11

Не впадем ли мы в амок?

Идея промчаться по улицам в состоянии амока имеет определенную привлекательность. Буйствовать как безголовая курица — неплохой способ выпустить пар. Еще это шанс встретить новых, интересных людей, плюс полезная физическая нагрузка. Но, несмотря на такие очевидные плюсы, меня не так чтобы часто подрывает сорваться в амок. Это кажется утомительным, да и пропотеешь насквозь. К тому же меня беспокоит, что не смогу всецело отдаться затее и буду выглядеть глупо.

Однако вокруг всегда было полно людей, которые с большим удовольствием впадают в амок — брызжа слюной, судорожно тараторя бессмыслицу, адски желая сеять хаос. Переключатель может сработать в любой момент, но есть обстоятельства, склоняющие людей к амоку, и в первую очередь — безнаказанность. Анонимность тоже подливает масла в огонь. Известно, что в ходе так называемого полицейского бунта во время съезда Демократической партии США в Чикаго в августе 1968 г. полицейские снимали свои жетоны, прежде чем впасть в амок и затем избивать прохожих и мирных демонстрантов, ломать видеокамеры съемочных групп. В традиционных культурах анонимность бойцов (например, ношение ими масок) повышает вероятность того, что они будут уродовать трупы своих врагов. На попытку прикрыться анонимностью похоже и оправдание «но все остальные тоже впали в амок» — когда человек позволяет себе отпустить тормоза в расчете на то, что его не поймают.

Прошлое столетие продемонстрировало нам еще один, более изощренный способ почувствовать, что ты можешь позволить себе «впадать в амок» безнаказанно и средь бела дня. Это оправдание снова и снова звучало на Нюрнбергском процессе, к нему без конца прибегали немцы военного поколения, пытаясь объяснить свои поступки негодующим потомкам. Фраза «я просто выполнял приказ», когда, впав в амок, устроил геноцид, предполагает отсутствие у того, кто оправдывается, ответственности, воли и чувства вины.

Куда это нас ведет, уже должно быть понятно — это обратная сторона учения всяких там французских философов, прикидывавших, не прикончить ли им первого встречного, чтобы доказать свою экзистенциальную свободу выбора. Если свобода воли — миф, а наши поступки — аморальный итог биологической случайности и никакой ответственности мы за них не несем, то почему бы просто не впасть в амок?

В основе состояния, названного некогда амоком, как раз и лежит представление, что какой бы чудовищный поступок ты ни совершил, это не твоя вина. В малайском/индонезийском языке, откуда и позаимствовано слово meng-âmuk, амоком называют приступы беспричинной жестокости и необъяснимого бешенства, которые охватывают какого-нибудь мирного и безобидного человека. Традиционная интерпретация ловко обходит вопрос свободы воли: считается, что человек одержим злым духом, не отвечает за свои действия и не испытывает никакой вины.

«Не осуждайте меня, в меня вселился Ханту Белиан, злой дух лесного тигра» — это всего лишь шажок, прыжок, скачок в сторону от «Не вините меня; мы просто биологические машины».

То есть если люди признают, что свободы воли не существует, все вокруг обезумеют и будут носиться, гонимые амоком? Ряд исследований говорит именно об этом.

ЖЕСТКИЕ ДЕТЕРМИНИСТЫ, НЕСУЩИЕСЯ ПО УЛИЦАМ

Эксперимент, позволяющий проверить это предположение, прост — настройте людей так, чтобы ослабить их веру в свободу воли, и посмотрите, не стали ли они подонками. Как заставить испытуемых засомневаться в свободе воли? Можно, конечно, заставить их потратить 20 лет на изучение нейробиологии, поведенческой генетики, теории эволюции и на всякий случай этологии. Метод эффективный, но непрактичный. Самая популярная альтернатива — подготовить участников исследования, попросив их прочесть убедительный текст, где обсуждается отсутствие свободы воли. В этом качестве часто используют отрывок из вышедшей в 1994 г. книги Фрэнсиса Крика «Удивительные гипотезы: наука в поисках души» (The Astonishing Hypothesis: The Scientific Search For The Soul). Крик, тот самый Крик, что вместе с Уотсоном открыл структуру ДНК, в поздние годы увлекся проблемами мозга и сознания. Жесткий детерминист и превосходный писатель, Крик кратко и ясно излагает научные аргументы в пользу идеи, что мы — это всего лишь сумма своих биологических составляющих. «Вы не более чем кучка нейронов», — заключает он.

Попросите испытуемых прочесть отрывок из книги Крика. Контрольная группа пусть читает отредактированный вариант, где утверждается обратное (то есть «Вы — это гораздо больше, чем какая-то кучка нейронов»), или отрывок скучного и не вызывающего сильных чувств текста. Затем испытуемые заполняют анкету с вопросами типа «Насколько вы согласны с утверждением, что люди должны нести полную ответственность за любой свой неправильный выбор?». Это нужно для того, чтобы убедиться: манипуляция сработала.

Что происходит в мозге, когда вы экспериментально ослабляете веру людей в свободу воли? Во-первых, снижается то, что лучше всего описать как интенциональность, то есть усилия, которые люди вкладывают в свои действия. Это можно продемонстрировать при помощи электроэнцефалографии (ЭЭГ), позволяющей регистрировать волны мозговой активности. Вернемся к эксперименту Либета. За секунду до того, как испытуемый решает пошевелить пальцем, ЭЭГ регистрирует характерный волновой паттерн, исходящий, по всей видимости, из моторной коры. Но первый признак предстоящего двигательного акта обнаруживается в виде волны, возникающей несколькими секундами раньше; ее назвали «ранний потенциал готовности». Он, похоже, возникает в пре-ДМО (дополнительная моторная область), шагом выше в цепи нейронов, инициирующей движение, и интерпретируется как сигнал о намерении, которое затем переходит в действие (вспомните находку Либета, которую мы обсуждали в главе 2: ранний потенциал готовности возникает еще до того, как испытуемые осознают, что собираются что-то сделать; тут-то и начинаются бесконечные споры). Когда людей заставляют чувствовать себя беспомощными и ни на что не способными, подсовывая им нерешаемую головоломку, ранний потенциал готовности ослабевает. То же самое происходит, когда людей вынуждают меньше верить в свободу воли, причем чем слабее вера, тем слабее становится волна (но размер волн в моторной коре не изменяется) — это выглядит так, будто люди меньше стараются и меньше фокусируются на задаче.

Еще одна характерная ЭЭГ-волна, которая называется сигналом негативности рассогласования (ERN), возникает, когда мы понимаем, что совершили ошибку. Это видно на примере задачи «да/нет», когда на экран компьютера выводится один из двух стимулов (скажем, красная или зеленая точка) и вам нужно быстро нажать на одну кнопку и запретить себе жать на другую. Точки сменяют друг друга с сумасшедшей скоростью, и, когда люди делают ошибку, из префронтальной коры поступает сигнал: «Ой, я все запорол», после чего наблюдается небольшая задержка ответа, как если бы теперь испытуемые, пытаясь добиться правильной реакции, уделяли задаче больше внимания и прилагали больше усилий: «Да ладно, я могу и лучше». Вселите в участников чувства беспомощности и безуспешности, и их ERN-волна ослабнет, а задержка ответа сократится (действительная частота появления ошибок не изменится). Заставьте людей меньше верить в свободу воли — и получите тот же эффект. Такие ЭЭГ-исследования показывают: когда люди меньше верят в свободу воли, они вкладывают меньше усилий в свои действия, не так внимательно отслеживают ошибки и меньше переживают по поводу результатов.

Теперь, когда мы убедились (с помощью анкеты или ЭЭГ), что нам удалось внушить испытуемым сомнения в существовании свободы воли, пришло время выпустить их в ничего не подозревающий мир. И они помчатся, гонимые амоком? Похоже, что так.

Серия исследований, начатых специалистом по поведенческой экономике Кэтлин Вос из Университета Миннесота, показывает, что скептики свободы воли начинают вести себя более асоциально. В экспериментах они чаще мошенничают с тестами и берут больше, чем им положено, денег из общего котла. Они реже помогают нуждающемуся в помощи незнакомцу и ведут себя агрессивнее (столкнувшись с холодным приемом, испытуемый получает возможность отомстить обидчику, отмерив количество острого соуса, которое тому придется съесть, — так вот, уничтожьте его веру в свободу воли, и он из мстительности почти удвоит объем соуса). Меньше веры в свободу воли — и испытуемый чувствует меньше благодарности к тому, кто оказал ему услугу, — за что благодарить, если поступок был продиктован простой биологической необходимостью? И если вам вдруг кажется, что эти скептики свободы воли просто получают свое маленькое нигилистическое удовольствие от мести — блюда, которое подают острым, то знайте, что эта экспериментальная манипуляция заставляет людей еще и ощущать меньше смысла в жизни и меньше чувства принадлежности. Более того, ослабление веры в свободу воли заставляет людей чувствовать, что они плохо знают самих себя, и ощущать отчуждение от своего «истинного я» в принятии решений морального характера. Это неудивительно, поскольку неверие в свободу воли в первую очередь заставляет вас принять тот факт, что львиная доля ваших поступков обусловлена скрытыми биологическими силами, о которых вы ничего не знаете, или ставит вас перед глобальной проблемой — где же «я» внутри этой машины.

Но и это еще не все. Ослабление веры в свободу воли ослабляет ощущение субъектности, как показано на примере такого любопытного феномена, как «интенциональное связывание». Испытуемые наблюдают за стрелкой, бегущей по циферблату (со скоростью один оборот в каждые три секунды). В любой момент по желанию они нажимают кнопку и оценивают, где в тот момент находилась стрелка. В другом варианте задания случайным образом подается звуковой сигнал, а испытуемые оценивают, где находилась стрелка в тот момент, когда это произошло. Затем объедините эти два варианта задания — испытуемый жмет на кнопку, и спустя долю секунды раздается звук. Теперь люди видят здесь субъектность, бессознательно считая, что звук вызван нажатием кнопки, воспринимают эти два события как интенционально связанные и недооценивают временную задержку между нажатием и звуком. Ослабьте веру в свободу воли, и вы ослабите этот эффект связывания.

Ослабление веры в свободу воли, вероятно, может даже помешать борьбе с зависимостью. Конечно же, экспериментов, где добровольцев превращают в наркоманов, а потом смотрят, станет ли им сложнее отказаться от этой пагубной привычки, если они начитались Фрэнсиса Крика, никто не проводил. Но можно предположить следующее. Люди обычно считают, что зависимость предполагает утрату свободы воли; более того, наркологи говорят, что алкоголики и наркоманы часто обнаруживают детерминистские взгляды на зависимость — такая сомнительная атрибуция позволяет им оправдывать себя. Вокруг этой тонкой грани ведется немало разговоров. Если выбор стоит между тем, чтобы считать зависимость болезнью, и тем, чтобы считать зависимого слабаком, который никак не может оторваться от бутылки, то первое — это огромный шаг в сторону гуманности. Но если выбор стоит между тем, чтобы считать зависимость болезнью, не подвластной воле человека, и такой, которая ей подвластна, то большинство практикующих врачей сочтут, что второе определение скорее поможет зависимому остановиться. Заметьте, однако, что в данном случае предполагается следующее: если зависимость несовместима со свободой воли, то она несовместима и с изменениями. Это далеко не так — дождитесь главы 13.

Итак, подорвите веру человека в свободу воли, и он потеряет ощущение собственного «я» и смысл жизни, почувствует, что сам с собой не знаком, и будет испытывать меньше благодарности за чужую доброту. И, что самое для нас важное, он начнет вести себя агрессивно и непорядочно и не захочет помогать другим. Сожгите эту книгу, пока на нее не наткнулся кто-нибудь еще, а то, не ровен час, собьется его моральный компас!

Но, естественно, все гораздо сложнее. Для начала влияние на поведение, обнаруженное в этих исследованиях, весьма незначительно; чтение Крика не повышает вероятность того, что испытуемые не только будут жульничать при выполнении какого-то задания, но еще и украдут ноутбук исследователя по пути к выходу. Результатом был не амок, а скорее что-то вроде махонького такого амочка. Это отражает тот важный факт, что уничтожить веру в свободу воли, прописав испытуемому дозу Крика, как правило, невозможно. Его вера всего лишь станет чуть менее пылкой (важность, какую испытуемые придают своей свободе воли, не меняется). Это не удивительно — разве могут чтение отрывка из книги, сообщение, что «ученые ставят теперь под сомнение…», или даже просьба вспомнить момент, в котором свободы воли у вас оказалось меньше, чем вы надеялись, серьезно повлиять на базовое ощущение, что вы контролируете свою жизнь? Как правило, вера в свободу воли укореняется в нас уже к тому времени, когда мы узнаем о грехе чревоугодия из книжки «Очень голодная гусеница».

Самое важное, что существует масса исследований, в которых не удалось воспроизвести основной результат, а именно что люди начинают вести себя менее порядочно, если их вера в свободу воли ослабевает. Надо отметить, что объем выборки в некоторых из них был намного больше, чем в первоначальных, на основе которых был сделан вывод «нас всех охватит амок». Проведенный в 2022 г. метаанализ всей литературы на эту тему (а это 145 экспериментов, из них 95 неопубликованных) показал, что манипуляция с текстом Крика действительно несколько ослабляет веру в свободу воли и усиливает веру в детерминизм… но никакого устойчивого воздействия на порядочность поведения не оказывает.

Итак, научная литература свидетельствует, что экспериментальными манипуляциями практически невозможно превратить человека в истинного скептика свободы воли; более того, даже если вы слегка ослабите уверенность испытуемого в существовании свободы воли, никакого устойчивого воздействия на этичность его поведения в лабораторных условиях это не окажет.

Конечно, это всего лишь предварительные выводы, поскольку, учитывая все обстоятельства, исследований в этой области проводилось мало. Однако у предмета под кодовым названием «Не вините меня за украденную у ребенка конфету; свободы воли не существует» есть близкий родственник, и вот он-то как раз изучался очень глубоко, причем результаты этих исследований чрезвычайно интересны и многому могут нас научить.

ИДЕАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ

Давайте рассмотрим вопрос, близкий к тому, что нас интересует (если свободы воли нет, мы пустимся во все тяжкие): поступают ли люди аморально, если приходят к выводу, что ответственности за свои поступки они не понесут, поскольку Всемогущего Кого-то, распределяющего награды и наказания, попросту не существует? Как говорил Достоевский, если Бога нет, то все дозволено.

Прежде чем мы возьмемся за атеистов, нам стоит узнать кое-что о богах, которые судят и наказывают, — что бы вы там ни думали, они далеко не универсальные и не древние. Увлекательная работа психолога Ары Норензаяна из Университета Британской Колумбии показывает, что такие «проповедующие мораль боги» — относительно новое культурное изобретение. Охотники-собиратели, чей образ жизни преобладал на протяжении почти всей (99%) истории человечества, не изобретали морализующих богов. Конечно, их боги могли время от времени требовать себе жертвоприношений по высшему разряду, но их совершенно не интересовало, хорошо ли люди относятся друг к другу. Эволюции сотрудничества и просоциальности содействовали стабильные, понятные отношения, построенные на личном знакомстве и возможности оказывать друг другу взаимные услуги; именно в таких условиях в маленьких группах охотников-собирателей и складываются моральные ограничения, избавляющие от необходимости в том, чтобы кто-то из богов подслушивал. Морализующие боги появляются только тогда, когда люди начинают жить в больших обществах. По мере того как они объединяются в деревни, города и протогосударства, жизнь в обществе людей впервые начинает подразумевать частые мимолетные и анонимные встречи с незнакомцами. Это порождает потребность в изобретении всевидящего ока в небе, морализующих богов, которые начинают преобладать в мировых религиях.

Итак, если в узде нас держит исключительно вера в морализующих богов, то понятно, куда нас может завести отсутствие веры. Тема провоцирует дискуссии, которых еще не удавалось избежать ни одному атеисту:

Верующий: Как мы можем доверять вам, атеистам, в вопросах морали, если вы не верите, что Господь спросит с вас за ваши дела?

Атеист: А что это говорит о вас, религиозных людях, если вы ведете себя порядочно только потому, что иначе будете гореть в аду?

Верующий: У нас по крайней мере есть мораль.

И так далее.

Как жить, если никто не будет верить в свободу воли? Многое можно понять, посмотрев, как живут люди, которые не верят в морализующих богов.

(На заметку: отношение человека к религии и к вопросу свободы воли не всегда связано. Мы просто внимательнее присмотримся к атеизму в качестве разминки перед тем, как вернуться к проблемам, которые ставит перед нами отказ от веры в свободу воли.)

АТЕИСТЫ СЛЕТАЮТ С КАТУШЕК

Впадают ли атеисты в амок? Многие в это и вправду верят, и предубеждения против атеистов широко распространены. В 52 странах мира атеизм карается смертью или тюрьмой. Большинство американцев плохо относятся к атеистам, и предубеждения против них распространены даже шире, чем предубеждения против мусульман (которые занимают второе место), афроамериканцев, ЛГБТК, евреев или мормонов. Такое негативное отношение имеет самые серьезные последствия. Присяжные на учебных судебных процессах часто приговаривают атеистов к более длительным тюремным срокам; адвокаты повышают вероятность благоприятного судебного решения, подчеркивая религиозность своего клиента; люди перемещают имя предполагаемого атеиста вниз в гипотетической очереди на пересадку органов; родителям-атеистам отказывают в опеке над детьми. В некоторых штатах до сих пор действуют законы, запрещающие атеистам занимать государственные должности; в более просвещенных местностях атеистов реже избирают на выборные должности. В США атеисты чаще верующих страдают от клинической депрессии, и какая-то часть этого разрыва, вероятно, отражает маргинальный статус атеистов, принадлежащих к меньшинству (согласно опросам, среди американцев их около 5%).

Предубеждения против атеистов проявляются в самых неожиданных местах. Психологи Уилл Жерве и Максин Найле из Университета Кентукки вспоминают историю об обувной компании из Германии, получавшей массу жалоб от своих американских клиентов — купленная онлайн обувь доставлялась с большой задержкой или не доходила до покупателя вовсе. Как называлась компания? «Ботинки атеиста» (Atheist Shoes). Владелец компании провел эксперимент: половина отправлений в Америку шла с указанием компании на упаковке, а половина — без. Вторая часть доставлялась как положено, первая часто задерживалась и терялась. Работники почтовой службы США противостояли предполагаемой безнравственности обувщиков-атеистов и старались удостовериться, чтобы ни один богобоязненный американец случайно не прошел и километра в таких ботинках. С доставками этой обуви по Европе подобных проблем не наблюдалось.

Откуда берутся предубеждения против атеистов? Дело не в том, что их считают менее дружелюбными или менее компетентными по сравнению с верующими людьми. Дело всегда в морали — широко распространенном убеждении, что вера в бога — краеугольный камень морали, и этого убеждения придерживается большинство американцев и более 90% жителей таких стран, как Бангладеш, Сенегал, Иордания, Индонезия и Египет. Люди в большинстве стран, где проводились опросы, ассоциируют атеизм с такими нарушениями моральных норм, как серийные убийства, инцест или некрозоофилия. В одном из исследований верующие христиане сообщали, что испытывают чувство животного отвращения, когда читают атеистический трактат. Даже атеисты ассоциируют атеизм с нарушением норм, что выглядит довольно жалко: узрите, атеист, который сам себя ненавидит!

Итак, ощущение, что атеисты в любой момент могут взбеситься, укоренено глубоко (чтобы было не так обидно, знайте: верующие так же, только чуть меньше предубеждены против своих «духовных, но не религиозных» попутчиков). Но вернемся к главному вопросу: действительно ли атеисты меньше верующих склонны к просоциальному и больше — к антисоциальному поведению?

Тут перед нами сразу же встает серьезное препятствие, не позволяющее получить четкого ответа. Предположим, вам интересно, может ли новое лекарство защитить от какого-то заболевания. Что вы делаете? Вы берете две группы добровольцев, подобранных по возрасту, полу, истории болезни и так далее; случайно выбранная половина получает препарат, другая половина — плацебо (при этом испытуемые не знают, что за вещество они получили). Но такие вещи, как религиозность, подобным образом не изучишь. Нельзя взять две группы религиозно наивных добровольцев, приказать половине уверовать, а второй половине — отринуть веру, а затем наблюдать, кто из них будет лучше себя вести. Люди становятся атеистами или верующими не случайно: пример, к которому мы еще вернемся: мужчины вдвое чаще женщин причисляют себя к атеистам. Точно так же верующие и не верующие в свободу воли занимают эти позиции не по велению жребия.

Еще одна трудность в исследовании теистов и атеистов очевидна любому, кто застревал на необитаемом острове в компании унитариста и южного баптиста-евангелиста, — религия и религиозность чудовищно неоднородны. Какая именно религия? Вот этот человек — он всю жизнь веровал или только недавно обратился? Религиозность для него связана прежде всего с его отношениями с божеством, с единоверцами или с людьми в целом? Что для него Господь — любовь или наказание? Как он обычно молится — в одиночку или в компании единоверцев? Что для него вера — мысли, чувства или ритуалы?

Как бы там ни было, основная масса исследований, описанных в этой обширной литературе, поддерживает представление, будто люди, решившие, что бога, который следил бы за их поступками, не существует, — это люди испорченные. Атеисты, если сравнивать их с верующими, не так честны и добросовестны, меньше жертвуют на благотворительность как в экспериментах, так и в реальной жизни и меньше времени уделяют волонтерству. Дело закрыто. Теперь вопрос только в том, кто раньше слетит с катушек — люди, которые не верят в бога, или те, что не верят в свободу воли.

Что нам сейчас нужно сделать, так это разложить по полочкам результаты таких исследований. Поскольку реальная картина совершенно иная и тесно связана со скептицизмом в отношении свободы воли.

ГОВОРИТЬ — И ДЕЛАТЬ

Первый вопрос, с которым надо разобраться, вряд ли вызовет затруднения. Что вы делаете, когда хотите узнать, склонны ли ваши испытуемые к благотворительности, — наблюдаете за их действиями или же спрашиваете, как часто они жертвуют на добрые дела? Если спрашиваете, то узнаете лишь, насколько ваши испытуемые хотят казаться хорошими. Бо́льшая часть соответствующей литературы основана на «самоотчетах», а не на эмпирических данных, но, как оказалось, верующие сильнее атеистов озабочены своей моральной репутацией, поскольку такая личностная черта, как стремление к социальному одобрению, встречается в этой среде чаще. Это, несомненно, отражает тот факт, что моральное поведение верующих должно вписываться в рамки, принятые в тесной социальной группе, к которой они принадлежат. Более того, социальное принятие сильнее беспокоит тех верующих, что живут в религиозных странах.

Но если наблюдать за тем, что люди делают, а не слушать, что они говорят, то окажется, что между теистами и атеистами нет никакой разницы по части донорства крови, размера чаевых или соблюдения правил «системы доверия»; то же самое касается и альтруизма, готовности прощать или проявлять благодарность. Более того, нет никакой разницы в агрессивности и мстительности в экспериментальных условиях, когда испытуемым разрешено мстить за нарушение норм (например, ударив нарушителя током).

Итак, если наблюдать за тем, что люди делают, а не за тем, что они говорят, разница в просоциальности между теистами и атеистами по большому счету исчезает. Урок для тех, кто хочет понять разницу между верующими и неверующими в свободу воли, очевиден. Исследования, изучающие реальные поступки людей в экспериментальных условиях, не выявляют различий в этическом поведении этих двух групп.

СТАРЫЕ БОГАТЫЕ СОЦИАЛИЗИРОВАННЫЕ ЖЕНЩИНЫ ПРОТИВ МОЛОДЫХ БЕДНЫХ ОДИНОКИХ ПАРНЕЙ

Вернемся к проблеме самоотбора: по сравнению с атеистами верующие люди с большей вероятностью будут женщинами старшего возраста и замужними; их социально-экономический статус окажется выше, а социальные связи — шире и прочнее. Это целое минное поле запутанных переменных, поскольку, независимо от религиозности, все эти черты ассоциируются с более высоким уровнем просоциального поведения.

Принадлежность к стабильной сети социальных связей, похоже, действительно важна. Например, высокие показатели благотворительности и волонтерства, свойственные верующим людям, зависят не от того, как часто они молятся, а от того, как часто они посещают свои дома молитвы, — и атеисты, которые демонстрируют ту же степень вовлеченности в жизнь сплоченной общины, показывают тот же уровень добрососедства (аналогично, если проконтролировать участие в жизни сообщества, это значительно снизит разницу в показателях депрессии среди теистов и атеистов). Как только вы начинаете контролировать переменные пола, возраста, социально-экономического статуса, семейного положения и социальной принадлежности, бо́льшая часть различий между теистами и атеистами исчезает.

Актуальность этого момента для проблем свободы воли очевидна: степень веры или неверия в свободу воли и то, с какой легкостью можно экспериментально это поменять, вероятно, тесно связана с переменными пола, возраста, образования и так далее и как раз эти переменные могут оказаться наиболее важными предикторами склонности впадать в амок.

КОГДА ВАС НАСТРОИЛИ БЫТЬ ХОРОШИМ ВО ИМЯ ВСЕГО ХОРОШЕГО 

Верующие люди, как правило, становятся просоциальнее атеистов, когда вы им напоминаете об их религиозности. Это можно сделать в явной форме, задав вопрос: «Вы считаете себя верующим?» Еще интереснее, когда эти люди становятся просоциальнее после того, как им напомнили об их религиозности исподволь, — попросите, к примеру, расшифровать слова из списка, включающего религиозные термины (в отличие от списка, где нет таких слов), или перечислить десять заповедей (в отличие от десяти книг, прочитанных в школе). Еще можно попросить испытуемого пройтись по кварталу, в котором есть церковь (или ее нет), или включить фоном религиозную или светскую музыку в помещении для тестирования.

В совокупности эти исследования показывают, что предварительные религиозные установки пробуждают в религиозных людях лучшие черты, делая их более сострадательными, щедрыми, честными, устойчивыми к искушению и усиливая самоконтроль. В таких исследованиях самые эффективные неявные предварительные установки заставляют испытуемых вспомнить о божественной награде и наказании (интересно, расшифровка какого слова побудит их вести себя лучше: «аннеег» или «йар»).

Наконец-то мы добрались до сути. Когда верующие не думают о своих религиозных принципах, они погружаются в то же болото аморальности, что и атеисты. Но напомните им о вещах действительно важных, и у них тут же отрастает нимб.

Здесь мы сталкиваемся с двумя большими осложнениями. Первое — во многих подобных исследованиях неявные религиозные установки и атеистов делают более просоциальными. В конце концов, не нужно быть христианином, чтобы понимать, что в Нагорной проповеди есть хорошие моменты. Второе осложнение более информативно: в то время как просоциальность верующих подстегивается религиозными предварительными установками, просоциальность атеистов с той же силой подстегивается правильно подобранными светскими установками. Мысль «Я лучше буду паинькой, а иначе попаду в неприятности» можно внушить расшифровкой слов «амьрют» и «яицилоп». Просоциальность атеистов стимулируется еще и возвышенными светскими концепциями, такими как «гражданственность», «долг», «свобода» и «равенство».

Другими словами, напоминания, в том числе неявные, об этических позициях, моральных принципах и ценностях в равной степени пробуждают порядочность в теистах и в атеистах. Разница в том, что просоциальность этих двух групп опирается на разные ценности и принципы и, соответственно, возникает в разных контекстах.

Очевидно, в таком случае решающее значение имеет вопрос, что именно у этих групп считается высокоморальным поведением. Работа психолога Джонатана Хайдта из Нью-Йоркского университета делит моральные основы на пять групп: подчинение авторитету, преданность группе, нравственная чистота, справедливость и неприятие вреда. Его важное исследование показало: политические консерваторы и глубоко верующие люди склонны особенно высоко ценить подчинение, лояльность и чистоту. Левые и нерелигиозные, напротив, больше озабочены справедливостью и неприятием вреда. То же самое можно описать в терминах научной философии. К моральным дилеммам можно подходить деонтологически, считая, что моральность поступка должна оцениваться независимо от его последствий («Мне все равно, сколько жизней это спасет, так поступать все равно нельзя»). Деонтологический подход противопоставляется консеквенциалистскому («Ну, я обычно против Х, но благо, которое принесет Х в этом случае, перевешивает»). Так кто у нас деонтологи — теисты или атеисты? Зависит от обстоятельств. Верующие склоняются к деонтологии в вопросах подчинения, верности и чистоты: не подчиниться приказу — плохо всегда, как и предать свою группу или осквернить святыню. Однако, как только дело доходит до вопросов справедливости и неприятия вреда, атеисты склонны быть такими же деонтологами, как и верующие.

Различия в ценностях проявляются и в другом. Религиозные люди склонны помещать добрые дела в личный, частный контекст, что объясняет, почему верующие американцы больше жертвуют на благотворительность. Атеисты, напротив, чаще считают добрые дела коллективной ответственностью, и это объясняет, почему именно они чаще поддерживают кандидатов, выступающих за перераспределение богатства в целях сокращения неравенства. Итак, когда вы пытаетесь решить, кто больше склонен к антисоциальному поведению, атеисты будут выглядеть бледно, если вопрос звучит так: «Какую часть своих денег вы готовы пожертвовать бедным?» Но если вопрос звучит так: «Какую часть своих денег вы готовы отдать в виде высоких налогов на расширение социальной помощи бедным?» — вывод окажется другим.

Как это касается верующих и неверующих в свободу воли? Это очевидно: все зависит от того, какую установку давать и к каким ценностям обращаться. С большой долей уверенности можно предсказать следующее: дайте неявную предварительную установку, попросив испытуемых исправить ошибки в предложении «Капитам совей сдубы», и вы сильнее повлияете на верующих в свободу воли, причем так, что они продемонстрируют больше самоконтроля. Напротив, предложите испытуемым фразу «Жретва осбтоятельств», и скептики свободы воли проявят больше снисходительности к чужим грехам и в меньшей степени захотят кого-то наказывать.

ОДИН АТЕИСТ ПРОТИВ НАШЕСТВИЯ АТЕИСТОВ

Из вышесказанного следует, что атеисты, разуверившись в существовании всемогущего бога, наказывающего за проступки, не становятся на скользкую дорожку аморальности. Следует, однако, заметить, что в тех исследованиях, о которых мы здесь говорили, принимали участие в основном американцы, жители страны, где к атеистам себя причисляет только около 5% населения. Мы видели, что религиозные предварительные установки даже у атеистов усиливают просоциальность. Может быть, относительно высокая нравственность атеистов объясняется тем, что на них влияет высокая нравственность окружающих теистов? Интересно, что произойдет, если атеисты или нерелигиозные люди окажутся в большинстве — какое общество они построят, избавившись от необходимости прилично себя вести из страха перед божественным возмездием?

Высокоморальное и гуманное, и вывод этот основан отнюдь не на мысленном эксперименте. Здесь я имею в виду раздражающе идеальных скандинавов. В ХХ в. уровень религиозности в этой части света резко упал, и сегодня Скандинавские страны — самые светские в мире. Так как же у них обстоят дела в сравнении с такой высокорелигиозной страной, как США? Исследования качества жизни и уровня здоровья подтверждают, что скандинавы чувствуют себя куда лучше (по таким показателям, как счастье и благополучие, продолжительность жизни, младенческая смертность и смертность при родах); более того, уровень бедности там ниже, а неравенство в доходах совсем незначительное. Там ниже все показатели антисоциального поведения, уровня преступности, насилия и агрессии с причинением ущерба — от военных действий и насильственных преступлений до школьной травли и телесных наказаний. И если говорить о показателях просоциальности, то подушевые расходы Скандинавских стран на систему социального обеспечения своих граждан и на помощь бедным странам выше.

Более того, эти различия касаются не только довольных жизнью скандинавов и изнуренных капитализмом американцев. В целом ряде стран низкий средний уровень религиозности предсказывает высокий уровень всех этих благоприятных исходов. Более того, если взять сопоставимые по странам данные, то более низкий средний уровень религиозности предполагает более низкий уровень коррупции, бо́льшую терпимость к расовым и этническим меньшинствам, более высокий уровень грамотности, низкий уровень преступности в целом и убийств в частности, а также менее частые военные действия.

Проблема подобных сравнительных исследований — они ничего не сообщают о причинах и следствиях. Это снижение религиозности приводит к тому, что правительства тратят больше денег на социальное обеспечение бедных, или же увеличение расходов на социальное обеспечение приводит к снижению религиозности (или то и другое является следствием какого-то третьего фактора)? На этот вопрос трудно ответить даже в подробно описанном скандинавском случае, поскольку снижение религиозности и становление скандинавской модели социального обеспечения шли рука об руку. Вероятно, в какой-то мере верно и то и другое. Атеисты склонны считать добрые дела ответственностью общества, что, безусловно, способствует развитию скандинавских моделей соцобеспечения. А по мере того, как общества становятся экономически стабильнее и безопаснее, уровень религиозности снижается.

Если отвлечься от трудноразрешимой проблемы курицы и яйца, то на вопрос, не кишат ли менее религиозные страны гражданами, охваченными амоком, у нас есть четкий ответ. Вовсе нет. На самом деле жизнь там прямо-таки райская.

Следовательно, не факт, что атеисты не уступают теистам в моральной устойчивости только потому, что, слава богу (богам), первых сдерживает изобилие вторых. Полагаю, что и этическое поведение скептиков свободы воли не есть следствие того, что они составляют меньшинство в окружении целеустремленных людей, преисполненных ощущением собственной субъектности.

Это подводит нас, пожалуй, к самому важному моменту в решении вопроса, действительно ли верующие в бога просоциальнее атеистов, а верующие в свободу воли просоциальнее скептиков.

КОМУ ПОМОГАЮТ?

Даже учитывая такие факторы, как самоотчеты или социально-демографические корреляты религиозности, и принимая во внимание самые широкие определения просоциальности, в некоторых экспериментальных и реальных условиях верующие все равно оказываются просоциальнее атеистов. Но вот что действительно важно знать: просоциальность религиозных людей в основном заключается в доброте по отношению к таким же, как они сами. Их просоциальность распространяется в основном на членов группы. В экономических играх, например, повышенная честность религиозных испытуемых распространяется только на тех игроков, которых им описали как единоверцев, причем религиозная предварительная установка только усиливала этот эффект. Более того, повышенная готовность верующих людей жертвовать на благотворительность объясняется тем, что в исследованиях они больше жертвуют единоверцам, да и в реальном мире львиная доля благотворительности глубоко верующих людей ограничивается благотворительностью внутри своей группы.

Но, может, здесь есть какая-нибудь смешивающая переменная, может быть, это ложная зависимость — может, верующие добрее к единоверцам просто потому, что они живут среди них? Может, их доброта обусловлена не религиозностью, а личным знакомством? Но дело, скорее всего, не в том. Например, одно кросс-культурное исследование 15 разных обществ показало, что внутригрупповой фаворитизм религиозных людей распространяется и на единоверцев, с которыми они никогда не встречались.

Итак, вопреки претензиям на универсальное человеколюбие, человеколюбие верующих по большей части внутригрупповое. Это особенно ярко проявляется в религиозных группах, которым свойственны фундаменталистская вера и авторитаризм.

Но как люди относятся к тем, кто не принадлежит к их группе? В этих обстоятельствах именно атеисты оказываются более просоциальными — они добрее к чужакам и чаще берут их под защиту. Более того, религиозная предварительная установка для верующих может даже повысить их предубежденность по отношению к чужакам, усилить мстительность и желание наказывать за проступки. В одном классическом исследовании школьники из религиозных семей считали, что стирать с лица земли невинный народ ни в коем случае нельзя… если только это была не ветхозаветная история Иисуса Навина, истребившего невинных жителей Иерихона. В другом исследовании религиозная установка побуждала ортодоксальных евреев, жителей Западного берега, восхищаться еврейским террористом, убивавшим палестинцев. В одном исследовании простая прогулка мимо церкви заставляла верующих христиан выказывать больше негативных эмоций по отношению к атеистам, этническим меньшинствам и представителям ЛГБТК. В другом исследовании преднастройка испытуемых-христиан при помощи христианской версии «золотого правила» не уменьшала их гомофобию; а если в качестве предварительной установки использовали его буддистский эквивалент, их гомофобия только усиливалась. Наконец, в ряде часто цитируемых исследований изучалась агрессивность испытуемых по отношению к сопернику в игре (например, громкость звука, которым они могли оглушить другого игрока). Такая агрессивность увеличивалась, если испытуемые сначала читали текст с упоминанием Бога или Библии (по сравнению с текстами без таких упоминаний); агрессивность возрастала еще сильнее, если испытуемые читали отрывок о библейской мести, санкционированной Богом, по сравнению с описанием той же мести без божественной санкции.

Итак, целый ряд исследований показывает, что, когда мы сравниваем доброту верующих и неверующих по отношению к другим людям, все зависит от того, кто эти другие. Выясняется, что в большинстве экспериментов, направленных на изучение этих вопросов, испытуемые подсознательно думали о членах своей группы. Представьте, что профессор набирает группу студентов-психологов для участия в исследовании, которое определит, насколько они щедры и благонадежны. В рамках исследования они играют в экономическую онлайн-игру — якобы против человека, сидящего в соседней комнате. Как вы думаете, кого представляют на его месте студенты — своего соученика или погонщика яков из Бутана? Дизайн таких исследований неявно побуждает испытуемых думать о других участниках, гипотетических или реальных, как о членах своей группы, тем самым непропорционально настраивая теистов (но не атеистов) на бо́льшую просоциальность.

Как бы влиял вопрос «Кому помогают?» при сравнении верующих в свободу воли и скептиков? Я бы предположил, что адепты свободы воли почувствуют более сильную моральную потребность помочь человеку, который прикладывает дополнительные усилия на пути к своей цели, а скептики почувствуют более сильное желание понять поступки человека, который сильно от них отличается.

Мы вернулись к основному вопросу этого раздела: грозит ли человечеству моральный упадок, если оно разуверится в существовании всемогущей силы, оценивающей людские дела? Похоже, что да. Но только до тех пор, пока вы просите людей рассказывать вам о своей высокой нравственности, а не проявлять ее и используете в качестве предварительных установок религиозные подсказки, а не светские символы эквивалентной силы. И до тех пор, пока «хорошие поступки» носят индивидуальный, а не коллективный характер и направлены на людей, похожих на нас. Неверие в морализующего бога (богов) не заставляет людей вести себя как-то особенно аморально; и это помогает объяснить, почему неверие в свободу воли тоже ничего подобного не делает.

Теперь, возвращаясь к вопросу о страшных, охваченных амоком скептиках свободы воли, уточним один крайне важный момент. Вопрос о разнице между верующими и неверующими в свободу воли — это неправильный вопрос.

В ДОЛИНЕ РАВНОДУШНЫХ

Посмотрите на эту U-образную кривую:

Слева (А) находятся люди, твердо убежденные, что свободы воли не существует, и точка; в углублении (В) — те, чья вера в свободу воли пластична, а справа (С) — те, чья вера в свободу непоколебима.

Вернемся к «искушению» Криком. Выборка испытуемых-добровольцев в изученных нами экспериментах практически наверняка состояла из людей категории В или С, учитывая, как редко встречаются личности, отвергающие свободу воли целиком и полностью. Так что же показывают все эти исследования в совокупности?

— Прежде всего, когда верующие в свободу воли читают о том, что ее не существует, в среднем они начинают верить в нее чуть меньше, причем глубина падения веры отличается большой вариабельностью, отражая тот факт, что есть люди, которых не убедишь такими аргументами. В целом испытуемых, чью веру удалось поколебать, можно отнести к категории В, остальных — к категории С.

— Чем сильнее удалось поколебать веру в свободу воли, тем больше вероятность, что испытуемый поведет себя неэтично в эксперименте.

Другими словами, когда дело касается убеждений о природе человеческой субъектности и ответственности, с катушек слетают люди категории В, а не С. Все эти материалы не освещают вопрос, который нас интересует больше всего, а именно различаются ли по своим моральным качествам категории А и С.

Насколько мне известно, этот вопрос изучался только в одном исследовании; провели его психолог Дэмиен Крон, который тогда работал в Мельбурнском университете в Австралии, и философ Нил Леви, чьи идеи мы уже обсуждали. Их испытуемые твердо верили в свободу воли или говорили, что уже давно и прочно в нее не верят. В этом действительно отличном исследовании даже изучались причины, по которым те или иные испытуемые отвергали веру в свободу воли: среди них были выделены научные детерминисты (одобряющие такие утверждения, как «Будущее определяется генами»), которым противопоставлялись детерминисты-фаталисты («Будущее предопределено судьбой»). Другими словами, эти скептики свободы воли пришли к своим убеждениям разными эмоциональными и когнитивными маршрутами. Объединяло их то, что все они уже очень давно отказались от веры в свободу воли.

Так что же показало исследование? Скептики свободы воли (всех мастей) и верующие в нее ничем не отличались друг от друга по этичности поведения. И вот открытие, которое наконец расставило все точки над i, — люди, которые определяли себя прежде всего через свои моральные ценности, оказались самыми честными и щедрыми независимо от того, верили они в свободу воли или нет.

Та же картина наблюдается, когда речь идет о морали и религиозной вере. Категория А — атеисты, чей путь к этому убеждению был тернистым: «Потеряв веру, я пережил момент самого глубокого одиночества в своей жизни» или «После стольких лет проще всего было бы остаться, но я тогда бросил семинарию». Категория С? Это люди, для которых вера — хлеб насущный, а не тортик по воскресеньям, с ней они сверяют каждый свой поступок, знают, кто они такие и чего от них ждет Господь. И есть категория В, в которую попадают как апатеисты, для которых заявить, что они не верят в Бога — все равно что сказать, что они не катаются на лыжах, так и люди, для кого религия — привычка, условность, ностальгия, пример для детей. Из 90% американцев, относящих себя к верующим, в эту категорию попадает, вероятно, половина, учитывая, что примерно половина не посещает религиозные службы на регулярной основе. И что очень важно, когда дело касается этичности поведения, убежденные теисты и убежденные атеисты похожи друг на друга больше, чем на людей из категории В.

Например, крайне религиозные и крайне нерелигиозные люди показывают одинаковые результаты в тестах на добросовестность, обгоняя тех, кто входит в третью группу. В экспериментальных исследованиях подчинения (обычно это варианты классического исследования Стэнли Милгрэма, изучавшего, насколько охотно испытуемые подчиняются приказу ударить другого человека током) самую высокую степень послушания демонстрировали «умеренно» религиозные испытуемые, а вот «истово верующие» и «истово неверующие» были равно неподатливы. В другом исследовании врачи, согласившиеся заботиться о малообеспеченных пациентах в ущерб личным доходам, в непропорционально большой степени оказывались либо горячо верующими, либо убежденными атеистами. Более того, в ряде классических исследований было показано, что люди, которые рисковали жизнью, спасая евреев в годы холокоста, те, что не могли смотреть в другую сторону, непропорционально часто были либо истово верующими, либо абсолютно неверующими.

Вот он, наш жизненно важный повод для оптимизма, подсказка, что небо не обязательно рухнет на землю, если люди перестанут верить в свободу воли. Есть люди, которые долго и упорно размышляли, скажем, о том, как привилегии или невзгоды первых лет жизни влияют на развитие лобной коры, и пришли к выводу: «Свободы воли не существует, и вот почему». И есть люди, которые долго и упорно размышляли о том же самом и решили: «Свобода воли все равно существует, и вот почему». Сходства между ними в конечном итоге больше, чем различий, а настоящий контраст наблюдается между ними и теми, чей ответ на вопрос об истоках морали: «Да какая разница!»