15

Если вы умираете в бедности

Как-то раз я бродил по сети, оттягивая момент, когда мне-таки придется взяться за работу, и наткнулся на один из тех сайтов, где люди задают вопросы, а читатели на них отвечают. Один спросил: «А как вы подтираетесь после посещения туалета: спереди назад или сзади наперед?» Ниже была длинная цепочка комментариев. Почти все отвечали: «Спереди назад», многие были довольно категоричны. И почти все утверждали, что так их научила мать. И был там один человек из Орегона, и другой — из далекой Румынии, и оба дали один и тот же удивительный ответ: «Когда я был маленьким, мама всегда говорила, что, если я буду подтираться сзади наперед, у меня не будет друзей».

Я был как громом поражен. Неужели их матери — сестры-близняшки, разлученные при рождении? Неужели дельфийский оракул продает теперь франшизу, так что есть уже оракул портлендский и оракул бухарестский? Почему эти двое получили один и тот же странный совет относительно личной гигиены?

Человек по имени Брюс Стефан выжил сначала при обрушении моста через залив Сан-Франциско во время землетрясения Лома-Приета в 1989 г., а потом в террористической атаке на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 г. Цутому Ямагути был и в Хиросиме, и в Нагасаки в дни ядерных бомбардировок, но прожил после этого еще 65 лет. Зато барабанщик Пит Бест ушел из The Beatles буквально за несколько недель до того, как они выпустили свой первый хит, а Рону Уэйну, одному из трех соучредителей Apple Computer, не понравилось работать со Стивом и Возом (похвастаюсь своими знакомствами в Кремниевой долине), и через несколько недель он ушел из компании. И есть такой Джо Грисамор, держатель мирового рекорда по длине ирокеза, который возвышается у него над головой почти на метр.

Как осмыслить тот факт, что Вселенная сошлась в одной и той же точке для двух матерей, дающих одинаковые советы своим детям? Что означает везение Стефана и Ямагути, невезение Беста и Уэйна и тот факт, что Грисамор живет в Миннесоте? Какой смысл в том, что доктор, который однажды скажет вам, сколько месяцев вы еще протянете, в настоящий момент стоит у открытого холодильника и ест холодную лапшу? Что Бен Аффлек и Дженнифер Лопес опять вместе, а Генрих VIII и Екатерина Арагонская так снова и не сошлись? И самое главное, что означает тот факт, что вы, посмотрев на двух пятилетних детей, уже можете точно предсказать, кто из них к 50 годам будет полной развалиной из-за болезней, связанных с постоянным чувством безысходности, а кто в свои 80 поменяет тазобедренный сустав, чтобы успеть к лыжному сезону?

Все научные сведения, приведенные в этой книге, говорят об одном: нет тут никакого смысла. На все эти «Почему?» не существует другого ответа, кроме «Это случилось из-за того, что случилось раньше, а оно случилось из-за того, что произошло перед ним». Нет ничего, кроме пустой равнодушной Вселенной, в которой атомы случайно на время объединяются, образуя то, что мы называем «Я».

Целая область психологии изучает теорию управления страхом смерти, пытаясь разобраться в адской смеси копинг-механизмов, к которым мы прибегаем, сталкиваясь с неизбежностью и непредсказуемостью конца. Как известно, эти реакции охватывают весь спектр человеческих качеств, как лучших, так и худших: поддерживать тесные отношения с близкими, укреплять приверженность своим культурным ценностям (хоть гуманитарным, хоть фашистским по своей сути), совершенствовать мир, в отместку судьбе пытаться жить как можно лучше. И сейчас, в наш век экзистенциального кризиса, у ужаса, который мы ощущаем в тени смерти, есть спутник — ужас, который мы испытываем, когда над нами нависает тень бессмысленности. Тень осознания, что мы — всего лишь биологические машины, балансирующие на верхушке башни из черепах, которым нет конца. Мы вовсе не капитаны своих кораблей; у наших кораблей никогда не было капитанов.

Вот черт. Это и вправду паршиво.

Но это, я думаю, помогает объяснить одну закономерность. Один за другим философы-компатибилисты благодушно провозглашают свою приверженность современному представлению о материальном, детерминированном мире… и все же каким-то образом находят в нем место для свободы воли. Уже вроде бы ясно, что я считаю: так это не работает (см. главы 1, 2, 3, 4, 5, 6 и так далее). Подозреваю, что и большинству компатибилистов сей факт известен. Между строк своих сочинений — а иногда и прямо в этих строках — многие компатибилисты на самом деле утверждают, что свобода воли просто должна существовать, потому что иначе все пропало, и крутятся, как уж на сковородке, стараясь выдать за интеллектуальный подход свое эмоциональное отношение. «Люди произошли от обезьян! Будем надеяться, что это не так, но если правда, то помолимся, чтобы никто не узнал», — сказала жена англиканского епископа в 1860 г., когда ей рассказали о теории эволюции Дарвина. Сто пятьдесят шесть лет спустя Стивен Кейв озаглавил свою нашумевшую статью, опубликованную в июне 2016 г. в журнале The Atlantic: «Никакой свободы воли не существует… но нам все равно лучше в нее верить».

И он, возможно, прав. В главе 2 обсуждалось исследование, в котором людям внушали иллюзорное чувство свободы воли. Однако одна подгруппа испытуемых внушению не поддавалась — это были люди с клинической депрессией. Депрессию часто описывают как когнитивно искаженное ощущение «выученной беспомощности»: какая-то реальная потеря в прошлом начинает ошибочно восприниматься как неизбежное будущее. В этом исследовании, однако, когнитивные искажения демонстрировали отнюдь не люди с депрессией, недооценивающие доступный им уровень контроля. Напротив, их оценки оказались точными, а вот все остальные переоценивали свое влияние на события. Подобные находки подтверждают мнение, что в некоторых обстоятельствах люди с депрессией вовсе не страдают от когнитивных искажений — напротив, они становятся «печальнее, но мудрее». В таком случае депрессию можно считать патологической утратой способности рационализировать реальность.

И поэтому нам, возможно, действительно «лучше в нее верить». Истина не всегда освобождает; истина, психическое здоровье и благополучие связаны сложными взаимоотношениями, которые исследуются в обширной литературе по психологии стресса. Подвергните испытуемого серии неожиданных ударов током, и он ответит стрессовой реакцией. Но если вы станете предупреждать об ударе за 10 секунд до него, стрессовая реакция ослабнет, так как правдивый прогноз усиливает предсказуемость, дает время подготовиться. Если предупреждать за секунду до удара, времени подготовиться не хватит. Но если предупреждать за минуту, то стрессовая реакция только усилится, поскольку в ощущениях эта минута растянется на целый год тревожного ожидания. Таким образом, правдивый прогноз, в зависимости от обстоятельств, может ослабить, усилить или никак не повлиять на уровень психологического стресса.

Ученые изучали и другую грань наших сложных взаимоотношений с истиной. Если чьи-то действия привели к умеренно неблагоприятному исходу, то искренне подчеркнув, что человек контролировал ситуацию — «Подумай, все могло быть гораздо хуже, хорошо, что у тебя все было под контролем», — вы ослабите его стрессовую реакцию. Но если его действия привели к катастрофическому исходу, то, слукавив и подчеркнув обратное — «Да никто бы не смог вовремя затормозить — этот ребенок выскочил на дорогу просто из ниоткуда», — вы совершите поистине гуманный поступок.

Правда может быть даже опасной для жизни. Пациент отделения скорой помощи балансирует на грани жизни и смерти, поскольку 90% его тела покрыто ожогами третьей степени; он собирается с силами, чтобы еле слышно спросить, живы ли его близкие. В такой ситуации медики, как правило, всерьез сомневаются, стоит ли сообщать пациенту ужасную правду. Как отмечают некоторые эволюционные биологи, единственное, что позволило человечеству выжить, учитывая нашу способность понять, как эта жизнь устроена, так это развитие способности к самообману — куда, безусловно, входит и вера в свободу воли.

Несмотря на это, я, конечно, считаю так: мы должны храбро взглянуть в лицо тому факту, что у наших кораблей нет капитанов. Но что ни говори, у такого подхода имеется ряд серьезных недостатков.

ОТ ЧЕГО ПРИДЕТСЯ ОТКАЗАТЬСЯ ВМЕСТЕ СО СВОБОДОЙ ВОЛИ

Первое, что вызывает тревогу, — это опасность сорваться с катушек, о которой говорилось в главе 11. Для Жилберто Гомеса «[отказ от представления о свободе воли] оставляет нас с непостижимой картиной мира людей, в которой не существует ни ответственности, ни моральных обязательств. Если кто-то не мог поступить иначе, то не может быть и речи о том, что он должен был поступить иначе». Майкл Газзанига не желает отвергать свободу воли и ответственность, поскольку «[люди] должны нести ответственность за свои действия — за свое участие. Без этого правила ничего не будет работать» (единственное, что в таком случае сдерживает поведение, — это отказ окружающих иметь дело с человеком, который слетел с катушек особенно неприятным образом). Согласно Дэниелу Деннету, если бы мы не верили в свободу воли, «не было бы ни прав, ни возможности обратиться к властям для защиты от мошенничества, воровства, изнасилования, убийства. Короче говоря, никакой морали… Неужели вы хотите вернуть человечество к описанному [английским философом XVII в. Томасом] Гоббсом естественному состоянию, где жизнь беспросветна, тупа и кратковременна?»

Между тем Деннет возводит напраслину на нейробиологов с настойчивостью, достойной лучшего применения, рассказывая свою притчу о «гнусном нейрохирурге». Этот хирург делает пациенту операцию, а после нее — ну потому что, а почему бы и нет? — он лжет, будто в ходе операции вживил ему в мозг чип, который лишил пациента свободы воли, и теперь управлять его поведением будет хирург и его друзья-ученые. Не обремененный более чувством ответственности за свои действия, не сдерживаемый нормами доверия, которые составляют общественный договор, человек становится преступником. Вот что делают нейробиологи, заключает Деннет, когда «гнусно» и «безответственно» лгут людям о том, что у них нет свободы воли. Из-за них, помимо страха смерти и бессмысленности жизни, человека теперь мучает еще и страх, что за его спиной в очереди в «Старбакс» может стоять тупой и злобный убийца.

Как мы уже знаем, отказ от веры в свободу воли не заставляет людей пускаться во все тяжкие; ни в коем случае, если они достаточно образованны, чтобы знать, откуда берется поведение. Проблема в том, что для этого необходимо образование. Но и оно ничего не гарантирует. В конце концов, большинство американцев воспитаны в вере в свободу воли и думают, что она налагает на них ответственность за их действия. К тому же многих из них учили верить в морализующего бога, гарантирующего, что любые их поступки повлекут за собой последствия. И тем не менее по уровню насилия США дадут фору любой западной стране. Мы уже и так бегаем, охваченные амоком. Так, может, пора подвести черту и, основываясь на тех открытиях, о которых написано в главе 11, как минимум согласиться, что отказ от веры в свободу воли хуже нам уже не сделает.

У отрицания свободы воли есть и еще один минус. Если ее не существует, то вы не должны ждать похвалы за свои достижения, вы ничего не заслуживаете и ни на что не имеете особого права. Деннет это чувствует — если мы отменим свободу воли, то мало того, что улицы заполонят насильники и убийцы, так еще и «никто не будет заслуживать приза, за который добросовестно боролся и выиграл». О, это беспокойство, что все ваши победы окажутся пустыми. По моему опыту, будет довольно трудно убедить людей, что безжалостный убийца не заслуживает осуждения. Но убедить их, что и они сами не заслуживают похвалы за то, что перевели старушку через дорогу, будет гораздо труднее. Эта связанная с отрицанием свободы воли проблема, хотя и кажется надуманной, вполне реальна; к ней мы еще вернемся.

Но думаю, главное не в этом; самая большая проблема, с которой мы сталкиваемся, пытаясь принять факт отсутствия свободы воли, разворачивает байку про гнусного нейрохирурга под другим углом. Операция завершена, и хирург лжет пациенту, что свободы воли у того больше нет. Но вместо того, чтобы банально свернуть на преступную дорожку, пациент погружается в глубокое беспокойство и теряет волю к жизни, лишившейся вдруг всякого смысла. В коротком рассказе «Чего от нас ждут» Тед Чан, черпая вдохновение в либетовских экспериментах, описывает устройство под названием «Предсказатель», состоящее из кнопки и лампочки. Как только вы пытаетесь нажать на кнопку, лампочка вспыхивает… за секунду до этого. Что бы вы ни делали и как бы ни пытались не думать о том, чтобы нажать кнопку, какую бы стратегию ни применяли в попытках застать прибор врасплох, лампочка вспыхивает за секунду до нажатия. И в момент между вспышкой и якобы свободно принятым решением нажать на кнопку ваши будущие действия — это уже предрешенное прошлое. Результат? Опустошение. «Некоторые люди, понимая, что их выбор не имеет значения, вообще отказываются выбирать. Подобно легиону писцов Бартлби, они больше не совершают спонтанных поступков. В конечном итоге треть игроков с Предсказателем оказываются в больнице, потому что перестают питаться. Их конечным состоянием является акинетический мутизм, разновидность комы наяву».

В пропасти, зияющей при осознании, что «это случилось из-за того, что случилось раньше, а то случилось в связи с тем, что произошло до этого…», нет места смыслу и цели. Этот ужас преследует не только философов, но и каждого из нас. Райан Лейк из Университета Клемсона пишет, что отказ от веры в свободу воли сделает невозможными ни искренние сожаления, ни извинения, лишив нас «важнейшей составляющей наших отношений с другими». Питер Цзе пишет: «Я нахожу отрицание [одним из ведущих инкомпатибилистов] моральной ответственности глубоко нигилистическим взглядом на человека, его выбор и жизнь в целом». Философ Роберт Бишоп из Колледжа Уитон, анализируя рассуждения Деннета, приходит к выводу, что тот «убежден: утешительная перспектива, им предлагаемая, — единственный способ для каждого из нас сохранить здоровый, позитивный взгляд на жизнь и проживать ее, не утратив смысла». Жизнь, прожитая «как если бы», — это взгляд сквозь очки, окрашенные свободой воли.

Вот что за угроза над нами нависла. Эволюция, хаос, эмерджентность приняли в нас совершенно неожиданный оборот: мы — биологические машины, которые знают, что они — машины, и их эмоциональные реакции на это знание ощущаются ими как реальные. Но ведь они и вправду реальны. Боль мучительна. А счастье делает жизнь прекрасной. Я безжалостно заставляю себя не дрогнув принимать все последствия балансирования на башне из черепах, и иногда мне это даже удается. И все же, к моему стыду и радости, мне ни на миллисекунду не удается отвоевать у себя последний крошечный плацдарм нерациональности. Верить, что с машиной может случиться что-то «хорошее», — бессмысленно, нелепо и нелогично, но я уверен на все сто: если люди испытывают боль реже, а счастье — чаще, это хорошо.

И все же, несмотря на все эти минусы, я убежден: мы должны признать, что свободы воли не существует. Может показаться, что мы прямо сейчас приближаемся к главному разочарованию этой книги, такому же привлекательному, как диета из саранчи: «Так мир устроен. Смиритесь». Конечно, если у вас на руках пациент ожогового отделения на грани жизни и смерти, может, и не стоит пока говорить ему, что никто из его семьи не выжил. Но в остальном нам лучше знать правду, особенно правду о свободе воли — вера может поддержать, но ничто не опустошает так сильно, как открытие, что все это время вы верили в то, чего нет. Мы считаем себя разумными, так давайте докажем это. Решено.

Однако «Крепитесь, свободы воли не существует» — здесь вообще не главное.

Может, вас покоробит осознание, что частью своего жизненного успеха вы обязаны привлекательным чертам лица. Или что самодисциплина, которой вы так гордитесь, всего лишь функция от условий, в которых формировалась кора вашего мозга в период внутриутробного развития. Что кое-кто любит вас лишь из-за того, скажем, что так работают его окситоциновые рецепторы. Что ни в вашем существовании, ни в существовании других машин никакого смысла нет.

Если вас это тревожит, это означает одну очень важную вещь: вам несказанно повезло. Вы достаточно привилегированны, чтобы наслаждаться жизненным успехом, в котором нет никакой вашей заслуги, чтобы окутывать себя мифами о свободе выбора. Это, черт возьми, с большой вероятностью означает, что вам не только повезло отыскать любовь, но и из крана у вас на кухне течет чистая вода. Это не ваш город некогда был процветающим местом, а теперь заводы закрыты и работать негде; это не вы росли в районе, где было практически невозможно «сказать наркотикам нет», а полезных вещей, которым можно было бы сказать «да», там не было; это не ваша мать, будучи беременной, работала на трех работах, чтобы наскрести денег на аренду, и стук в вашу дверь — это не иммиграционная служба. Когда вы встречаете незнакомца, ваш островок и миндалина не возбуждаются из-за того, что вы изгой. И если вам понадобится помощь, вас не проигнорируют.

Если вы относитесь к числу этих очень, очень немногих счастливчиков, важнейшие выводы этой книги вас не заденут.

ОСВОБОДИТЕЛЬНАЯ НАУКА (БЕЗ ВСЯКОЙ ИРОНИИ)

Клинический случай

Работая над книгой, я беседовал с активистами, которые отстаивают интересы людей, страдающих от ожирения. Одна из девушек мне рассказала, как впервые узнала о гормоне под названием «лептин».

Для понимания: лептин — наглядный пример, подтверждающий тезис «ожирение — это биологическое заболевание, а не отсутствие самодисциплины». Лептин регулирует отложение жира в организме и, что особенно важно, сообщает гипоталамусу, что вы уже съели достаточно. Аномально слабый лептиновый сигнал приводит к аномально низкой способности чувствовать насыщение, из-за чего тяжелое ожирение развивается уже в детстве. Оказалось, что такие люди — носители мутации лептина: изучение семейных фотоальбомов позволяет предположить, что от нее же страдали поколения их предков.

Термин мутация переносит нас в мир медицинской экзотики, но и обычный, не мутировавший лептин и гены рецепторов к нему существуют в разных вариантах, различающихся по эффективности функционирования. То же самое касается буквально сотен других генов, участвующих в регулировании индекса массы тела (ИМТ). Конечно, среда тоже играет большую роль. Что касается уже знакомой нам среды — материнской утробы, то на склонность к ожирению в течение всей жизни влияет недостаток питательных веществ, которых вам не хватало из-за того, что беременная вами мать курила, пила или принимала запрещенные вещества, и даже то, какие кишечные бактерии она вам передала. Биологи даже определили, какие именно гены, активные в поджелудочной железе и жировых клетках плода, подвергаются в этом случае эпигенетическим изменениям. И как обычно, разные версии генов по-разному взаимодействуют с разной средой. Один вариант гена повышает риск ожирения, но только если мать курила во время беременности. Один из вариантов другого гена сильнее влияет на горожан, чем на жителей сельской местности. Есть варианты, которые повышают риск ожирения в зависимости от пола, расы, национальности, от того, занимаетесь ли вы спортом (иными словами, генетика объясняет, почему одним людям физические упражнения помогают худеть, а другим — нет), в зависимости от особенностей рациона, от того, употребляете ли вы алкоголь и так далее. Более того, если вы живете там, где процветает неравенство (будь то страна, штат или город), или имеете низкий социально-экономический статус, та же самая диета с большей вероятностью приведет вас к ожирению.

В совокупности эти гены в их взаимодействии со средой регулируют все биологические болтики и винтики и объясняют всё, начиная с жадности, с какой новорожденный сосет грудь, и заканчивая тем, почему два взрослых человека с одним и тем же повышенным ИМТ имеют разный риск развития диабета второго типа.

Давайте еще раз взглянем на таблицу из главы 4:

Многие из эффектов, которые мы рассматриваем, — порождение левой части таблицы, это биологические данные, доставшиеся вам по воле случая. Они же ответственны за эффективность, с какой ваш кишечник всасывает питательные вещества — или спускает их в унитаз; за скорость, с которой жир откладывается или расщепляется; за склонность накапливать жир в ягодицах или же в области живота (первое считается более здоровым вариантом); и за то, усиливают ли гормоны стресса эту склонность. Отличные новости: ничто из этого не помешает вам быть рассудительным — пусть капризная судьба одних людей благословила, а других прокляла, и таковы их природные данные, скажете вы… но что действительно важно, так это самодисциплина, с какой они разыгрывают выпавшие им карты.

Однако некоторые из генетических эффектов сложнее отнести к той или иной категории, и непонятно, в какую часть таблицы их следует поместить. Куда, например, девать гены, кодирующие тип вкусовых рецепторов языка? Может, это просто биологическая черта — и тогда, пусть еда и кажется вам вкуснее, чем другим людям, вы все равно должны противостоять соблазну обжорства. Но вдруг еда для вас настолько вкусна, что устоять невозможно? Такие гормоны, как лептин, сигнализирующий о насыщении, тоже трудно отнести к той или иной категории.

А еще есть связанные с ожирением генетические эффекты, всецело относящиеся к правой части таблицы — к миру, где о нас судят по стойкости и силе характера, которыми мы обуздываем свои природные наклонности. Гены, регулирующие количество дофаминергических нейронов, которые опосредуют предвкушение и вознаграждение. Гены, определяющие интенсивность возбуждения этих нейронов при виде вкусной еды, когда вы сидите на диете. Сила, с какой вас в стрессе тянет к высокоуглеводной/жирной пище, и то, как тяжело вам переносить голод. И конечно, то, насколько хорошо лобная кора регулирует участки гипоталамуса, связанные с чувством голода, что снова поднимает вечно актуальный вопрос силы воли. Я не устану повторять: обе части таблицы состоят из одной и той же биологии.

Эта научная истина не оказала никакого влияния на широкую общественность. Обнадеживающие исследования показывают, что средний уровень скрытых, неосознанных предубеждений, связанных с расой, возрастом или сексуальной ориентацией, значительно снизился за последнее десятилетие, но скрытых предубеждений против людей с лишним весом этот тренд не коснулся. Они только усилились. Особенно это заметно среди студентов-медиков, прежде всего худых, белых и мужского пола. Даже сами люди с ожирением демонстрируют неявные предубеждения против тучных, бессознательно ассоциируя ожирение с ленью; такая ненависть к себе нечасто встречается среди других стигматизированных групп. И эта ненависть имеет свою цену; если взять, например, людей с одинаковым рационом и ИМТ, то у тех, кто усвоил эти неявные предубеждения, втрое выше шанс заполучить метаболический синдром. Добавьте сюда явные предубеждения, и мы получим мир, в котором тучных дискриминируют при приеме на работу, аренде жилья, медицинском обслуживании (мир, где стигма, как правило, только усугубляет ожирение, вместо того чтобы, как по волшебству, наделять тучных силой воли).

Другими словами, мир, ломающий жизни, мир, где на людей возлагают вину за биологию, которую они никак не могли контролировать. Но что изменилось, когда женщина, с которой я разговаривал, полностью осознала значение той самой мутации лептина? «Я перестала думать о себе как о жирной свинье, перестала быть своим злейшим врагом».

СНОВА, И СНОВА, И СНОВА

Куда ни глянь, всюду боль и омрачающая жизнь ненависть к себе — из-за черт, которые не более чем проявление биологии. «Временами я корил себя, задаваясь вопросом, почему не могу собраться, и не говорят ли эти недостатки нечто нелестное о моем характере», — пишет Сэм о своем биполярном расстройстве. «В конце концов я начала считать, что просто ленива. Вместо того чтобы подумать, что, возможно, здесь что-то не так с биологией, я решила, что сама во всем виновата. И каждый раз, когда я решала быть внимательнее на уроках, аккуратнее и прилежнее в выполнении домашних заданий, я неизбежно терпела неудачу», — пишет Ариэль о своем синдроме дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). «Я называла себя злой, холодной, странной», — говорит Марианна о своем расстройстве аутистического спектра.

Снова и снова одни и те же стыдящие голоса — обвинения, которые так же абсурдны, как идея, будто вы ответственны за собственный рост. Да что там, в этом тоже обвиняют: «Моя мама (1,67 м) и папа (1,85 м) постоянно кричат на меня из-за того, что я невысокого роста, и говорят, что все это из-за того, что я мало двигаюсь и недостаточно сплю», — пишет человек, не указавший своего имени. Манас, живущий в Индии, стране, равно одержимой ростом и оттенками смуглости, пишет: «Я перерос всех в своей семье, потому что вел активный образ жизни. И при том, что я высокий, кожа у меня темнее, чем у прочих домашних. Это говорит о том, что в одном мы можем выиграть, а в другом — проиграть». Союз «потому что» со всей очевидностью сообщает, что корни своих обид он ищет не в том месте.

И есть обнадеживающее понимание, что отличаешься от других. «Мне стало намного легче, когда я узнала, что у того, что со мной происходит, есть название», — пишет Кэт о своем биполярном расстройстве. «Моя борьба с душевной болезнью была признана реальной», — говорит Эрин о своем пограничном расстройстве. Сэм о своем расстройстве настроения рассуждает так: это воодушевляющее открытие, что «первая диета или приступ обжорства не спровоцировали расстройства пищевого поведения, а первый порез не стал причиной депрессии». Мишель о своем СДВГ: «Все встало на свои места. Я не никчемна из-за того, что не в состоянии оформить налоговый вычет, болтаю без умолку и все путаю. Я вовсе не никчемна. Просто у меня неврологические отличия». Марианна о своем аутизме: «Жалею только, что потратила столько времени на ненависть к себе».

Теория хаоса учит, что «быть нормальным» невозможно. В конечном итоге это означает: ваши отклонения того же рода, что и у остальных, — как принято считать, они от нас не зависят. Слушайте, ну это же нормально, что вы не можете заставить предметы левитировать.

И какую свободу дарует осознание, что события, которые ты ошибочно принимал за последствия своих решений, могут быть не более чем результатом взмахов крыльев бабочки. Однажды я провел день, рассказывая группе заключенных о работе мозга. После лекции один парень спросил меня: «Мы с братом выросли в одной семье. Он вице-президент банка; а я-то как докатился до жизни такой?» Мы разговорились и нашли вероятное объяснение успехам его брата — по какой-то случайности моторная и зрительная кора обеспечили ему отличную зрительно-моторную координацию, и однажды, когда он на улице кидал мяч в кольцо, его случайно заметил нужный человек… который выхлопотал ему стипендию в модной частной школе, которая и стала для него первой ступенькой наверх.

Здесь нельзя не вспомнить об одном из глубочайших источников страдания. Однажды я читал в начальной школе лекцию о приматах, после которой один очень некрасивый ребенок спросил меня, важна ли для павианов внешняя красота. Когда зеленокожая Эльфаба, героиня из мюзикла «Злая», поет о юноше, рядом с которым могла бы почувствовать себя любимой и желанной, она заключает: «Может, он и тот парень. Но я не та девушка». И каждый раз, когда непривлекательного внешне человека не хотят брать на работу, продвигать по службе, не хотят голосовать за него на выборах или оправдывать в суде присяжных, так о себе заявляет неявное убеждение, что недостаток красоты внешней отражает недостаток красоты внутренней.

Сексуальных предпочтений все это, естественно, касается тоже. В 1991 г. замечательный нейробиолог Саймон Левай из Института Солка потряс мир новостью, достойной первых полос. Левай, гей, тяжело переживавший смерть любимого человека от СПИДа, обнаружил в мозге зону, строение которой отличается в зависимости от того, в представителей своего или же противоположного пола влюбляются люди. По его мнению, сексуальная ориентация оказалась биологической характеристикой, а значит, свободной от пастора, чья церковь пикетирует похороны с табличками «Господь ненавидит гомиков», и от отсталой конверсионной терапии. Как поет Леди Гага, «Господь не делает ошибок, я на верном пути, детка, я такой родилась». Для счастливчиков это была не новость, они всегда это понимали. Менее везучих новое знание освобождало от мыслей, будто они могли и должны были любить не тех и не так. Откровением оно становилось и для близких — родители писали Леваю, что могут теперь не терзать себя бессмысленными угрызениями совести типа «если бы я тем летом отправил его в баскетбольный лагерь, а не в школу искусств, он не стал бы геем».

Обвинения звучат даже в адрес женщин, страдающих от бесплодия: недостаточный репродуктивный потенциал пациентки может заставить доктора преувеличивать влияние стресса на фертильность — «вы слишком напряжены», вы «поведенческий тип А» — и истекать психоаналитическим ядом («Проблема в том, что вы испытываете двойственные чувства в отношении рождения ребенка»), а вину искать в образе жизни женщины: «Если бы вы не спали с кем попало, вам не пришлось бы делать аборт, из-за которого в матке образовалась рубцовая ткань». Между тем, как показывают исследования, бесплодие может быть такой же тяжкой психологической ношей, как и онкология.

Особенно тлетворные последствия ложной веры в то, что каждый человек — капитан своего корабля, показаны в работе Шермана Джеймса, эпидемиолога из Университета Дьюка. Он описал личностный стиль, который назвал «джон-генриизм», по имени народного американского героя, могучего железнодорожного рабочего, которого никто не мог обойти при укладке рельсов; когда хозяин приобрел паровую машину, которая делала то же самое, он предложил Джону Генри с ней посоревноваться. Джон заявил, что ни одна машина его не победит, вступил в схватку и выиграл… после чего упал замертво от изнеможения. Такие люди считают, что могут справиться с любыми трудностями, если только поднапрягутся как следует, а в опросниках соглашаются с высказываниями типа: «Если дела идут не так, как я хочу, я буду работать еще усерднее» или «Я всегда знал, что могу сделать из своей жизни практически все, что запланировал». Ну и что в этом плохого? Такой локус контроля кажется здоровым и правильным. Если только вы не такой же темнокожий рабочий, каким был Джон Генри, — в этом случае подобный личностный стиль сильно повышает риск сердечно-сосудистых заболеваний. Это патологическая вера в то, что, приложив достаточно усилий, вы можете побороть расистскую систему, которая на самом деле гарантированно не даст вам подняться. Фатальная вера, что вы должны быть в силах контролировать неконтролируемое.

И вот она, наша страна с ее культом меритократии, которая оценивает вас по уровню IQ и числу ученых степеней. Нация, изрыгающая бредни о равных экономических возможностях, в то время как по состоянию на 2021 г. 1% населения владел 32% богатства, а на долю его беднейшей половины приходилось менее 3%; где вы можете прочесть колонку советов, озаглавленную: «Не ваша вина, если вы рождены в бедности, но ваша — если вы в бедности умираете», в которой говорится, что если таков ваш плачевный жизненный итог, то «я бы сказал, что на вас зря потратили сперму».

Страдать нервно-психиатрическим расстройством, родиться в бедной семье, иметь не ту внешность или не тот цвет кожи, слабые яичники, любить человека не того пола. Быть недостаточно умным, недостаточно красивым, недостаточно успешным, недостаточно общительным, не уметь понравиться. Ненависть, презрение, разочарование, убежденность обездоленных в том, что они заслуживают свою судьбу из-за дефектов лица или мозга — и все облекается в ложь о справедливом мире.

В 1911 г. поэт Моррис Розенфельд написал песню «Где я почиваю». Это были времена, когда именно иммигрантов-итальянцев, ирландцев, поляков и евреев эксплуатировали на самых тяжелых работах, они умирали от истощения или сгорали заживо в потогонных цехах. Это поэтическое описание жизни тех, кому не повезло, всегда заставляет меня плакать.

Где я почиваю

Под цветущим миртом меня не ищи,

Не ищи ты меня, дорогая.

Там, где жизнь пожирают машины,

Там я теперь почиваю.

И где птицы поют, ты меня не ищи,

Не ищи ты меня, дорогая,

Где рабские цепи звенят в ночи,

Там я теперь почиваю.

Где-то плещут потоки прозрачной воды,

Не ищи меня там, дорогая.

Где горючие слезы, голодные рты,

Там я теперь почиваю.

Если любишь меня всей душою,

Приходи же ко мне, дорогая.

Принеси мне покой и усладу

Туда, где теперь почиваю.

От событий, произошедших секунду и миллион лет назад, зависит, где вы проведете жизнь и где будете искать любовь: у потоков прозрачной воды или же в удушающей копоти машин. Наденете ли вы на выпускной церемонии шапочку и мантию или будете собирать мусор в мешки. Чего вы, по мнению общества, «заслуживаете»: долгой жизни в достатке или длительного тюремного заключения.

Ничего «заслуженного» не бывает. Здесь возможен один-единственный нравственный вывод: прав на удовлетворение потребностей и желаний у вас не больше, чем у любого другого человека. Нет таких людей, которые меньше вашего были бы достойны благополучия. Вы можете считать иначе, просто потому что не в состоянии представить себе все скрытые цепи причин и следствий, которые сделали вас вами, поскольку у вас есть привилегия решить, что самодисциплина и способность прикладывать усилия не зависят от биологии, потому что вы окружили себя людьми, которые думают так же. Но именно сюда ведет нас наука.

Нам нужно признать, что ненавидеть кого бы то ни было за что бы то ни было — абсурдно и так же бессмысленно, как ненавидеть небо за плохую погоду, землю за землетрясения, вирус за то, что он так хорошо умеет проникать в клетки легких. Сюда нас тоже привела наука.

Не все с этим согласны; они считают, что наука, которой напичканы эти страницы, изучает статистические свойства популяций и не в состоянии давать достаточно точные прогнозы в отношении отдельных людей. Они считают, что мы еще недостаточно знаем. Но мы знаем, что с каждым дополнительным баллом по шкале негативного детского опыта вероятность антисоциального поведения взрослого человека повышается примерно на 35%; одного этого уже должно быть достаточно. Мы знаем, что средняя продолжительность жизни варьирует с разбросом в 30 лет в зависимости от страны рождения; для американцев этот разброс составляет 20 лет и зависит от того, в какой семье им выпало родиться; мы уже знаем достаточно. Мы знаем достаточно, поскольку уже понимаем, как особенности функционирования лобной коры объясняют, почему некоторые люди на перекрестках жизни постоянно принимают неверные решения. Мы уже знаем достаточно, чтобы понять: бесчисленные мужчины и женщины, которым в жизни повезло меньше, чем нам, не «заслуживают» прозябания в тени. В 99% случаев я сам даже приблизиться к такому образу мыслей не могу, но нам не остается ничего другого, как пытаться, поскольку именно здесь пролегает дорога к освобождению.

Наши далекие потомки будут удивляться тому, как мало мы знали. Ученые станут задаваться вопросом, почему всего за пару десятилетий в начале третьего тысячелетия взгляды большинства американцев поменялись и они перестали выступать против однополых браков. Студенты-историки на выпускных экзаменах будут мучительно вспоминать, в каком веке люди начали проникать в тайны эпигенетики — в XIX, XX или все-таки в XXI. Они будут считать нас такими же невежественными, какими мы считаем крестьян, которые думали, что эпилептические припадки — козни дьявола. Это практически неизбежно. Но нет никакой необходимости вести себя так, чтобы они считали нас еще и бессердечными.