. В трактате содержатся три предложения по ее реформированию. Первое: очевидно, что невинные женщины могут оговорить себя и признаться в принадлежности к ведьминскому племени просто потому, что их истязают. Второе, из-за которого Вейера стали считать одним из праотцев психиатрии, — предположение, что не все те ведьмы, которые ведьмами кажутся; женщины могут быть просто психически неуравновешенными. Третье касалось того самого теста на плаксивость. Конечно, используйте его, призывал Вейер, но не забывайте, что к старости слезные железы часто атрофируются, так что старушка, без слез слушающая рассказ о распятии, скорее всего, не ведьма, а просто органически неспособна заплакать.

Вот что происходит, когда пытаешься реформировать систему, в основание которой заложена сущая белиберда. Это как если бы реформисты-френологи исключали из своих исследований испытуемых, которые обязаны шишкой на голове удару хоккейной клюшки, как если бы реформаторский журнал, посвященный алхимии, требовал от авторов ссылаться на источники. Попытки реформаторов сделать систему уголовного правосудия справедливой — это попытки привести практику в соответствие с платоновским идеалом, когда этот самый идеал ни имеет ни научного, ни морального обоснования. И это еще мягко сказано…

ПРАВОСУДИЕ СВЕРШИЛОСЬ II

Из длинной череды французских Людовиков король Людовик XV был, конечно, не самым выдающимся. Политика его была неэффективна, а подданные презирали его как коррумпированного сибарита, который привел Францию к экономическому и военному краху; празднование его смерти в 1774 г. стало предвестником Французской революции, разразившейся 15 годами позже. В 1757 г. на жизнь короля покушались: злоумышленник ударил его перочинным ножом, который, пробив слои одежды (дело было зимой на улице), легко ранил венценосца; чтобы помочь тяжело пострадавшему монарху, архиепископ Парижа приказал 40 часов молиться о его скорейшем выздоровлении.

Мотивы его потенциального убийцы, Робера-Франсуа Дамьена, слуги, которого разные хозяева несколько раз выгоняли за воровство, неясны. По одной из версий, он был помешанным, психически больным. Другая связана с религиозным конфликтом тех лет, в котором Дамьен оказался на стороне проигравших, преследуемых Людовиком, и решил отомстить. Король особенно опасался, что Дамьен — только часть большого заговора, хотя тот и под пытками не назвал никаких имен. Какими бы ни были его мотивы, единственно важным фактом оставалось покушение на жизнь короля; Дамьена приговорили к смерти; ему суждено было стать последним во Франции человеком, которого предали смертной казни через четвертование.

Казнь, состоявшаяся на городской площади в Париже 28 марта 1757 г., хорошо описана. Сначала Дамьену раздробили ноги пыточным орудием «испанский сапожок». Дерзкую руку, которой он держал нож, прижгли раскаленными щипцами, а затем на раны вылили смесь расплавленного свинца, горящей смолы, воска и серы. Потом его кастрировали и полили горящей смесью и эту рану тоже.

Жестокие истязания, стенания Дамьена и его мольбы о смерти вызывали одобрительные возгласы толпы, заполнившей площадь, а также тех, кто расположился в выходящих на площадь зданиях (их по заоблачной цене сдавали в аренду богачам в качестве удобных лож).

Но пытки лишь разогревали зрителей перед главным событием, четвертованием — ноги и руки жертвы привязали к четырем лошадям, которых погнали в четыре разные стороны, чтобы оторвать конечности от тела. Соединительная ткань у Дамьена, по всей видимости, оказалась прочнее обычного; несмотря на неоднократные попытки, его конечности никак не отрывались. В конце концов палач, наблюдавший за казнью, перерезал сухожилия и связки на руках и ногах Дамьена, и лошади наконец справились с задачей. Дамьена, от которого остался один только торс и который все еще дышал, вместе с его оторванными конечностями бросили на костер. Когда через четыре часа тело превратилось в пепел, толпа разошлась: правосудие наконец свершилось.

ПРИМИРЕНИЕ И ВОССТАНОВИТЕЛЬНОЕ ПРАВОСУДИЕ В КАЧЕСТВЕ ПРИПАРКИ

Предположим, судебные процессы упразднены, заменены расследованиями, призванными выяснить, кто и в каком душевном состоянии совершил то или иное деяние. Никаких тюрем, никаких заключенных. Никакой ответственности в моральном смысле, никакого груза вины, никакого возмездия.

Такой сценарий неизбежно вызывает у публики вопрос: «Так вы говорите, что преступники должны разгуливать на свободе и не нести никакой ответственности за свои действия?» Нет. Автомобиль не виноват, что у него отказали тормоза, но на дороги его выпускать нельзя. Разносчику COVID-19, пусть он ни в чем не виноват, следует запретить посещать многолюдные концерты. Леопард, который может разорвать вас на куски, в этом не виноват, но в дом его пускать не стоит.

Так что же тогда делать с преступниками? Существует ряд не лишенных смысла подходов, пусть по-прежнему базирующихся на предпосылке о существовании свободы воли, однако при этом, по крайней мере, показывающих, что думают умные, трезвомыслящие люди о радикальных альтернативах нашим нынешним действиям в отношении личностей, представляющих опасность для общества. Один из них — «комиссии по установлению истины и примирению»; такие комиссии впервые появились в ЮАР после демонтажа системы апартеида, и с тех пор к ним прибегали в самых разных странах, восстанавливающихся после гражданских войн или жестокой диктатуры. Вот как это было в ЮАР: вдохновители и исполнители политики апартеида, вместо того чтобы сесть в тюрьму, могли предстать перед комиссией. Такая возможность была дана примерно 10% изъявивших желание; от них требовалось во всех подробностях сознаться в совершенных ими политически мотивированных преступлениях против человечности — рассказать обо всех случаях, когда они убивали, пытали, похищали, — даже о преступлениях, о которых никто не знал и в которых их не обвиняли. Они должны были поклясться, что никогда больше ничего подобного не сделают (например, не вступят в ряды белого ополчения, которое представляло угрозу мирному переходу к свободной Южно-Африканской Республике); присутствовавшие здесь же родственники жертв клялись не мстить. Убийцу, вместо того чтобы казнить или упечь в тюрьму, отпускали на все четыре стороны. Обратите внимание: от него не требовали раскаяния; не было никаких фотосессий, где расиста-убийцу, мучимого угрызениями совести, обнимает и прощает вдова, которую он таковой сделал. Подход был чисто прагматичным (часто к недовольству пострадавших семей) и помогал стране перестроиться. Что самое важное, он был сродни известной полицейской стратегии борьбы с организованной преступностью: выйти на какого-нибудь мелкого бандита и предложить иммунитет в обмен на то, что он сдаст своего непосредственного босса; на того, в свою очередь, будет оказано такое же давление, и так далее, пока не полиция не доберется до самого главного теневого воротилы. В ЮАР иммунитет предлагался рядовым режима апартеида, чтобы добраться до преступных боссов на самом верху, а именно в правительстве. При таком подходе — в отличие от холокоста или геноцида армян — исключена возможность появления отрицателей апартеида, утверждающих, будто насилие было преувеличено пропагандой или явилось делом рук одиночек, чьи действия не были санкционированы властями.

Несмотря на то что такие комиссии — вдохновляющая и удивительно успешная модель предотвращения дальнейшего насилия, возможность их применения в сфере занимающих нас вопросов ограничена. Нечто подобное можно увидеть разве что на этапе вынесения приговора, когда подсудимый берет на себя ответственность за совершенное преступление и выражает раскаяние перед жертвами; часто это помогает смягчить приговор. Но сам подход — всего лишь реформа: просто бессмысленная система чуть менее жестоко наказывает преступившего закон. По сути, обвиняемый заявляет, что преступные действия он совершал по собственной воле и что его нынешние действия, которые он также совершает по собственной воле, — это действия изменившегося человека. Нас же интересует совсем другое.

Иная модель, чем-то похожая и, по сути, столь же неактуальная, складывается в рамках «восстановительного правосудия», которое ставит во главу угла отношения между преступником и жертвой, а не между преступником и государством. Здесь, как и в случае с комиссиями по установлению истины и примирению, расчет на то, что преступник полностью возьмет на себя ответственность за свои действия. Акцент делается на взаимопонимании. Ожидается, что преступник признает причиненные им страдания и боль и выразит понимание, сочувствие, даже раскаяние. Задача пострадавшего — вникнуть в обстоятельства, часто ужасные и совершенно ему чуждые, которые превратили его обидчика в преступника. С этого момента цель обеих сторон (в достижении которой часто требуется помощь посредника) — выяснить, что каждая из них может сделать, чтобы смягчить боль другой и уменьшить вероятность того, что подобное повторится.

Восстановительное правосудие, кажется, работает и снижает уровень рецидивизма. При этом нужно учитывать вероятность смещения из-за самоотбора: преступник, согласный лицом к лицу встретиться со своей жертвой, — почти наверняка не типичный уголовник и уже повернулся в сторону добра.

Восстановительное правосудие, судя по всему, идет на пользу и жертвам. Те из них, что прошли через эту процедуру, сообщают, что меньше боятся и ненавидят преступника, меньше тревожатся за свою безопасность, лучше справляются с жизнью, получают больше удовольствия от повседневной деятельности. Это замечательно, но и в этом случае велика вероятность смещения из-за самоотбора.

При этом восстановительное правосудие имеет столь же мало отношения к проблемам, которые нас интересуют, — оно принимает за данность необходимость возмездия, и правонарушитель, осознав, сколько боли причинил, соглашается, что наказание, которому подвергает его полностью иррациональная система, законно и справедливо.

Подход, который кажется мне самым здравым, называют карантинной моделью. Идея ясна как день, полностью совместима с представлением об отсутствии свободы воли — и моментально становится поперек горла множеству людей.

Как подчеркивает жесткий инкомпатибилист философ Дерк Перебум из Корнеллского университета, эта идея прямо вытекает из четырех базовых постулатов медико-санитарного карантина: (а) случается, что некое заболевание делает человека заразным и опасным для окружающих; (б) это не его вина; (в) чтобы защититься от него, общество — в качестве своеобразного акта коллективной самообороны — вправе причинить такому человеку вред, ограничив его свободу; (г) в целях самозащиты общество вправе наложить на нарушителя лишь необходимый минимум ограничений, и ни на йоту больше.

Исторические примеры: колонии прокаженных, принудительная госпитализация при определенных психических заболеваниях, принятое в Европе XIV в. требование, чтобы суда, прибывающие из Азии, стояли на рейде по 40 дней (отсюда quar — 40 — в слове quarantine), чтобы не привезти домой очередную эпидемию бубонной чумы.

Такой медико-санитарный карантин — обычное дело в повседневной жизни. Если у вашего дошкольника кашель или высокая температура, вы обязаны держать его дома, пока он не поправится. Если вы пилот самолета и принимаете лекарства, вызывающие сонливость, вы не должны садиться за штурвал. Если ваши пожилые мать или отец погружаются в деменцию, они не могут больше водить машину.

Иногда карантин вводится по незнанию — оказалось, что не все формы проказы так уж заразны, а значит, нет необходимости в таком количестве колоний для прокаженных. Иногда он вводится по причине полной неизвестности — когда астронавты миссии «Аполлон 11», высадившись на Луне, вернулись на Землю, они провели на карантине 21 день, поскольку мало ли что. Иногда карантин отягощается необязательной жестокостью или предвзятостью — яркий тому пример Мэри Маллон, та самая Тифозная Мэри, известная по учебникам истории. Как первый выявленный бессимптомный распространитель брюшного тифа, заразивший больше 100 человек, Маллон в 1907 г. была арестована и принудительно изолирована на острове посреди Ист-Ривер в Нью-Йорке.

Отношение к медико-санитарным карантинам изначально было двояким, поскольку они неизбежно приводят к столкновению интересов личности и общества. Мы и сами видели, что творилось в начале пандемии COVID-19, — все эти дурацкие «вы-мне-не-указывайте» коронавирусные вечеринки, на которых суперраспространители убивали толпы людей, практикуя небезопасное выдыхание.

Перенести эту идею на криминологию, по мысли Перебума, очень просто: (а) некоторые люди опасны, поскольку слабо контролируют свои побуждения, склонны к насилию или неспособны к эмпатии; (б) если вы признаете, что свободы воли не существует, то согласитесь, что это не их вина — это результат работы генов, внутриутробного развития, уровня гормонов и так далее; (в) тем не менее общество следует защищать от таких людей, пока они не исправятся, если это вообще возможно, что и оправдывает налагаемое на нарушителей ограничение свободы; (г) «карантин» должен ограничивать их в наименьшей степени — обеспечьте безопасность, а в остальном пусть живут как хотят. Система восстановительного правосудия построена на идее пропорциональности, обращенной в прошлое: чем больше вреда причинено, тем строже наказание. Карантинная модель борьбы с преступностью столь же пропорциональна, но обращена в будущее: чем выше потенциальная угроза, тем жестче должны быть ограничения.

Философ Грегг Карузо из Государственного университета Нью-Йорка, еще один ведущий инкомпатибилист, более детально проработал предложенную Перебумом карантинную модель. Специалисты сферы общественного здравоохранения, скажем, не ограничиваются выяснением, что пестициды повреждают мозг детей сельскохозяйственных рабочих-мигрантов. Их первейший долг — сделать все возможное, чтобы этому помешать (например, выступая свидетелями на судебных процессах против производителей пестицидов). Карузо распространяет этот образ мысли и на криминологию — да, некий человек опасен по причинам, на которые он не мог повлиять, и мы не знаем, как его перевоспитать, поэтому давайте минимально ограничим его в правах ради безопасности окружающих. Но давайте также сделаем что-то и с истинными причинами такого положения дел, которые, как правило, лежат в сфере социальной несправедливости. По примеру медицинской науки, которая изучает в том числе и социальные причины болезней, ориентированная на здоровье общества карантинная модель, призванная прийти на смену системе уголовного правосудия, потребует внимания к социальным детерминантам преступного поведения. Да, преступник опасен, но бедность, предубеждение, системное неблагополучие, которое и порождает преступность, может быть еще опаснее.

Естественно, карантинные модели подвергаются резкой критике как минимум с трех разных позиций.

Проблема бессрочного содержания под стражей. У тюремного срока существует верхний предел (если это не пожизненное заключение без права на досрочное освобождение), но в рамках карантинной модели права человека, как в случае с Мэри Маллон, могут ограничиваться на сколь угодно долгий срок. Таким образом эта модель напоминает своего уродливого родича — принудительное лечение, когда преступника, не признанного виновным по причине невменяемости, отправляют в психиатрическую больницу, где ему, скорее всего, придется пробыть дольше, чем если бы он отбывал наказание в тюрьме. К сожалению, если человек угрожает обществу, ограничения действительно должны длиться столько, сколько необходимо, но в контексте наименьшего ущемления прав эти «ограничения» могут заключаться лишь в необходимости для нарушителя регистрироваться в полиции при смене места жительства или же носить браслет слежения. И заметьте, что в этом прекрасном мире будущего, который я рисую, люди не должны больше шарахаться от подвергнутого ограничениям лица как от отвратительного, недостойного уголовника: им следовало бы воспринимать его исключительно как человека, чьи проблемы в какой-то сфере требуют для него определенных запретов. Да-да, я знаю, нам до такого еще как до луны.

Проблема превентивных ограничений. Если вы способны предсказать, будет ли помещенный на карантин преступник («Хватит — мы их больше преступниками не называем») и дальше нарушать закон, то вы должны были бы предвидеть это еще до того, как он причинил кому-нибудь вред. Здесь перед нами маячит призрак жуткого превентивного ареста (а также необходимости контролировать предвзятость лиц, прогнозирующих преступность). Такого мы уж точно не захотим, даже если Том Круз согласится сыграть в экранизации. И все же. В здравоохранении мы постоянно прибегаем к «превентивным арестам». Правило для родителей школьников гласит: «Если ваш ребенок плохо себя чувствует, подержите его дома», а не: «Если ваш ребенок плохо себя чувствует, заразил весь класс и еще не выздоровел, тогда подержите его дома». Упреждающие ограничения. В идеале нужно не допустить, чтобы человек, страдающий деменцией, сел за руль до того, как он кого-нибудь собьет, а не после. В здравоохранении нечто подобное упреждающему ограничению — стандартная практика. Как же оно должно выглядеть в мире, отказавшемся от уголовного судопроизводства? Никаких антиутопий нас не ждет, если вспомнить, что Карузо подчеркивал: «наименьшее ущемление» прав должно сочетаться с первостепенным вниманием к социальным детерминантам преступности. Это просто другая постановка того же вопроса: «Откуда взялось намерение?» Возьмите на заметку потенциального школьного стрелка и да, сделайте так, чтобы он не смог купить автомат, большой острый нож или нелегальное оружие на черном рынке. А заодно решите проблему травли в школе и дома, из-за которой этот юноша буквально тонет под грузом сложных психологических проблем. Конечно, обратите внимание на парня, чья растущая и дорогостоящая зависимость от «уличного» наркотика вот-вот толкнет его на грабеж, отправьте его в реабилитационный центр, где он сможет корчиться, трястись и блевать в безопасной обстановке. Но также решите уж как-нибудь проблему отсутствия у него какой бы то ни было профессии и, соответственно, возможности найти работу. Знаю, после моей попытки прикинуться гибридом Эммы Гольдман на минималках и Джона Леннона, поющего Imagine, сейчас я рассуждаю как умеренно прогрессивный кандидат в члены городского совета, которого поддержал бы сам Мистер Роджерс. Все, что я могу сделать, — это говорить о какой бы то ни было версии упреждающих ограничений, которая вписывается в мир, где все искренне верят: ужасных людей порождают ужасные обстоятельства (минутой ранее, часом ранее…). Нам предстоит поистине долгий путь.

Проблема со всем этим потенциальным увеселением. Убедительное на первый взгляд возражение выдвинул израильский философ Сол Смилански, который пишет, что не важно, насколько малые ограничения вы накладываете на человека с целью обеспечить обществу безопасность. Выходит, его все равно наказывают за что-то, в чем он не виноват. Учитывая это, единственно приемлемый с моральной точки зрения подход должен компенсировать страдальцу понесенные неудобства. То есть если вы осужденный педофил и поэтому, как это часто бывает, вам запрещено приближаться к школам и паркам, вам как минимум полагается скидка на напитки в стрип-клубах; если вы так опасны для общества, что вас нужно поместить на маленький остров, то пусть это хотя бы будет пятизвездочный курорт с персональными уроками гольфа. Если ограничения, неважно, насколько минимальные, включают в себя такой нежелательный элемент, как незаслуженное наказание, сторонники карантинных моделей, по мысли Смилански, должны предусмотреть и компенсаторное «увеселение»,. И он уверен, что это приведет к росту преступности: если преступление сошло вам с рук, вы получаете выгоду; если вас ловят — вы получаете компенсацию. Беспроигрышная ситуация. Это, как он выражается, приведет к «мотивационной катастрофе».

На его возражения Карузо дает убедительный ответ, основанный на солидных эмпирических данных, которые получены от всем известных любителей увеселений, скандинавов. В Норвегии, например, убийств в восемь раз меньше, чем в США, заключенных меньше в одиннадцать раз, а рецидивистов — в четыре. Ну, это, должно быть, благодаря поистине драконовской тюремной системе! Нет, все наоборот; их тюремная система как раз того типа, что так сильно пугает Смилански: в Норвегии «открытые тюрьмы» — преступники, даже те, которые содержатся в самых строгих условиях, живут не в камерах, а в комнатах с компьютером и телевизором в каждой, пользуются свободой передвижения, готовят себе еду на общей кухне, проводят время в хобби-мастерских и студиях, укомплектованных музыкальными инструментами; на стенах тюрем висят картины, на территории, больше напоминающей кампус, растут деревья; зимой заключенные могут покататься на лыжах, а летом — сходить на пляж. А как же расходы, с этим связанные? Они должны быть просто разорительными? Действительно, годовое содержание одного заключенного в Норвегии обходится в три раза дороже, чем в США (примерно 90 000 долларов против 30 000). Тем не менее, если копнуть глубже, общие затраты на сдерживание преступности на душу населения в Норвегии гораздо ниже, чем в США: заключенных в общей сложности меньше, да и те получают в тюрьмах образование, так что бо́льшая их часть возвращается во внешний мир в качестве честных тружеников, а не потенциальных рецидивистов; огромная экономия достигается за счет сокращения численности полиции; меньше семей распадаются и погружаются в нищету из-за того, что кормилец сел в тюрьму; и даже обеспеченные люди экономят деньги, поскольку им не приходится приобретать дорогостоящие системы безопасности с видеонаблюдением и тревожными кнопками. И что там насчет «мотивационной катастрофы», предрекаемой Смилански? Наверное, люди в таких условиях просто мечтают преступить закон, чтобы отправиться в подобную тюрьму курортного типа? Гораздо более низкий уровень рецидивизма — вот доказательство того, что никакие картины на стенах или хорошо оборудованные кухни не сравнятся с бесценной свободой. В общем, нам явно не стоит опасаться хаоса и беспорядка, вызванного «увеселением» преступников.

Мне очень нравятся карантинные модели: они позволяют примирить представление об отсутствии свободы воли с необходимостью защищать общество от опасных личностей. Такой подход кажется логичным и морально приемлемым. Тем не менее с ним связана серьезная проблема, которую в узком смысле часто формулируют как вопрос «прав жертвы». На самом деле права жертвы — лишь верхушка айсберга, который вполне может потопить любые попытки вычесть представление о свободе воли из нашего отношения к опасным людям. Речь идет о сильных, сложных и зачастую приятных чувствах, которые мы испытываем, наказывая.

ПРАВОСУДИЕ СВЕРШИЛОСЬ III

Как и следовало ожидать, южные штаты отставали от северных на несколько десятилетий, но под давлением растущего осуждения атмосферы карнавала, которой обычно сопровождались публичные повешения, к 1930-м гг. их запретили в США повсеместно. Повсеместно, за исключением Кентукки, где в 1936 г. в городке Оуэнсборо в последний раз в американской истории осужденного прилюдно повесили.

В каком-то извращенном смысле этот пример можно назвать «идеальным». Пожилую белую женщину, Лишию Эдвардс, ограбили, изнасиловали и убили в ее собственном доме. Вскоре по подозрению в этом преступлении был арестован афроамериканец двадцати с чем-то лет по имени Рейни Бетеа, за которым уже числились грабежи со взломом. Похоже, закон добрался до того, до кого было нужно. Бетеа признался в содеянном: очевидно, это мало что значило, когда темнокожего мужчину допрашивала полиция южного штата времен законов Джима Кроу. Однако преступник украл кое-какие драгоценности Эдвардс, и, признавшись, Бетеа указал место, где они были спрятаны. Суд длился три часа; адвокат Бетеа не стал проводить перекрестный допрос свидетелей обвинения и сам не вызывал никаких свидетелей; жюри присяжных потребовалось всего 4,5 минуты, чтобы осудить Бетеа и приговорить к смертной казни, которая должна была состояться через два месяца после совершенного им преступления.

Из ряда вон выходящая деталь: несмотря на то что Бетеа изнасиловал и убил Эдвардс, его обвинили только в изнасиловании. Почему? По законам штата убийц казнили на электрическом стуле в стенах тюрьмы. Насильника, впрочем, все еще можно было публично повесить. Другими словами, соблазн прилюдно казнить черного мужчину за изнасилование белой женщины оказался непреодолимым.

Еще одна пикантная подробность, которая произвела фурор, попав на первые полосы газет, — Бетеа должна была повесить женщина. В 1936 г. от пневмонии умер бессменный шериф Оуэнсборо Эверетт Томпсон. Согласно закону о «преемственности вдовы» округ назначил на его место Флоренс Шумейкер Томпсон, вдову шерифа. Она занимала эту должность всего два месяца, когда ей пришлось руководить поимкой Бетеа, а теперь предстояло участвовать и в его казни.

Пресса и публика стояли на ушах. Вся страна гадала — потянет ли Томпсон рычаг собственноручно или это сделает профессиональный палач по ее команде? Слухи множились, ясновидящие давали прогнозы, граждане делали ставки. За день до казни Томпсон объявила, что работу выполнит профессиональный палач (решение она приняла еще несколько недель назад).

В период бешеных споров и обсуждений среди общественности Томпсон стала одной из самых полярных фигур в стране. Одних она вдохновляла как представительница слабого пола, чей удел — вышивка крестиком и забота о детях, которая, несмотря ни на что, готова была заменить почившего мужа и выполнить свой гражданский долг. Другие возмущались: взялась за мужскую работу и забросила детей; ей поступали угрозы расправы. Третьи в странном архаично-феминистском духе (прошло едва ли 16 лет с тех пор, как женщины добились права голосовать) хвалили ее — ведь она доказала, что женщины наравне с мужчинами могут занимать и эту профессиональную нишу. Одновременно распространялся мощный нарратив, рисующий Томпсон кем-то вроде карающего духа возмездия за убитую Эдвардс: черного мужчину, который надругался над всеми белыми женщинами Юга, повесит белая женщина Юга. Газеты упирали на то, что у нее есть дети («Убийцу повесит мать четверых» — гласили заголовки в The Republican, газеты города Спрингфилда, штат Массачусетс); The Washington Post описывала ее как «пухленькую, средних лет»; The New York Times называла вдову «справедливым шерифом»; в одной газете ее именовали «почтенной», а другая отметила, что она «хорошо готовит». Вдобавок к горам писем в поддержку и писем с оскорблениями Томпсон получила несколько предложений руки и сердца.

Когда назначенный день настал, отели в Оуэнсборо были под завязку забиты людьми со всех концов страны. Бары работали ночь напролет. Виселицу пришлось перенести от стен городского суда на большую открытую площадь — из опасений, что огромная толпа вытопчет только что разбитые клумбы. Люди ночевали на улице, чтобы заранее занять места с хорошим обзором; за лучшие между собравшимися вспыхивали ссоры (в них участвовали даже матери с младенцами на руках); предприимчивые молодые люди торговали в толпе хот-догами и лимонадом. Беглого преступника из Оуэнсборо арестовали, когда он вернулся в родной город, чтобы посмотреть на повешение. Двадцать тысяч человек заполонили площадь.

Бетеа повели к виселице. Он остановился у подножья лестницы со странной просьбой — в кармане у него лежала новая пара носков, и он хотел ее надеть. После торопливого обсуждения его просьбу удовлетворили: закованный в кандалы, Бетеа опустился на первую ступеньку и переоделся в новые носки, а затем его повели вверх по лестнице прямо в них, без обуви.

Из толпы изредка раздавались крики с требованием повесить его; но большинство лишь в молчании вытягивали шеи.

На голову Бетеа накинули колпак; с первой попытки люк не открылся, но со второй его повесили как положено. Какие-то люди из толпы ринулись к повешенному, пока он еще дышал, и, стянув колпак, разорвали ткань на сувениры. Несмотря на эту вспышку насилия, бо́льшая часть присутствующих мирно разошлась: правосудие свершилось.

НАКАЗАНИЕ ОБМАНЩИКОВ

Итак, теперь у нас есть план позакрывать все тюрьмы, отказаться от самой идеи преступности и перейти к карантинным мерам. Это прекрасно, но вряд ли осуществимо, и как раз из-за тех «сильных, сложных и зачастую приятных чувств, которые мы испытываем, наказывая». Этот момент заставляет задуматься об эволюции наказания.

Масштабы человеческой социальности поистине впечатляют: 2,9 млрд пользователей Facebook; Европа, распахнувшая двери беженцам; охотникам-собирателям племени Мбути из тропических лесов Конго знакомо имя Кардашьян. Но мы не одни такие. Павианы живут группами от 50 до 100 особей. Мириады рыб сбиваются в косяки. Миллионы антилоп гну каждый год вместе пересекают Серенгети, оставляя за собой горы помета. Сурикаты, волки, гиены образуют стаи. Социальные насекомые, слизевики, одноклеточные бактерии живут колониями.

Движущей силой эволюции социальности выступает нужда в сотрудничестве — дружно не грузно, а врозь хоть брось. Африканские гиеновидные собаки сообща преследуют добычу: кто-то срезает углы, кто-то бежит наперерез, чтобы перехватить жертву, если она метнется в другую сторону. То же самое делают шимпанзе: одни загоняют потенциальную жертву, обычно обезьянку, в сторону засады, в которой притаились в ожидании другие. Самки летучих мышей выкармливают детенышей друг друга; сурикаты и верветки подвергают себя опасности, подавая сигнал тревоги, предупреждающий остальных о близости хищника. Социальные насекомые отказываются от размножения в знак покорности и преданности королеве и колонии. Одноклеточные бактерии объединяются в многоклеточные структуры, посредством которых размножаются. И как тут не вспомнить амеб, которые составляют слизевика и которые вместе учатся отыскивать путь в лабиринте. Существует даже такая наука, как социовирусология, она изучает кооперацию между вирусами, позволяющую им успешнее проникать в клетку-мишень и реплицироваться в ней. В начале прошлого века западные ученые тратили время, неверно интерпретируя идеи Дарвина, будто бы показавшего, что эволюционный успех строится исключительно на конкуренции, агрессии и доминировании. Тем временем русский ученый (историк, философ, а также бывший князь, революционер и ярый анархист) Петр Кропоткин опубликовал книгу, на 60 лет опередившую свое время, «Взаимная помощь как фактор эволюции».

Сотрудничество свойственно всем социальным видам, и все они сталкиваются с одной и той же проблемой. Здорово, конечно, когда все вокруг сотрудничают ради общего блага, но еще лучше, когда все вокруг друг другу помогают, а ты этим пользуешься. Это проблема жульничества. Львица потихоньку отстает от стаи во время опасной охоты; летучая мышь не кормит чужих детенышей, но сама пользуется помощью других матерей; павиан наносит партнеру по коалиции удар в спину. Две отдельные колонии генетически идентичных социальных амеб сливаются, образуя многоклеточную структуру под названием «плодовое тело», которая состоит из ножки, придающей устойчивость, и шляпки. Размножаются только те амебы, что образуют шляпку, и честное сотрудничество предполагает, что две колонии поровну делят между собой нерадостную обязанность быть не размножающимися клетками ножки, но нет — разные штаммы жульничают, эксплуатируя другую колонию, пытаясь застолбить себе побольше места в шляпке. Даже митохондрии и фрагменты ДНК мошенничают в совместных предприятиях.

Ясно как день, что такое повсеместное жульничество подтолкнуло эволюцию контрмер, призванных обнаружить его и покарать. Шимпанзе, которые не прикрывают союзника в драках, получают впоследствии на орехи. Крапивники, которые не кормят птенцов доминирующей пары, подвергаются трепке. Королевы голых землекопов проявляют агрессию по отношению к отлынивающим от дела рабочим. При взаимовыгодном сотрудничестве рифовых рыб и губанов, объедающих с них паразитов, губаны, бывает, жульничают и в попытке полакомиться чем-то повкуснее отщипывают кусочек от рифовой рыбы; их за это наказывают — прогоняют, и в дальнейшем губаны остерегаются нарушать условия контракта. Социальные бактерии не желают образовывать плодовое тело с жульничающими клональными линиями. Зеленые водоросли научились не передавать особенно эгоистичные митохондрии при делении. Клетки развивают средства, позволяющие заглушить все копии транспозона, чья эгоистичная репликация окончательно вышла за рамки, — например, в 1970-х гг. в ДНК плодовых мушек вкрался особенно своекорыстный вид транспозона, и потребовалось 40 лет, чтобы эти насекомые выработали средства, позволившие наказать его — заглушить.

В общем, наказание работает в интересах сотрудничества. В экономических играх с участием пары игроков (например, в игре «Ультиматум») у одного из них есть возможность эксплуатировать другого. И, опровергая миф, будто мы всего лишь Homo economicus, рациональные оптимизаторы, руководствующиеся исключительно собственным интересом, игроки, наделенные такой властью, не начинают с места в карьер бессовестно эксплуатировать партнера. Если у второго игрока есть возможность наказать первого за чрезмерную корысть, уровень эксплуатации снижается и дальше; если механизм наказания отсутствует, эксплуатация цветет пышным цветом.

Нужное наказание в нужное время укрепляет сотрудничество. Важный и убедительный тому пример дает нам теория игр, а именно исследование, проведенное в 1981 г. политологом Робертом Аксельродом и эволюционным биологом У. Д. Гамильтоном, двумя корифеями в своих научных сферах. В эксперименте изучалась «Дилемма заключенного», игра, в которой два игрока, лишенных возможности общаться, должны решить, сотрудничать им или жульничать: если оба сотрудничают, каждый получает несколько очков; если оба жульничают, оба проигрывают. Казалось бы, сотрудничать нужно всегда, так? Не торопитесь с выводами — если второй игрок сотрудничает, а вы наносите ему удар в спину, не ответив взаимностью, то он теряет кучу очков, а вам достается джек-пот; если же это вы — доверчивая овечка, то все наоборот. Аксельрод и Гамильтон попросили специалистов по теории игр рассказать им, какой стратегии придерживались бы они сами, и провели компьютерный турнир по круговой системе, где все стратегии соревновались друг с другом по 200 раз. Самым выигрышным алгоритмом соразмерного наказания стала, как выяснилось, самая простая стратегия — «око за око». Начинайте с сотрудничества и продолжайте в том же духе, пока другой игрок вас не обдурит; в этом случае в следующем раунде отплатите ему той же монетой. Если он продолжает наглеть, продолжайте его наказывать, но, если он решает возобновить сотрудничество, в следующем раунде отвечайте ему тем же. У этой стратегии простые и понятные правила, она начинается с сотрудничества, соразмерно наказывает мошенников и умеет прощать. Это исследование положило начало целой череде работ, изучающих варианты стратегии «око за око», их эволюцию и применение различными социальными видами.

Сценарии наказания в играх «Ультиматум» и «Дилемма заключенного» называются наказанием вторым лицом — жертва сама мстит обидчику. Еще более эффективным механизмом пресечения жульничества и развития кооперации является наказание третьим лицом — кто-то третий вмешивается и наказывает нарушителя. На ум приходит полиция. Это гораздо более сложный способ наказания; маленькие дети демонстрируют его зачатки, но требуются годы, чтобы они научились делать это последовательно, и есть оно только у взрослых людей. Это альтруистический поступок: вам придется что-то потратить (например, усилия), чтобы наказать нарушителя ради общего блага. Это именно альтруизм: люди, склонные так поступать, как правило, склонны к просоциальному поведению и в других ситуациях, а область мозга, отвечающая за способность понимать чужую точку зрения, возбуждается у них непропорционально сильно — им легко удается поставить себя на место жертвы. Более того, если дать испытуемым окситоцин — гормон, который стимулирует внутригрупповую просоциальность, — люди охотнее взваливают на себя бремя наказания третьим лицом.

Существует и наказание четвертым лицом: свидетеля, который мог бы выступить третьим лицом, наказывают за то, что он не выполнил свой долг, — вспомните кодексы чести, которые грозят неприятностями, если не донести на человека, узнав, что он обманывает, или об офицере полиции, арестованном за взятку. Бывает и наказание пятым лицом — накажите комитет по надзору за полицией за то, что он не наказал коррумпированных полицейских. И шестым, и седьмым… и вот мы уже описываем целое общество, готовое наказывать, чтобы укрепить сотрудничество.

Потрясающие кросс-культурные исследования показывают, что небольшие традиционные культуры — например, охотники-собиратели или фермеры, ведущие натуральное хозяйство, — не применяют наказание третьим лицом (ни в реальной жизни, ни в экономических играх). Они прекрасно понимают, когда имеет место эксплуатация, но наказывать не торопятся. Объяснение простое: там все друг друга знают и знают, кто на что способен, поэтому им не нужно замысловатое наказание третьим лицом, чтобы обуздать антисоциальное поведение. При этом чем больше общество, тем бо́льшими формальностями обставлено наказание третьим лицом. Вдобавок наказание четвертым лицом жульничества третьего лица работает лучше, если третьих лиц, надзирающих за соблюдением правил, не много — представьте, какой хаос настал бы, если бы преступников ловила не полиция, а обычные граждане.

Кросс-культурные исследования проливают свет и на возникновение высшей формы наказания третьим лицом, а именно богами, которые наблюдают за людьми и судят их. Как выяснил психолог Ара Норензаян из Университета Британской Колумбии, боги, придуманные в культурах, которые построены в малых социальных группах, людскими делами не интересуются. Только когда общества становятся достаточно большими и у людей появляется возможность действовать анонимно или вступать в контакты с незнакомцами, мы наблюдаем изобретение «морализующих» богов, которые знают, хорошо ты себя вел или плохо. Туда же указывает и корреляция, обнаруженная во многих религиях: чем больше карающей силы приписывается богам, тем просоциальнее ведут себя люди по отношению к незнакомым далеким единоверцам.

Итак, наказание по версии теории игр отбивает охоту жульничать и способствует сотрудничеству. Но есть большая проблема: наказание дорого обходится. Предположим, вы играете в «Ультиматум» и ваш партнер предлагает разделить деньги в соотношении 99:1. Если вы отвергаете его предложение, вы упускаете возможность разжиться долларом — сумма хотя и небольшая, но лучше, чем ничего. Отказываться иррационально и невыгодно… если только вы не играете с тем же человеком еще раз: тогда вы можете отклонить мизерное предложение, заставив партнера сделать предложение получше, которое принесет вам реальную прибыль. В таком случае наказание не требует больших затрат, напротив, такое корыстное наказание в будущем окупается (при условии, что у вас есть привилегия продержаться до этого будущего, вместо того чтобы соглашаться на любые предложенные крохи).

По-настоящему альтруистической ваша игровая стратегия становится, когда вы отказываетесь от доллара, зная, что второго раунда не будет: в этом случае вразумленный игрок в следующий раз сделает предложение получше… только уже не вам, а кому-то другому.

Наказание третьей стороной обходится еще дороже. Представьте: идет игра «Ультиматум» и вы видите, как игрок А бессовестно эксплуатирует игрока Б. Вы в возмущении вмешиваетесь и тратите, скажем, десять долларов из собственных денег, чтобы наказать игрока А на двадцать долларов. Пристыженный, он станет щедрее ко всем, с кем будет играть в дальнейшем, и если вы не один из них, то ваше дорогостоящее вмешательство — акт чистого альтруизма.

Снизить стоимость наказания можно с помощью института репутации, невероятно надежного средства повлиять на поведение. В экспериментах по теории игр сотрудничество укрепляется, если людям известна история игры (например, они могут просмотреть записи уже сделанных ходов, что позволяет им заглянуть в будущее). Если вы заслужите репутацию мошенника, то другие игроки с самого начала не будут вам доверять или вообще откажутся играть с вами. Так поступают охотники-собиратели, которые тратят массу времени на слухи и пересуды, в том числе о том, кто, скажем, сжульничал и не поделился мясом; заработайте такую славу — и вас подвергнут остракизму, что может поставить под угрозу саму вашу жизнь. Хорошая репутация, напротив, снижает затраты третьего лица на наказание, потому что таким людям больше доверяют; к тому же это укрепляет их репутацию: если статус применяющего альтруистическое наказание уже довольно высок, он станет казаться окружающим еще более грозной — и привлекательной — фигурой.

Это всё ультимальные (конечные) решения проблемы, связанной с ценой наказания. Как было сказано в главе 2, «конечные» объяснения (картина в целом, дальняя перспектива) противопоставляются проксимальным, «непосредственным» (сосредоточенным на сиюминутных мотивах). Почему животные спариваются, затрачивая усилия и калории, даже рискуя жизнью? Конечное объяснение: потому что это позволяет им передать копии своих генов следующему поколению. Непосредственное объяснение: это приятно. Зачем наказывать жуликов, если это дорого обходится? Конечное объяснение мы уже обсуждали — потому что честное распределение затрат выгодно всем. Но когда мы ищем непосредственное объяснение, мы понимаем, как чертовски трудно нам будет заставить общество провозгласить отсутствие свободы воли и просто помещать опасных людей в карантин. Зачем наказывать жуликов, если это дорого обходится? Непосредственное объяснение: потому что нам нравится наказывать нарушителей. Это очень приятно.

ПРАВОСУДИЕ СВЕРШИЛОСЬ IV

Такие истории притягивают нас словно магнитом. Мы хотим обозначить периметр; испытать стыдное удовольствие в нащупывании пределов человеческой порочности. Это повод почувствовать себя лучше, но при этом сначала подумать: «А что, если бы это был кто-то из моих родных?» — а потом испытать облегчение, отступив от края бездонной пропасти, зная, что вас беда не коснулась. Иногда это просто примитивный вуайеризм. Я говорю о нашем увлечении серийными убийцами, подсчетом жертв и смакованием чудовищных подробностей. Джефри Дамер, насиловавший мертвые тела жертв, пожиравший их плоть и заявлявший о своей любви к ним. Джон Уэйн Гейси, развлекавший деток в больницах, нарядившись клоуном. Чарльз Мэнсон, воплощение сына сатаны в культуре 1960-х. Те, кого мы знаем по прозвищам — Сын Сэма, Бостонский душитель, Зодиак, Ночной охотник, Вашингтонский снайпер. Стимпанк-китч рассказов про Джека-потрошителя.

Еще один серийный убийца, чья дурная слава не угасла, — Тед Банди. Как бы ужасно это ни прозвучало, он был обычным серийным убийцей, в середине 1970-х гг. лишившим жизни порядка 30 женщин, — далеко не рекордсмен. Типичный тошнотворный перечень — изнасилования, убийства, некрофилия, каннибализм; он хранил отрезанные головы жертв у себя в квартире, мыл им волосы и наносил макияж.

Особенно нас завораживают убийцы, в которых не заподозришь убийц — достойные мужья и отцы, лидеры бойскаутов, старосты церкви, — и Банди находится в первых строках этого списка. Его невозможно описать иначе, как «симпатичный и харизматичный», таким он был и на допросах. Студент-отличник Вашингтонского университета, затем студент юридического факультета, проявлявший интерес к политике (делегат Национального съезда Республиканской партии США 1968 г.), добрый, неравнодушный волонтер, дежуривший на горячей линии по предотвращению самоубийств. Он работал на одного из кандидатов в губернаторы штата Вашингтон; победив на выборах, тот выразил свою признательность, назначив Банди (ирония, от которой просто дух захватывает) членом Консультативного комитета по предотвращению преступлений в Сиэтле.

Примерно в это время Банди и начал убивать. Его жертвами становились девушки. Поначалу Банди просто вламывался в квартиры и нападал на спящих. Позже он придумал заманивать жертв в свой автомобиль, притворяясь, что ему нужно помочь что-то донести; успеху способствовало его природное обаяние и якобы сломанная рука или нога в гипсе — иногда он для убедительности брал с собой костыли. Потом Банди оглушал жертву.

Когда Банди наконец поймали, ему выдвинули обвинение в серии убийств (в одном получившем широкую огласку случае обвинение основывалось, в частности, на совпадении зубов Банди со следами укусов на ягодицах жертвы) и приговорили к смертной казни. Он дважды сбегал из тюрьмы, но в 1989 г. его все-таки казнили.

Банди завораживал криминологов и психиатров, которые, исходя из свойственных ему манипулятивности, нарциссизма и отсутствия раскаяния, ставили разные диагнозы. Публику он завораживал не меньше; ему посвящали книги и фильмы (две книги и один кинофильм вышли еще при его жизни). Множество женщин писали ему в тюрьму: некоторых опечалила не только его смерть, но и последовавшее за ней открытие, что ни одна из них не была его любимой и единственной. Имена жертв помнят немногие.

Банди казнили на электрическом стуле. В 1881 г. пьяный рабочий схватился за провода динамо-машины на электростанции и погиб на месте. Услышав об этом, зубной врач по имени Альфред Саутвик придумал машину для казни при помощи электричества. Она должна была стать гуманной альтернативой повешению. Свое изобретение он совершенствовал, испытывая его на бродячих собаках. «Стул», ставший частью оригинального «электрического стула» — культового изобретения, — представлял собой модифицированное Саутвиком зубоврачебное кресло. На протяжении большей части ХХ в. это был самый распространенный способ казни.

Если все шло как надо, под действием электрического тока приговоренный терял сознание уже через пару секунд и умирал в результате остановки сердца через минуту или две. Если же что-то шло не по плану, подавать ток приходилось снова и снова, или же человек оставался в сознании и испытывал невыносимые муки; однажды на лице осужденного загорелась маска. Казнь Банди, однако, состоялась без происшествий.

Казни ждала вся страна; вечером накануне люди устраивали праздничные барбекю (их называли «банди-кю»), где подавали «банди-бургеры» и «электрические хот-доги». Особенно бурную вечеринку закатило студенческое братство Государственного университета Флориды, где ранее учились две жертвы Банди. В день казни сотни людей собрались напротив тюрьмы в Рейфорде во Флориде, где приговор должны были привести в исполнение. Толпа, в которой были и семьи с детьми, пела, скандировала: «Гори, Банди, гори!» — и запускала фейерверки. Известие о его смерти встретили радостными криками (угрюмые официальные свидетели казни, покидая тюрьму, были, как сообщается, шокированы таким буйным весельем). Празднования закончились, толпа разошлась; правосудие свершилось.

МЕСТЬ СЛАДКА, ПОДАВАЙ ЕЕ ХОТЬ ГОРЯЧЕЙ, ХОТЬ ХОЛОДНОЙ

Немецкий психолог Таня Сингер осуществила в высшей степени изящный эксперимент. В качестве испытуемых в нем выступали шестилетние дети… и шимпанзе. Один из экспериментаторов заходил в комнату и делал для ребенка (или шимпанзе) либо что-то хорошее — давал вкусную еду, либо что-то плохое — дразнил, сначала предлагая лакомство, а потом выхватывая его из рук. После этого экспериментатор выходил из комнаты и перемещался в смежную, которую испытуемый мог видеть через смотровое окно. И тут некто подкрадывался к экспериментатору и — ого! — как будто бы начинал бить его по голове палкой; бедолага просто кричал от боли. Секунд черед десять обидчик тащил экспериментатора в соседнюю комнату, где снова принимался его колошматить. Ребенок (или шимпанзе) мог перейти в собственную смежную комнату с другим окном, чтобы и дальше наблюдать за избиением. Как же поступали испытуемые? Если исследователь был к ним добр, только 18% участников перемещались в другую комнату, чтобы досмотреть представление; если же исследователь их обижал, такой возможностью воспользовалось целых 50% испытуемых. И дети, и шимпанзе с особым интересом наблюдали, как наказывают человека, который их обижал.

Важно, что за переход в смежную комнату нужно было платить. Дети получали жетоны за выполнение какого-то второстепенного задания; их они могли потом обменять на желанные наклейки; чтобы посмотреть на продолжение наказания, им приходилось расставаться с жетонами. Для шимпанзе дверь в смежную комнату сделали очень тяжелой, и, чтобы посмотреть на наказание, им приходилось потрудиться. Но если наказывали злодея, дети отстегивали жетоны, а шимпанзе сдвигали горы и тяжелые двери, чтобы на это полюбоваться. Другими словами, и дети, и шимпанзе были готовы нести расходы — платить деньгами или усилиями, — чтобы продлить удовольствие, наблюдая, как антисоциальная личность получает по заслугам.

Когда дети наблюдали за наказанием, лица их принимали выражение, которое издавна ассоциируется со злорадством: радостью при виде чужого несчастья — при каждом ударе они непроизвольно морщились, но при этом улыбались. Если наказанию подвергали антисоциального типа, который их дразнил, это выражение появлялось на лицах в четыре раза чаще, чем если наказывали доброго, просоциального человека. Если били доброго самаритянина, шимпанзе издавали возбужденные вокализации; если наказывали злодея, шимпанзе не издавали ни звука.

Мы платим за вещи, которые доставляют нам удовольствие, — фильмы ужасов (если вот такой вы странный индивид), вещества, бананы, эротические рассказы или сексуально возбуждающие картинки. И пожалуйста — и дети, и шимпанзе платили за удовольствие наблюдать, как дурные люди получают по заслугам.

Еще одна интересная деталь, показывающая, насколько сложнее устроены люди (даже дети) по сравнению с шимпанзе. В одной из версий эксперимента ребенок/шимпанзе наблюдал, как исследователь — плохо или хорошо — обращается с другим ребенком/шимпанзе. (Этого второго «подставного» шимпанзе специально готовили к роли, и, вероятно, внесли в список соавторов.) Затем, как и раньше, на исследователя нападали и тащили его в другую комнату. Дети готовы были платить за возможность посмотреть на наказание третьей стороной; шимпанзе, напротив, не стремились к такому наказанию в ходе эксперимента и не желали подобное наказание наблюдать.

Прекрасное исследование, показывающее, как глубоко (и в индивидуальном развитии, и в эволюции вида) заложено в нас удовольствие при виде справедливого наказания. Попробуй тут убедить людей, что осуждение и наказание не состоятельны ни с научной, ни с моральной точек зрения.

На тот же неудобный вывод указывают и нейровизуализационные исследования. Если в игре «Ультиматум» вам делают несправедливое предложение, ваш островок, передняя поясная кора и миндалина активизируются, рисуя картину отвращения, боли и гнева. Мизерное предложение ставит перед выбором. Как поступить, если шанса отыграться не предвидится: наказать в отместку или повести себя чисто рационально и принять предложение, которое все же лучше, чем ничего? Чем сильнее возбуждаются островок и миндалина и чем сильнее вас оскорбляет неравенство в целом, тем с большей вероятностью вы отвергнете предложение. Такая мстительная иррациональность чисто эмоциональна — если испытуемые думают, что несправедливое предложение исходит не от компьютера, а от человека, активизируется еще и эмоциональная вмПФК; также мужчины с высоким уровнем тестостерона чаще отвергают такие предложения.

Картина при альтруистическом наказании третьей стороной очень похожа: нейровизуализационные признаки гнева и отвращения усиливаются. Вместе с этим ожидаемо активизируется область мозга под названием «височно-теменной узел», которая отвечает за выбор перспективы — умение поставить себя на место другого. И не только в отношении жертв — чем сильнее возбуждается ВТУ, тем с большей вероятностью вы простите нарушителя или примете к сведению смягчающие обстоятельства (например, бедность), объясняющие его поведение.

Таким образом, на нейробиологическом уровне наказание второй стороной связано с отвращением, гневом и болью, а наказание третьей стороной — с тем же самым, плюс взгляд на ситуацию глазами другого, который помогает ощутить несчастья другого как свои собственные. Но во всех этих случаях наблюдается еще одна важная деталь: наказание как воздаяние, какую бы форму оно ни принимало, возбуждает также и дофаминовую систему, отвечающую за вознаграждение (вентральную область покрышки и прилежащее ядро). Наказание возбуждает ту же область мозга, которая обычно реагирует на оргазм или вещества.

Дополнительные исследования только подтверждают этот тезис. Символическое наказание не активизирует систему вознаграждения в той же степени, что и реальное (например, оглушить громким звуком). Чем жестче наказание, тем сильнее возбуждается прилежащее ядро, а более выраженное возбуждение прилежащего ядра, когда вы наказываете нарушителя бесплатно, позволяет предсказать, что вы, скорее всего, не откажетесь и заплатить за его наказание. Этот контур активизируется в любом случае — будь вы человек, который самостоятельно осуществляет наказание, или же конформист, присоединившийся к мстительной толпе.

Альтруизм может подарить приятные ощущения — он уменьшает боль у онкологических больных, снижает возбудимость болевых проводящих путей в ответ на шок. Он в буквальном смысле дарит теплые чувства (совершив альтруистический поступок, люди оценивают температуру окружающей среды как более высокую). Мило. Но шанс обрушить на злодея справедливое наказание дарует нам еще больше приятных ощущений. Однако, как мы скоро узнаем, даже это чувство можно укротить.

ПРАВОСУДИЕ СВЕРШИЛОСЬ V

Соединенные Штаты возникли как эксперимент по убеждению кучки разношерстных государств сформировать пусть не идеальный, но хотя бы функциональный союз. Идея казалась сомнительной с самого начала; потребовался почти век, чтобы американцы перестали говорить о США во множественном числе и перешли к единственному. И с самого начала всегда существовала оппозиция, которая рассматривала само существование федеративного правительства как тиранию. Конфедерации это точно касалось. С оппозицией согласились бы люди, которые отказывались подчиняться федеральному закону о ношении медицинских масок в период пандемии, а также те, кто 6 января 2021 г. посчитал деспотией заявления «этих педофилов из Вашингтона», будто человек, проигравший выборы, не может быть президентом.

Антиправительственное движение «Патриот» продолжает расти, поставляя токсичную идеологию, которая в 1995 г. побудила одного американца объявить войну Соединенным Штатам. Среди непосредственных мотивов, приводивших его в ярость, преступник называл осаду дома белого супремасиста Рэнди Уивера и его семьи в Руби-Ридж, штат Айдахо, в 1992 г. и осаду ранчо, принадлежавшего религиозной секте «Ветвь Давидова», возглавляемой Дэвидом Корешем, в Уэйко, штат Техас, в 1993 г. Во вторую годовщину осады в Уэйко террорист взорвал бомбу, изготовленную почти из 2,5 килограммов аммиачной селитры, рядом с административным зданием имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити.

Теракт, устроенный Тимоти Маквеем, был самым страшным в американской истории (до событий 11 сентября 2001 г.). Погибли 168 человек, пострадали 853. Три с лишним сотни зданий в округе были повреждены, 400 человек остались без крыши над головой; взрывная волна ощущалась в 90 километрах от города, ее сила равнялась 6 баллам по шкале Рихтера. Неизгладимый след в памяти людей оставила гибель девяти детей, посещавших расположенный в здании детский садик.

Благодаря свидетельствам очевидцев Маквея вскоре задержали. Его собственные показания в последующие годы были противоречивы: он то утверждал, что не знал, что в здании имеется детский сад, и что если бы знал, то сменил бы цель; то сбрасывал погибших детей со счетов как «сопутствующие потери». Он говорил, что понимает боль родственников жертв; а потом заявлял, что не испытывает к ним сочувствия. Он задавался вопросом, не стоило ли ему отказаться от взрыва и вместо этого использовать приобретенные в армии навыки снайпера для поражения избранных целей; затем сожалел, что не убил больше. Суд над ним, состоявшийся в 1997 г., пришлось перенести в Денвер, поскольку в Оклахоме справедливое разбирательство было бы невозможно; практически у каждого из 360 000 жителей города были знакомые, работавшие во взорванном здании. Маквея признали виновным по всем пунктам обвинения и приговорили к смертной казни. Он и тут попытался утвердить свое превосходство, описывая предстоящую казнь как «самоубийство при помощи государства».

Его казнят посредством смертельной инъекции, которая к тому времени стала предпочтительным методом, казавшимся гуманнее электрического стула или газовой камеры. Приговоренного привязывают ремнями, в вену вводят иглу капельницы (к другой руке подключают резервную линию), а затем вводят в кровь три препарата, которые уже через пару секунд сначала лишают узника сознания, а потом парализуют его, останавливая дыхание, а затем и сердце. Этот безболезненный процесс убивает приговоренного за считаные минуты.

Однако все не так просто. Медики, как правило, отказываются принимать участие в экзекуции, или это им запрещено профессиональным советом штата. Капельницу приходится ставить кому-то из сотрудников исправительного учреждения, которые часто делают это крайне неумело, снова и снова втыкают иглу, пытаясь войти в вену, или вовсе в нее не попадают, и тогда препарат вводится в мышцу, а значит всасывается гораздо медленнее. Первый препарат, анестетик, который быстро отключает сознание, так же быстро выводится из организма, так что все, что происходит дальше, может происходить с человеком, который пребывает в сознании и чувствует боль, но не может об этом сообщить, потому что парализован. Иногда второй препарат останавливает дыхание не сразу, и приговоренный минуту за минутой отчаянно пытается глотнуть воздуха. Кроме того, многие фармацевтические компании, особенно в Европейском союзе, отказываются (или соблюдают запрет) продавать медицинские препараты, которые будут использоваться для убийства, и разным штатам приходится импровизировать, смешивая альтернативные коктейли, не все из которых с равной степенью успеха вызывают безболезненную смерть.

Несмотря на все возможные трудности, казнь Маквея в 2001 г. прошла без сучка и задоринки. Накануне вечером он встретился со священником, посмотрел телевизор и последний раз поел. Непонятно зачем, но организация PETA («Люди за этичное обращение с животными») написала начальнику тюрьмы письмо: мол, Маквей погубил уже столько жизней, что пусть пощадит хотя бы животных и пусть его последняя трапеза будет вегетарианской. Начальник, защищая права осужденного, велел зоозащитникам отвязаться: Маквей может есть что захочет, при условии, что в меню не будет алкоголя, а еда обойдется не дороже 20 долларов; прислушался ли Маквей к призыву PETA, неизвестно, но последняя его трапеза состояла из мятного мороженого с шоколадной крошкой.

Обычно в комнате для свидетелей отводятся места для родственников жертв; в тот раз на них претендовали более 300 человек: родственники убитых и пострадавшие. Места хватило только для десяти, а остальным разрешили наблюдать за казнью по видеосвязи — ее транслировали из тюрьмы в Терре-Хот, штат Индиана; неполадки с видеооборудованием задержали казнь на десять минут. Все остальные места для свидетелей заняли репортеры, и все они написали одно и то же: Маквей, сидя на каталке, посмотрел в глаза и слегка кивнул каждому из свидетелей; затем он лег на спину, уставился в потолок и умер с открытыми глазами. И хотя перед казнью Маквей не произнес ни слова, он потребовал, чтобы свидетелям раздали копии стихотворения «Непокоренный», написанного Уильямом Эрнстом Хенли в 1875 г.: это пошлый, самодовольный гимн стоицизму, в котором автор превозносит себя — непобедимого, несломленного и бесстрашного, а в конце в цветистых выражениях распинается, какой он властелин своей судьбы и капитан своей души. «Да не пошли бы вы все» — такими были последние слова массового убийцы.

На пресс-конференции после казни свидетели от СМИ описывали Маквея по-разному: одни увидели его высокомерным, другие — сломленным, постаревшим или, напротив, полностью владевшим ситуацией; один журналист, похоже, решил, что розданное стихотворение написал сам Маквей; все они как могли старались расцветить историю, отмечая, сколько вдохов он сделал в тот или иной момент, какого цвета была его рубашка и какой длины волосы; по поводу цвета занавески — зеленая она была или синевато-зеленая — мнения разошлись.

За стенами тюрьмы три дня находились еще 1400 журналистов. Организацией их пребывания занималась местная фирма по сопровождению встреч и мероприятий — это была их первая казнь. За 1146,50 доллара журналист получал стул с мягким сиденьем, письменный стол со скатертью, которую обещали менять ежедневно, охлажденную бутилированную воду, телефонную связь и трансфер по территории тюрьмы на гольф-каре. Репортеры попроще, не желавшие сорить деньгами, ютились в палатках без стульев, электричества и телефона. Журналист газеты The Washington Post — то ли в смущении, то ли язвительно — признался в своем репортаже, что его газета раскошелилась на три люксовых пакета.

В километре с небольшим от лагеря репортеров располагалась территория, отведенная для протестующих. Им выделили две отдельные зоны: одну для участников акции против смертной казни, которых насчитывалось около сотни, и другую — для горстки ее сторонников. На место их привезли в двух разных автобусах; для неопределившихся протестующих транспорта не нашлось. Тюремные власти хотели избежать вульгарного цирка, сопровождавшего смерть Банди; протестующим разрешалось брать с собой таблички, свечи в колбе для защиты от ветра и Библию. Если не считать нескольких выкриков из стана сторонников смертной казни, толпа вела себя тихо и мирно разошлась. Правосудие свершилось.

Мы не в ладах сами с собой. Никакой свободы воли не существует, а осуждение и наказания не имеют этического оправдания. Но эволюция вылепила из нас существ, которые при виде справедливого наказания ощущают прямо-таки животное удовлетворение. И это безнадежно.

Хотя, может быть, и нет, поскольку в этой главе мы видели и другую эволюцию. Обезумевшие толпы, отравленные теориями заговора, режут и жгут людей сотнями, чтобы якобы восстановить справедливость. Огромная толпа четыре часа смотрит, как человека медленно рвут на куски лошадьми, восстанавливая справедливость. Двадцать тысяч собираются посмотреть, как человека сбрасывают в люк с веревкой на шее — еще один способ восстановить справедливость. Сотни человек празднуют известие о том, что справедливость восторжествовала при помощи электрического стула. Горстка людей, в десять раз уступающая по численности противникам смертной казни, собирается послушать новость, что справедливость восстановлена посредством передозировки.

Чем можно объяснить все эти изменения? Замена жестоких толп толпами, наблюдающими, как насилие осуществляют официальные лица, понятна: это часть процесса централизации власти и легитимации государства, первые шаги к уголовному процессу по типу «Штат Какой-то там против Джонса». Переход от четвертования к быстрому публичному повешению? Стандартное объяснение состоит в том, что эта перемена произошла под давлением реформаторов. Переход от публичной казни к казни на электрическом стуле в стенах тюрьмы? Это связано с тем, для кого совершается убийство. Социолог Аннула Линдерс из Университета Цинциннати утверждает: это был еще один шаг на пути к укреплению легитимности государства — вместо того, чтобы искать поддержки толпы зевак, угрожающих линчевать нарушителя, если государство не сделает этого за них, оно теперь черпало свою легитимность в одобрительном присутствии горстки уважаемых джентльменов, спокойно наблюдающих за происходящим. Другими словами, польза от нового источника легитимности перевешивала пользу от духовного обновления толпы посредством наглядного напоминания о том, кто здесь главный. Переход от электрического стула к смертельной инъекции? Учитывая, что США входят в сужающийся клуб держав, применяющих смертную казнь, наряду с Саудовской Аравией, Эфиопией и Ираном, казалось, видимо, разумным перейти от метода, при котором маска на лице осужденного может вспыхнуть, к методу, напоминающему (в идеале) усыпление состарившегося пса.

Мне же представляется, что этот переход можно осмыслить более информативно. В какой-то момент власти сказали: «Слушайте, мы знаем, что всем вам очень нравится резать прокаженных и иудеев, но времена меняются, и убивать отныне будем мы, а вам придется получать свою дозу удовольствия, наблюдая, как человека часами пытают». А потом произошел переход к «вам придется получать удовольствие, наблюдая, как мы за минуту или две убиваем человека через повешение». А потом стало: «Вы можете подождать снаружи, и мы скажем вам, когда дело будет сделано. Мы даже позволим журналистам рассказать вам обо всех жутких подробностях казни на электрическом стуле, и этого удовольствия вам вполне должно хватить». И далее: «Получайте удовольствие от осознания, что мы его убили, пусть и относительно мирным способом».

И с каждым таким переходом люди привыкали к новому положению вещей.

Не всегда, не сразу, порой, конечно, вообще никогда. Каждая толпа, празднующая известие о казни преступника, неизбежно выдает цитату о том, что осужденному досталась смерть легче той, какую он заслуживает, — после всего, что пришлось пройти его жертвам. Чудовищная несправедливость. Наверняка в той давней толпе были люди, которые считали, что и Дамьен легко отделался — ведь он воткнул в короля перочинный нож.

Всегда найдутся люди, которым покажется, что с преступником обошлись слишком мягко. Важно отметить, что возмездие, которое осуществляется на основе представлений о свободе воли, иногда действительно помогает пострадавшим достичь недостижимого ощущения «завершения», поставленной точки. Один из непростых способов на это ответить — поставить вопрос, действительно ли акты возмездия, осмысленные как сострадание к скорбящим, должны быть «правом» жертв или их семей. Ответ проще — указать на хорошо описанный, но малоизвестный факт, что «завершение» для жертв или их семей — это по большей части миф. Профессор права Сьюзан Бэндес из Университета Де Поля выяснила, что казнь и ее освещение в СМИ оказывают на многих из жертв ретравматизирующее воздействие, препятствуя возвращению к нормальной жизни. Многие даже доходят до того, что активно выступают против казни. Специалисты по социологии Мэрилин Армор (Техасский университет) и Марк Умбрайт (Университет Миннесоты) провели исследование среди членов семей, ставших жертвами убийств в двух штатах, где находятся университеты. Первый из этих штатов лидирует по числу казней, а второй запретил их больше 100 лет назад. Ученые обнаружили, что с точки зрения здоровья, психологического благополучия и повседневной деятельности жители Миннесоты справляются гораздо лучше жителей Техаса. Более того, недавний, первый в своем роде национальный опрос жертв насильственных преступлений показал, что они предпочли бы — причем со значительным перевесом, — чтобы уголовное правосудие сосредоточилось на реабилитации, а не на возмездии и чтобы увеличивались расходы на профилактику преступлений, а не на тюрьмы.

Те жертвы и семьи, которые выступают за возмездие и расширение тюрем, на самом деле, возможно, хотят совсем другого, того, о чем редко говорят. Оправдывая смертную казнь, Уильям Барр, занимавший пост генерального прокурора при Джордже Буше — младшем и Дональде Трампе, писал: «Мы обязаны привести в исполнение приговор, вынесенный нашей системой правосудия, это наш долг перед жертвами и их семьями». И вот что он на самом деле имеет в виду: он хочет сказать, что на правительстве лежит моральный долг прибегнуть к самому мощному из возможных проявлений своих культурных ценностей в этой сфере — будь то казнь или, скажем, тюремное заключение.

Мы можем понять это, проследив за следующим шагом вдоль эволюционной дуги, которая тянется от сожжения прокаженных к передозировке, какой убили Маквея. В июле 2011 г. норвежец Андерс Брейвик совершил самый крупный террористический акт в истории своей страны. Брейвик, тугой комок нарциссизма и заурядности, примерял на себя самые разные амплуа и ни в одном не преуспел; мировоззрение его было до предела пластичным, а в неудачах всегда был виноват кто-то другой. Наконец, он нашел людей себе под стать среди современных троглодитов: сторонников движения превосходства белых. Следуя стандартной схеме, Брейвик провозгласил, что белую, христианскую культуру Европы в его стране разрушают иммигранты, мультикультурализм и политики-прогрессисты, которые это поддерживают. Для начала он взорвал бомбу возле офиса премьер-министра, социал-демократа, убив восьмерых. Затем сел в машину и проехал 40 километров до озера, посреди которого находится островок Утёйя; на острове располагался летний лагерь молодежной организации, действующей под эгидой Рабочей партии: за десятилетия эта организация подарила стране целый ряд левых премьер-министров и одного лауреата Нобелевской премии мира. Брейвик, одетый в форму офицера полиции, на пароме переправился на остров и в течение часа методично расстреливал подростков, убив 69 человек.

На суде он произносил пространные речи, разглагольствуя, как его христианский европейский народ уничтожают, утверждал, что является рыцарем современного ордена тамплиеров, и отдавал псевдонацистские салюты. Его признали виновным в массовом убийстве и приговорили к самому длительному в Норвегии сроку заключения — 21 году.

Затем Брейвика поместили в одну из норвежских комфортабельных тюрем. Он живет в трехкомнатных апартаментах с компьютером, телевизором, PlayStation, беговой дорожкой и отдельной кухней (и даже участвовал в тюремном конкурсе пряничных домиков). После бурных общественных дебатов Брейвика приняли в Университет Осло, где он дистанционно обучается — без шуток — по специальности «политология».

Как отреагировало на эту трагедию норвежское общество? Реакция оказалась именно такой, какую, сам того не подозревая, имел в виду Барр. Один из выживших высоко оценил работу суда, сказав: «Решение по делу Брейвика доказывает, что даже к экстремистам мы относимся по-человечески». И далее: «Если по прошествии 21 года он [Брейвик] будет признан неопасным, его следует выпустить на свободу… Именно так и должно быть. Это только подтвердит нашу приверженность принципам и докажет, что он не смог изменить наше общество». Премьер-министр Йенс Столтенберг, который был лично знаком с некоторыми из жертв и их семьями, заявил: «Наш ответ — больше демократии, больше открытости, больше человечности, — но отнюдь не наивности». Норвежские университеты принимают заключенных по программам дистанционного образования, и, объясняя свое решение предоставить Брейвику такую же возможность, ректор университета сказал, что делает это «не ради него, а ради нас самих». В норвежской версии принципа Барра долг страны перед выжившими и семьями убитых заключается в том, чтобы продемонстрировать, что на пережитый ими кошмар страна отвечает самым мощным из всех возможных проявлением своих ценностей.

Как отреагировали на судебный процесс простые норвежцы? Большинство удовлетворены результатом, считают, что он имел профилактический эффект и подтвердил приверженность страны ценностям демократии; показателем положительного влияния суда могут служить следующие цифры: до него мести жаждали 8% опрошенных, после — только 4%. Какие чувства испытывают норвежцы лично к Брейвику? На слушаниях по делу заявление Брейвика, что он является (в буквальном смысле) рыцарем-защитником коренного норвежского народа, было встречено взрывом издевательского смеха из зала. Брейвик разместил в соцсетях свою фотографию в образе рыцаря-тамплиера, и одна газета опубликовала ее под презрительным заголовком «Вот как он сколотил свою армию из одного»; его одеяние назвали не «униформой», а «нарядом». Жалкое ничтожество в маскарадном костюме, не стоящее памяти о нем.

В своем отношении к Брейвику Норвегия присоединилась к народам, которым пришлось научиться не ненавидеть тех, кто причинил им чудовищную боль. Успешные примеры такого рода вызывают в душе благоговейный трепет. Удивительно наблюдать, как разные народы, которым история, увы, обеспечила достаточно печального опыта, разными путями идут к этой высокой цели. Мы это видели в Чарлстоне, где белый супремасист, которого тепло приняли в африканской методистской епископальной церкви Эмануэль, открыл там стрельбу, убив девятерых прихожан: через несколько дней некоторые из выживших и родственников погибших публично простили его и помолились за его душу. «Я никогда больше не смогу обнять ее, но я тебя прощаю», — сказала дочь одной из жертв. «Ты причинил мне боль. Ты причинил боль многим людям. Но Бог тебя простит — и я прощаю». Невестка одной из жертв встретилась с убийцей и предложила навещать его в тюрьме, чтобы молиться вместе с ним. Другую культурную версию того же подхода мы видели, когда еще один белый супремасист убил 11 человек в синагоге «Древо жизни» в Питтсбурге. Стрелок был ранен и доставлен в больницу, где за ним ухаживал преимущественно еврейский медицинский персонал; когда доктора Джеффа Коэна, возглавляющего руководство больницы, спросили, как они смогли переступить через себя, он предсказуемо напомнил о клятве Гиппократа, но затем объяснил откровенно — стрелок, по его словам, был запутавшимся человеком, которого использовали в своих целях ксенофобские группировки из интернета: «Джентльмен явно не член общества Менса». Один из выживших в нападении Брейвика, ставший впоследствии помощником мэра Осло, написал ему: «Моя задача — сделать так, чтобы никто не испытывал того социального отвержения, с каким столкнулся ты. Твоя борьба с социальным остракизмом — единственная наша общая борьба, Андерс». Как им удалось не возненавидеть жестокого убийцу? Никто и не вспоминал о лобной коре или гормонах стресса. Все эти люди отыскали свои собственные, более возвышенные пути к тому же результату. Почему я отказываюсь его ненавидеть? Потому что у него есть душа, неважно, черная она или нет, и Бог его прощает. Потому что он недостаточно умен, чтобы понять, что его используют и им манипулируют. Потому что с самого детства он страдал от одиночества, испытывал отчаянную потребность в принятии и принадлежности, и я готов назвать его по имени и дать понять, что признаю его чувства.

Мы все балансируем на тонкой грани и качаем головой в неверии, куда бы мы ни смотрели — хоть вперед, хоть назад. Полагаю, что большинство норвежцев считают американское уголовное правосудие варварским. Но в то же время они не хотят и не готовы рассматривать дело Брейвика в контексте отсутствия свободы воли. В начале судебного процесса над Брейвиком прежде всего требовалось решить вопрос о его вменяемости, и судьи продемонстрировали тот же образ мысли, что критиковался в главе 4: признав преступника вменяемым, они пришли к выводу, что обвиняемый обладал свободой воли, мог поступить иначе и, следовательно, несет ответственность за свои действия. Один из комментаторов, который пошел дальше большинства норвежцев, написал: «Если действия Брейвика в ту роковую пятницу никак не зависели от его свободной воли, то его наказание (в отличие от того, чтобы помешать ему и дальше причинять вред обществу) может быть так же аморально, как и само преступление».

Американцы тем временем балансируют на другой грани неверия. Рискну предположить, что большинство из них сочли бы дикостью публичную казнь в присутствии 20 000 зевак, откладывающих в сторонку свои хот-доги и лимонад, чтобы подраться за сувениры. При этом американцы были потрясены судом над Брейвиком, особенно изумившись рукопожатиям, которыми прокуроры обменялись с террористом, открывая заседание. «Издевательство над правосудием в Норвегии» — так называлась статья, критикующая национальные ценности, благодаря которым с Брейвиком так мягко обошлись. Один (британский) криминолог начал свою статью со слов: «Андерс Брейвик — монстр, который заслуживает медленной и мучительной смерти». C другой стороны, профессиональный палач XIX в., балансирующий на собственной грани, тоже был бы потрясен тем издевательством над правосудием, каким показалась бы ему смертельная инъекция, и одновременно считал бы, что казнь четвертованием — это уже слишком.

Тема второй половины этой книги такова: мы так уже делали раньше. Снова и снова, в разных областях, обретая знание, рефлексируя, шагая в ногу со временем, мы оказывались способны вычесть из своих представлений веру в то, что люди в своих поступках руководствуются свободой воли. И небо на землю не рухнуло; общество вполне может функционировать, даже если не верит, что люди с эпилепсией вступили в сговор с сатаной или что матери людей, страдающих шизофренией, спровоцировали болезнь ненавистью к собственному ребенку.

Но двигаться дальше будет трудно — трудно настолько, что я лет пять не мог взяться за эту книгу, поскольку эта работа казалась мне пустой тратой времени, а еще потому, что жизнь постоянно напоминает, какой длинный путь предстоит пройти мне самому. Я уже писал, что помогал судебной защите на процессах по делам об убийствах, рассказывая присяжным, какие обстоятельства формируют мозг, принимающий ужасные решения. Однажды меня спросили, не возьмусь ли я за дело белого супремасиста, который через месяц после попытки сжечь мечеть ворвался в синагогу и открыл стрельбу из штурмовой винтовки, убив одного человека и ранив троих. «Да ладно, — подумал я. — Вы реально считаете, что именно я должен вам помогать?» Моих родственников убивали в гитлеровских лагерях. Когда я был ребенком, нашу синагогу подожгли; восстанавливал ее мой отец, архитектор, и, помогая ему, я часами придерживал край рулетки, стоя посреди обгоревших, смердящих руин, пока отец, пребывая в едва ли вменяемом состоянии, рассказывал мне об истории антисемитизма. Когда моя жена, режиссер, ставила мюзикл «Кабаре», а я ей помогал, я не мог заставить себя прикоснуться к нарукавным повязкам со свастикой, раздавая актерам костюмы. Так должен ли я помогать на этом судебном процессе? Я согласился — если я и вправду верю во всю ту чушь, которую несу, я должен был это сделать. И тут я опять показал себе, какой долгий путь мне еще предстоит пройти. На предыдущих процессах адвокаты часто предлагали мне встретиться с обвиняемым, и я всегда отказывался — поскольку иначе мне пришлось бы сказать об этом во время дачи показаний, что поставило бы под удар мой авторитет как свидетеля, беспристрастно рассуждающего о работе мозга. Но в этот раз, не успев опомниться, именно я спросил у адвокатов, могу ли встретиться с обвиняемым. Может, я хотел выяснить, какие эпигенетические изменения произошли в его миндалине и какая у него версия гена MAO-В? Может, я хотел изучить всех его черепах до самого низу? Нет. Я хотел заглянуть в лицо зла.

Возможно, когда я закончу писать эту книгу, мне стоит ее прочесть.

Это будет непросто. Но мы так делали.