Интерлюдия

Почему человек совершил некий поступок — подлый, благородный или какой угодно в промежутке? Из-за того, что случилось секунду назад, минуту назад и так далее. Краткий вывод из первой половины книги: биологические детерминанты нашего поведения растянуты во времени и в пространстве — и откликаются как на события, происходящие с вами прямо сейчас, так и на события, имевшие место по другую сторону земного шара, или на те, что сформировали ваших предков столетия назад. Эти влияния труднопостижимы и глубоко скрыты, и незнание тайных сил, формирующих нас, побуждает заполнять вакуум историями про субъектность. Еще раз повторю это уже навязшее в зубах определение: мы не более и не менее чем сумма всего того, что не поддается нашему контролю, — биологии, окружающей среды и их взаимодействия.

Самое важное, что нужно запомнить: ни один из этих источников поведения не определяет его в отрыве от остальных. Они слиты воедино — эволюция создает гены, которые несут на себе эпигенетические маркеры раннего окружения; гены кодируют белки, которые при содействии выделяющихся в тех или иных условиях гормонов работают в мозге, формируя вас. Непрерывный континуум, не оставляющий между научными дисциплинами трещин, куда можно было бы втиснуть какую-никакую свободу воли.

Поэтому, как уже говорилось в главе 2, не имеет значения, что показывают и чего не показывают либетовские эксперименты; не имеет значения, когда возникло намерение. Важно лишь, откуда это намерение взялось. Мы не можем захотеть не хотеть того, чего хотим; и не имеем права утверждать, будто везение и невезение выравниваются со временем, поскольку гораздо более вероятно, что со временем они будут расходиться всё сильнее. Невозможно игнорировать чью-то историю, поскольку мы и есть наша история.

Более того, как следует из главы 4, биологические черепахи следуют друг за другом до самого низу в отношении всего, чем мы являемся, а не только каких-то отдельных наших качеств. Не может такого быть, чтобы наши природные свойства и способности были сделаны изо всяких наукообразных вещей, а характер, сила воли и несгибаемость поставлялись в комплекте с нематериальной душой. Черепахи тут повсюду, и, когда вы оказываетесь на распутье, где приходится выбирать между простым выходом и трудным, но правильным, ваша лобная кора и все остальные части мозга работают так, как их запрограммировали события, случившиеся секунду, минуту назад и так далее. Именно по этой причине мы, как бы ни старались, не можем повелеть себе иметь больше силы воли.

Более того, этот непрерывный континуум биологии и среды, формирующий нас, не оставляет места и для новых лазеек для свободы воли, приоткрытых революциями, о которых мы говорили в главах 5–10. Да, хаотичность, может, и пронизывает все самые интересные вещи в мире — клетку, орган, весь организм, общество. И, как следствие, в мире полно крайне важных вещей, которые невозможно предугадать, которые мы никогда не сможем предсказывать. И тем не менее каждый шаг в развитии хаотической системы детерминирован, а не взят с потолка. И да, если взять много простых составных элементов, которые взаимодействуют друг с другом простыми способами, и позволить им взаимодействовать, возникнет потрясающе адаптивная сложность. Но все эти составные части останутся ровно такими же простыми, они не смогут выйти за пределы своих биологических ограничений и не создадут ничего волшебного вроде свободы воли — кирпич, может, и хочет стать чем-то красивым и элегантным, но он всегда остается кирпичом. И да, похоже, что на субатомном уровне происходят по-настоящему недетерминированные события. И все равно, не может быть такого, чтобы странность этого уровня вскарабкалась на самый верх и повлияла на поведение; а кроме того, если вы основываете ваше представление о том, что значит быть свободным, волевым агентом, на случайности, у вас проблемы. Как и у людей, вас окружающих; есть какое-то неприятное чувство, когда предложение вдруг заканчивается не так, как вы ожи… рение. То же самое касается поведения, которое носит случайный характер.

Как показывает повседневная жизнь, заседания судов присяжных, школьные уроки, церемонии награждения, надгробные речи и труды философов-экспериментаторов, люди мертвой хваткой держатся за идею свободы воли. Тяга возлагать ответственность и судить, будь то себя или других, огромна и проявляется (в разной степени) в культурах по всему миру. Да что там говорить, если в свободу воли верят даже шимпанзе!

Учитывая это, я не ставил перед собой цели убедить всех и каждого в том, что свободы воли ни в каком виде не существует. Признаю, что я здесь не в тренде, и компанию мне составляет лишь жалкая горстка других ученых (в их числе, например, Грегг Карузо, Сэм Харрис, Дерк Перебум, Питер Стросон). Меня устроит, если получится убедить хотя бы кого-то поставить под сомнение свою веру в свободу воли в достаточной степени, чтобы пересмотреть взгляды на обыденную жизнь и на события, влекущие за собой самые серьезные последствия. Надеюсь, вы уже достигли этой точки.

И тем не менее у нас тут проблема, и заключается она в том, что, несмотря на всю эту науку, и детерминизм, и знание механизмов, мы все еще не очень хорошо умеем предсказывать поведение. Возьмите человека с обширными повреждениями лобной коры, и вы с уверенностью сможете предвидеть, что его социальное поведение будет неадекватным. Но желаю удачи, если вы захотите точно предугадать, станет ли он импульсивным убийцей или будет просто грубить хозяевам за столом. Возьмите человека, выросшего в жуткой дыре, в лишениях и невзгодах, и вы с большой долей уверенности сможете предсказать, что ничего хорошего из него не выйдет, но не более того.

Помимо непредсказуемых вариантов предсказуемых исходов, существует еще целый мир исключений, полностью непредсказуемых исходов. Случается, парочка богатых, блестящих студентов юридического факультета убивает 14-летнего подростка, чтобы делом проверить свою нездоровую философию. Случается, фотография члена банды «Крипс», сделанная перед второй ходкой, вдруг разлетается по интернету, превращая его в модель международного уровня и амбассадора швейцарского парфюмерного бренда, сердечного дружка дочери богатого британского аристократа. Порою какая-нибудь Лори посреди колосящихся пшеничных полей Оклахомы вдруг понимает, что Кёрли — просто скучный красавчик, и сходится с Джадом.

Настанет ли время, когда, разобравшись в работе детерминированных шестеренок, вращающихся где-то на глубине, мы сможем в точности предсказывать поведение людей? Нет, никогда — в этом смысл хаотичности. Но скорость, с которой мы накапливаем новые знания об этих шестеренках, поражает воображение — почти все факты, приведенные в этой книге, были открыты за последние 50 лет, и примерно половина — за последние 5 лет. Общество нейронаук, ведущая в мире профессиональная ассоциация, объединяющая ученых, которые занимаются изучением мозга, за первую четверть века своего существования выросло с 500 основателей до 25 000 членов. За то время, что вы читаете этот абзац, двое разных ученых открыли функцию какого-то гена в мозге и, наверное, уже спорят о том, кто сделал это первым. Если только процесс научных открытий не остановится сегодня в полночь, вакуум невежества, который мы пытаемся заполнить чувством собственной субъектности, будет сжиматься все сильнее. И это поднимает вопрос, которому посвящена вторая часть книги.

Я сижу за своим столом в послеобеденный рабочий час; два студента задают мне вопросы по темам лекций; мы углубляемся в проблемы биологического детерминизма, свободы воли и всего такого прочего, чему как раз и посвящен мой курс. Один из студентов сомневается в том, что свободы воли не существует: «Конечно, при серьезном повреждении определенной части мозга, при мутации в том или ином гене объем свободы воли сокращается, но мне так трудно согласиться с тем, что это относится и к повседневному, нормальному поведению». Я не раз бывал в этой точке в подобных дискуссиях и могу с большой долей уверенности предсказать, что дальше этот студент сделает следующее — подастся вперед, возьмет ручку с моего стола и, показав ее мне, со значением спросит: «Вот я только что решил взять эту ручку — и вы хотите сказать, что это было полностью вне моего контроля?»

Данных, чтобы доказать это, у меня нет, но я думаю, что с вероятностью выше случайной могу угадать, кто из любой пары студентов возьмет эту злосчастную ручку. Скорее всего, это будет студент, который пропустил обед и голоден. Если пара разнополая, то это, скорее, будет парень, а не девушка. Особенно если парень гетеросексуален, а девушка ему нравится и он хочет произвести на нее впечатление. Скорее всего, это будет экстраверт. Скорее всего, это будет студент, который слишком мало спал прошлой ночью, а день уже клонится к вечеру. Или чей уровень циркулирующих в крови андрогенов выше обычного (вне зависимости от пола). Скорее всего, это будет студент, который, сидя на моих лекциях, решил, что я нудное трепло, в точности как его отец.

Если отступить еще дальше, скорее всего, это будет отпрыск богатых родителей, а не тот, что учится за счет стипендии, тот, чьи предки поколениями посещали престижные университеты, а не тот, кто первым из своей иммигрантской семьи окончил среднюю школу. Скорее всего, он будет не первым сыном в семье. Скорее всего, его родители-иммигранты приехали в США в поисках лучшей жизни, а не бежали из родной страны, спасаясь от преследований; скорее всего, его предки принадлежали к индивидуалистической, а не к коллективистской культуре.

Ответ на вопрос: «Вот я только что решил взять эту ручку — и вы хотите сказать, что это было полностью вне моего контроля?» — дает нам первая половина книги. Да, именно это я и хочу сказать.

Это вопрос легкий. Но если студент спросит о другом: «Что, если все поверят, что свободы воли нет? Как вообще мы будем жить? Зачем вставать с кровати по утрам, если мы всего лишь машины?» Ох, не надо меня об этом спрашивать, ответить будет непросто. Вторая половина книги и есть попытка предложить кое-какие ответы.