Глава двенадцатая

Уверенность в отцовстве

В тот ноябрьский четверг я проснулся в приподнятом настроении, а вот день с самого начала пошел как-то не так. С раннего утра моросил мелкий, неприятный дождь, похожий на серую муку, так что очертания людей и зданий были размыты и ничего нельзя было разглядеть. Я сходил за газетой в киоск на углу дома и вернулся весь промокший и в плохом настроении. Мимо меня проехало несколько автобусов с пассажирами, больше походившими на живых мертвецов. Затем я заглянул на почту, чтобы отправить заказное письмо, и у сотрудницы местного почтового отделения были опухшие веки, будто она только что плакала. Поскольку в четверг я не мог дать ей антидепрессант, я сам принял микстуру от кашля с кодеином, которую всегда бережно храню в прикроватной тумбочке. «Этот унылый город, – сказал я себе, – не сумеет заразить меня своим недугом. Для того и существуют легальные опиаты».

Мы с палеонтологом договорились встретиться на станции метро «Ла Латина», но он пропустил нужную остановку и приехал позже, да еще и простуженный. Идея заключалась в том, чтобы прогуляться по району Лавапьес и пообедать в индийском ресторанчике.

– Почему именно Лавапьес? – поинтересовался я.

– Потому что это многонациональный район, – пояснил он, – и я хочу показать тебе все разнообразие человеческого рода.

Но единственной этнической группой, разгуливающей по улицам этого района, оказалась та, к которой принадлежали мы: два европейца, кажется, вполне определенного возраста, один из них (пишущий данные строки) с непонятно зачем раскрытым зонтом, хотя вода не падала на нас сверху вниз в виде дождя, что было бы вполне объяснимо и понятно, а окутывала нас, стелясь по земле ледяной дымкой.

– Дай мне знать, если увидишь аптеку, – сказал Арсуага, – в субботу я участвую в забеге Cross Internacional в Атапуэрке и должен хорошо себя чувствовать.

– В Атапуэрке проводят свой забег Cross Internacional?

– А ты что думал? Это очень известный кросс, на него приезжают спортсмены со всего мира.

– К субботе ты поправишься, – подбодрил я его.

– Откуда такая уверенность?

– Да ведь это просто простуда.

Мы продолжили свой путь по пустой улице, что вызвало у ученого разочарование и гнев.

– Обычно здесь не протолкнуться, – пожаловался он.

Наконец, когда время обеда уже давным-давно миновало, что стало сказываться на моем настроении, мы зашли в темный и холодный индийский ресторан, где не было ни единого посетителя, и попросили официанта принести нам первое, что найдется на кухне, иначе мы упадем в голодный обморок. Пока несли еду, палеонтолог поведал мне, что его жена Лурдес сломала малую берцовую кость.

– Я – с гриппом, а она со сломанной берцовой костью, в инвалидном кресле. Как тебе такое?

– Беда никогда не приходит одна. Как прошла свадьба сына? Твоя речь о любви имела успех?

– Ах да, свадьба была отличная, спасибо.

В этот момент в ресторан вошли парень и девушка, японцы по национальности, и заняли место в другом конце зала.

– Тебе известно, почему у японцев раскосые глаза? – спросил палеонтолог, указывая на них кивком головы.

– Понятия не имею, – сказал я.

– Подумай.

Я подумал.

– Понятия не имею, – повторил я.

Признаться, я абсолютно не был расположен к разговорам, пока не съем что-то горячее.

– Но согласись, – настаивал Арсуага, – есть только два варианта: первый – что это результат экологической адаптации, второй – что данная особенность не имеет экологической ценности.

– Все в жизни имеет экологическую ценность, разве нет? – сказал я, воодушевленный видом официанта, направлявшегося к нашему столу с огромным подносом еды.

Для нас приготовили что-то вроде индийской закуски, очень красочной, в маленьких горшочках, которые выглядели так, будто их только что сняли с огня. Там была курица тикка масала, пирожки с мясом, рис басмати, совершенно мне неизвестное блюдо из жареных овощей, оформленных в виде корзинки, креветки с карри и десерт «пальчики принцессы». И все это подавалось вместе с тонким хрустящим хлебом, поджаренным на железной сковородке (кажется, он называется чапати), который я решил обмакнуть в красный соус, острый, но не слишком. Пища вернула меня к жизни; после глотка светлого пенистого пива, тоже индийского, где ощущались легкие нотки хмеля, я уже был в совершеннейшей эйфории. Все было на высшем уровне, так что в какой-то момент я почувствовал себя по-настоящему счастливым, о чем незамедлительно сообщил палеонтологу.

– Какое все вкусное, когда ты голоден!

– Действительно, – согласился он. – Но не будем отвлекаться. Мы обсуждали, имеют ли раскосые глаза японцев экологическую ценность, то есть являются ли они результатом адаптации к условиям окружающей среды.

– И я сказал тебе, что все в жизни имеет экологическую ценность.

– В таком случае объясни мне, зачем нужны раскосые глаза.

Арсуага, который тоже воспрянул духом, отведав кари, посмотрел на меня с озорным выражением лица. «Попался», – будто говорил он.

– У тебя насморк прошел, – заметил я.

– Да, кажется, нос заложен меньше, – сказал он удивленно.

– Все потому, что ты пытаешься меня побесить, тебя это забавляет. Сегодня утром я выпил ложку сиропа с кодеином, а он делает меня очень восприимчивым к внешним факторам: любой раздражитель могу распознать за километр.

– Я тот еще болтун, но вернемся к теме: какой смысл в раскосых глазах?

– Ну, мы знаем, почему у негров темная кожа.

– Цвет кожи – один из немногих отличительных признаков, который можно объяснить адаптацией к условиям окружающей среды: меланин защищает от ультрафиолетовых лучей. Но забудем на время о людях. Зачем, скажем, павлину хвост? Мы уже это обсуждали.

– Так он привлекает внимание самки. Попробуй этот пирожок с мясом, он просто восхитителен.

– Совершенно верно: павлиний хвост не является результатом адаптации, более того, с точки зрения экологии это катастрофа, ведь он сильно мешает.

– Ну, они используют его в брачных играх.

– Это именно то, к чему я вел: у животных мы находим как черты, имеющие адаптивную, экологическую ценность, то есть связанные с выживанием, так и черты, связанные исключительно с размножением.

– Значит, эти черты могут входить в противоречие друг с другом?

– Иногда.

– И что тогда?

– Биология полна компромиссов, баланса.

– Заплаток?

– Не заплаток, нет. Компромиссов.

– Хорошо. Итак, есть черты, которые объясняются естественным отбором, и другие, которые объясняются половым отбором.

– Схватываешь на лету.

– И раскосые глаза японцев – результат полового отбора.

– Правда в том, что мы не смогли найти в них никакой адаптивной ценности.

– Закажем еще порцию карри с креветками?

– Я уже наелся, но если есть желание, закажи себе и перестань меня перебивать, сосредоточиться невозможно.

Я хотел было возразить, но сдержался и сделал серьезное лицо.

– Мы все родом из Африки, – продолжал он. – Оттуда люди стали расселяться по планете, что привело к появлению китайцев, индийцев, австралийцев, европейцев… Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я, – и мне кажется, это можно сравнить с индоевропейским языком, который породил такие внешне разные языки, как испанский, английский, польский и так далее, хотя по сути и структуре своей они очень схожи.

– Да, это сопоставимые вещи.

– Еще вспоминается история о жителях Вавилона, которые говорили на одном языке, пока Бог не наказал их за попытку построить башню до самого неба, создав разные языки, чтобы люди не могли общаться между собой. С тех пор, разделившись на разные языковые группы, они рассеялись по всей земле и создали разные культуры.

– Хорошо, – согласился Арсуага, снисходительно махнув рукой, – потому что с учетом маршрутов расселения людей (я уже упоминал о нем) формировались определенные черты, которые и лежат в основе межрасовых различий сегодня. Отсюда можно заключить, что на глубинном уровне мы все одинаковы, а внешне – разные.

– Но так ли сильно мы различаемся? – усомнился я.

– Полагаю, ты сумеешь отличить жителя Куэнки от японца, – сказал он.

– Конечно.

– А наш официант, совершенно очевидно, выходец из Индии, согласен?

– Да.

– Нашими с тобой далекими предками были люди, у которых, как и у всех обитателей этой планеты в те времена, была темная кожа. А что случилось с теми, кто не был светлокожим в той культурной группе, из которой мы произошли? Они не дожили до дня сегодняшнего. Почему? Потому что выбирали тех, кто имел светлую кожу.

– Наверное, иногда я кажусь тебе идиотом, но осознать все это несколько сложнее, чем можно было бы подумать, – сказал я, обмакивая хлеб в соус.

– Потому я и объясняю тебе все постепенно. Тебе потом плохо будет, соус очень острый.

– Я люблю острые соусы.

– Была такая игра, называлась «Народы Земли» или что-то в этом духе, и там была семья эскимосов, евреев, цыган и прочее.

– Да, да, припоминаю.

– Помнишь эскимосов, стоящих рядом с иглу, одетых в красивые меха?

– Да.

– Подобное одеяние подразумевает элемент адаптации, в данном случае это защита от холода. Скажем так, оно функционально. Но есть и другая часть, связанная со стремлением красиво выглядеть.

– Это Дарвин говорит?

– Это говорю я. И спешу добавить, что изменения в одежде можно объяснить определенными физическими особенностями различных этносов.

– Иными словами, того, что мы раньше называли расой?

–Раса – это ветеринарный термин, лучше использовать выражение «этнические группы» или «народы мира».

– Понятно.

– Почему черты лица индийца, который нас обслуживал, отличаются от наших собственных или от черт лица хотя бы той японской пары?

– Почему?

– Потому что индийцам нравятся эти черты, и они закрепили их путем полового отбора.

– Выходит, раскосые глаза – это выбор, обусловленный эстетикой?

– Вполне возможно, поскольку они не имеют очевидной адаптивной ценности. Почему у тетерева такие перья? Потому что эти перья нравятся самке тетерева. Все народы Земли считают себя красивыми. Чтобы размножаться, нужно найти себе пару, а чтобы найти пару, нужно быть красивым.

– Или болтать без умолку.

(«Прямо как ты», – хотел добавить я.)

– Это уже другая история. Запомни главное: вторичные половые признаки, отличающие мужчину от женщины, связаны с выбором партнера и формировались на протяжении всего эволюционного процесса, но они не имеют никакой адаптивной ценности. Я не устану тебе это повторять, поскольку важно это понять. Женская грудь ничего не стоит в природе.

– Да брось ты, ведь женщина вскармливает грудью ребенка.

– Шимпанзе тоже кормят грудью, но их грудь не привлекает столько внимания. У всех млекопитающих есть грудь.

– Ты имеешь в виду округлый бюст?

– И ягодицы. Округлый бюст и ягодицы, помимо всего прочего.

– Да, на это добро мы насмотрелись в музее Прадо.

– Итак, все эти вторичные характеристики, отличающие мужчину от женщины, – все без исключения – касаются выбора партнера. Они были определены в тот момент, когда встал вопрос о размножении, и, надо признать, обладают огромной силой, потому что, даже если лицо человека будет закрыто, ты все равно легко определишь, какого он пола. Разве ты не сможешь отличить мужчину от женщины по ногам?

– У меня нет фетиша на ноги.

– Допустим. Ну вот я покажу тебе женскую ногу и мужскую ногу, ты ведь сможешь сказать, где какая?

– Наверное.

– Следовательно, эта сила, сила полового отбора, должна быть очень мощной, так что это серьезно, очень серьезно. Запомни, запиши: половой отбор. Благодаря ему существуют китайцы, индийцы, японцы, австралийцы.

– Закажем кофе?

– Лучше пройдемся. Кроме того, мне нужно найти аптеку.

– Но ты уже почти вылечился.

– На всякий случай. Субботний забег очень важен, я несколько месяцев к нему готовился.

На улице, где все еще стояла ненастная погода, палеонтолог оставил в покое вторичные половые признаки, решив сосредоточиться на первичных.

– Первичные признаки – это те, которые непосредственно связаны с размножением, – пояснил он, – то есть пенис и мошонка у мужчины и вульва у женщины, если говорить о внешних особенностях.

– Ага.

– Некоторые настаивают на том, что влагалище у женщин является эквивалентом мужского пениса, но влагалище – это внутренний половой орган, и я не знаю, почему его ассоциируют с пенисом. Скорее, здесь была бы более уместной аналогия с клитором, который также является кавернозным органом, состоящим из эректильной ткани и увеличивающимся в размерах при стимуляции, что объясняется притоком крови. Ясно?

– Ясно. У мужчин – пенис и мошонка, у женщин – вульва.

– Или член и вагина, как угодно. В общем, внешние первичные половые признаки.

Тут палеонтолог увидел вдалеке, на противоположной стороне улицы, ярко освещенное здание, похожее на аптеку. Когда мы подошли, оказалось, что это секс-шоп.

– Вот так совпадение, стоило заговорить о членах и вагинах…

– Принцип синхронии по Юнгу, – заключил я. – Заводишь о чем-то речь, и оно тут как тут.

– Зайдем-ка, – сказал мой приятель, забыв про аптеку, – совместим теорию с практикой.

Я замешкался, увидев за прилавком совсем юную девушку. Мне стало неловко, но палеонтолог подтолкнул меня вперед.

– Ладно, – согласился я, – скажем продавцу, что мы антропологи.

– А как же все эти штучки?

– Не думаю, что ее впечатлит пара стариков, разглядывающих игрушки для взрослых.

Палеонтолог посмотрел на меня с сожалением и открыл стеклянную дверь.

Представляться антропологами нам не пришлось, потому что девушка, как выяснилось, хорошо образованная, сразу узнала Арсуагу.

– Я кое-что объясняю этому господину, – сказал он, немного разочарованно кивая в мою сторону, – и нас интересуют фаллосы. У вас есть фаллосы?

– Реалистичные или абстрактные? – уточнила продавец.

– Реалистичные: чем реалистичнее, тем лучше, – сказал Арсуага.

Вместе с девушкой мы прошли вглубь магазина, и она достала эрегированный пенис с мошонкой, как две капли воды похожий на настоящий, с одного из стеллажей. Палеонтолог повертел его в руках и остался доволен.

– Прекрасно, – сказал он, – здесь даже видно яички. А есть мошонка отдельно?

– Нет, нету, – сказала Ракель (так звали продавщицу).

– Ну что ж, обойдусь этим, – вздохнул Арсуага. – Сперва биология, – продолжил он, обращаясь уже ко мне, – хорошо?

– Хорошо.

– Могу я послушать? – спросила Ракель.

Кивнув, палеонтолог немного приподнял находившийся у него в руках орган, чтобы нам было лучше видно.

– Здесь нас интересуют две вещи, – пояснил он, – размер пениса и размер яичек. Начнем с яичек, поскольку они имеют прямое отношение к социальной биологии. Существуют моногамные и полигамные виды, виды, где развиты промискуитетные отношения, и даже виды-одиночки. Например, орангутанги – одиночки. Социальная биология определяется генетикой. Горилла не говорит: «Я хочу быть полигамной», – просто такова ее биологическая сущность. Итак, размер яичек отражает то, что мы называем «конкуренцией сперматозоидов». Запомни это выражение, Хуанхо: «конкуренция сперматозоидов».

– Записал.

– Конкуренция сперматозоидов, – повторила Ракель, как бы пытаясь запомнить.

– Данный процесс, – продолжил Арсуага, – имеет место у видов, где сперматозоиды разных особей конкурируют за оплодотворение одной яйцеклетки. Есть самка в периоде овуляции. Есть доступная яйцеклетка, готовая к оплодотворению, так сказать. И у некоторых видов большое количество самцов конкурируют за самку, вынашивающую эту яйцеклетку.

– У нас такого не бывает, – возразила Ракель.

– Конечно, не у нас, – согласился Арсуага. – Возьмем самку шимпанзе. У самки шимпанзе бывает брачный период или период половой активности, который технически называется «эструс». Англичане называют егоhot, то есть «горячий». Наступает он раз в четыре года и длится на протяжении месяца.

– Да бросьте! Каждые четыре года! – воскликнула Ракель.

– Таковы особенности сексуальной жизни самки шимпанзе, – подтвердил Арсуага с жестом бессилия, все еще держа в руках реалистичный пенис с мошонкой. – Соответственно, в течение этого месяца она может совокупиться с десятью самцами в один день.

– Вот варварство! А в остальное время?

– Ну, – объяснил Арсуага, – считайте сами: восемь месяцев беременности, во время которых овуляции, само собой, нет, и три года грудного вскармливания, в течение которых овуляция также отсутствует. Итого в общей сложности четыре года без половой жизни. Пока все понятно, да?

– Понятно, но, если честно, немного жалко, – пожаловалась девушка.

В какой-то миг мне показалось, что я становлюсь невидимым на фоне безграничного любопытства юной продавщицы и компульсивных объяснений пожилого профессора.

– Но, когда самка совокупляется с большим количеством самцов, – продолжил палеонтолог, обращаясь к Ракель, – сперматозоиды конкурируют за право оплодотворить яйцеклетку. Удается же это только одному. Представь, что при нормальной эякуляции количество сперматозоидов составляет несколько сотен миллионов.

– Сколько сотен? – переспросила Ракель.

– Порядка трехсот. А теперь посчитай сама: десять совокуплений в день в течение месяца.

– И триста миллионов сперматозоидов в каждом половом акте! – восхищенно добавила она.

– Конкуренция сперматозоидов, – подытожил Арсуага, – вещь жестокая. Шансы на то, что потомство будет носить его гены, выше у того самца, который производит больше спермы. О том как раз речь, чтобы навсегда сохранить свои гены.

– Ясно, – сказал я робко, но палеонтолог не обратил на меня внимания. И девушка тоже.

– Сперматозоиды шимпанзе, – продолжал ученый, – помимо головки и хвоста, имеют в так называемой «средней части», где находятся митохондрии, вырабатывающие энергию органеллы. Англичане называют этоfuel tank, топливным баком, и в сперматозоидах шимпанзе этот бак большой. Однако важно для нас то, что размер яичек – это показатель конкурентности сперматозоидов того или иного вида.

– Значит, размер привлекает самок, – сделала вывод Ракель.

– Не знаю, является ли он вторичным признаком, – засомневался Арсуага. – В настоящий момент это признак первичный. Гориллы, напротив, живут группами, в которых есть только один самец, «серебряная спина». Много самок и один самец. Конкуренции за сперму нет в силу того, что, когда у самки течка, в ее распоряжении только один самец. Смекаешь?

– Да, – сказал я, стараясь привлечь к себе внимание.

– В таком случае какого размера будут яички у гориллы? – спросил Арсуага у девушки, словно бы меня вообще здесь не было.

– Маленького, – ответила Ракель.

– Маленького, – повторил я как эхо.

– Короче, хоть горилла и крупное животное, яички у ее самца до смешного маленькие, – хихикнул Арсуага.

– Как интересно, – воскликнула Ракель. – Мне нужно принять новый товар, но я обязательно скоро вернусь. Я теперь буду везде ходить за вами по пятам, но если мешаю, вы скажите.

– Нет, нет, – ответили мы в унисон.

– Эта девушка, – шепнул мне Арсуага, когда та удалилась, – была бы отличной ученицей, она очень любознательна. Любопытство – наше все, но даже в университете редко найдешь ум истинно пытливый.

– Угу, – буркнул я.

– В итоге, – заключил он, тряся пенисом в правой руке, словно некоторые политики экземпляром Конституции, – шимпанзе меньше человека, но каждая его тестикула размером с куриное яйцо.

– А наши какого размера? – будто не зная по собственному опыту, спросил я.

– С грецкий орех. Только представь себе разницу между грецким орехом и куриным яйцом.

– А у орангутанга?

– Орангутанг – особый случай. Он живет в одиночестве, но в период течки у самки он сразу же приходит к ней, чтобы совокупиться. Конкуренции сперматозоидов у орангутангов, как и у горилл, нет, и из всех упомянутых видов у них самые маленькие яички.

– В среде людей, – предположил я, – конкуренция сперматозоидов, разумеется, отсутствует.

– В древности она имела место, но сейчас, когда мы выстраиваем стабильные отношения с постоянными партнерами, все изменилось. Существует одно выражение, которое тебе точно понравится: «уверенность в отцовстве». Пометь себе.

Я записал.

– У шимпанзе, – продолжал Арсуага, – нет возможности узнать, кто является отцом, поэтому и уверенность в отцовстве равна или стремится к нулю: это может быть кто угодно. У горилл, напротив, она очень высока. Каков, по вашему мнению, уровень уверенности в отцовстве у человеческого вида?

– Вряд ли высокий, учитывая желание мужчин дать ребенку свою фамилию. Скажи мне, чем ты хвастаешься, и я скажу, чего тебе не хватает.

– Но какова уверенность в том, что ребенок – именно твой?

– Сто процентов.

– А в целом в Испании?

– Не знаю, ну так, навскидку и исходя из того, что я читал, полагаю, двадцать или тридцать процентов родителей не являются биологическими для своих детей.

– Нет, приятель, нет, гораздо меньше. Меньше десяти процентов, а согласно статистическим данным – два процента. Степень уверенности среди людей очень высока, но не только здесь: здесь и среди бушменов Калахари. В любом человеческом обществе, видя, допустим, пару с ребенком, ты не сомневаешься в том, кто его отец. Это один из ключей к коммуникабельности.

– Ага.

– Но перейдем к анатомии, – сказал он, проверяя гибкость пениса. – У нас нет кости полового члена, присутствующей у многих видов животных, например у хищников.

– Слова о кости в пенисе меня несколько пугают, – признался я, – она же может сломаться.

– Она есть у шимпанзе, но очень маленькая, почти рудиментарная.

– Но у нас ее точно нет? – переспросил я, желая удостовериться.

– У нас – нет, в какой-то момент эволюции она была утрачена.

– А это гибкая кость?

– Твердая. По длине она равна члену в спокойном состоянии.

– А при эрекции кость занимает сколько? Порядка десяти процентов от общего объема?

– Вот этого я не знаю, – сказал Арсуага.

– И она не ломается?

– Нет, не ломается. К примеру, у медведей она достигает значительных размеров. Я собирался сказать, – добавил мой приятель, снова демонстрируя реалистичную часть тела из латекса, – что длина нашего пениса такая же, как у шимпанзе. А вот в обхвате мы превосходим всех приматов.

– Почему?

– Неизвестно.

– Это никак не связано с шириной влагалища? – спросила только что вернувшаяся Ракель.

– Возможно, – согласился Арсуага. – Иногда говорят, что он стимулирует клитор, но у нас нет точного объяснения. В любом случае обрати внимание и на это, Хуанхо: человеческий пенис толще, чем у любого другого примата. Намного толще. Бытует мнение, что он имеет такую форму, чтобы вытеснять сперму, оставшуюся после предыдущего полового акта.

– Совсем как насос? – у этой девушки была просто молниеносная реакция.

– Верно. Но это только теория, которую опровергает размер яичек, указывающий на отсутствие конкуренции сперматозоидов. А если нет конкуренции между сперматозоидами, то и не стоит вопрос о вытеснении продукта предыдущей эякуляции.

– Ну да, – вклинился наконец и я.

– Точнее сказать, это связано с диаметром влагалища, – продолжал Арсуага, – с учетом того, что голова ребенка больше, чем у детеныша шимпанзе. Есть сомнения?

– Нет, – сказал я.

Арсуага поставил пенис обратно на полку и огляделся по сторонам.

– Из всего, что здесь есть, мне знакомо только нижнее белье, – признался он. – А тебе?

– Аналогично, – ответил я.

– У нас также есть искусственные влагалища, – сказала Ракель, словно опасаясь, что мы направляемся к выходу.

– Любопытно, – заметил Арсуага, – что именно это (пенисы и вагины) мы и обсуждали, когда увидели ваш магазин.

– Синхрония по Юнгу, – пояснил я для Ракель, – то есть…

– Я знаю, что такое синхрония по Юнгу, – несколько раздраженно прервала она меня.

– Мы подумали, что это аптека, – продолжал Арсуага, – из-за витрины и освещения. Я простыл и хотел купить противовирусный препарат, так как в субботу бегу Cross Internacional в Атапуэрке.

– Раньше все, что связано с сексом, было каким-то мрачным, да? – заметила девушка.

– Ну да, – сказал я, прекрасно осознавая, что и сам вышел из этой тьмы.

– Но не сейчас! – воскликнула она. – Теперь секс ассоциируется с чем-то светлым, радостным. Хотите взглянуть на вульвы?

Арсуага кинул в мою сторону вопросительный взгляд.

– Ладно, – согласился я, чтобы не показаться узколобым.

Ракель отвела нас в ту часть магазина, где были представлены эти рельефные изображения человеческого тела. Оказалось, что в большинстве своем это были точные копии вагин популярных порноактрис, но, поскольку мы не знали никого из тех, чьи имена перечислила Ракель, для нас они выглядели как типичные вагины, если так можно выразиться.

– А актрисам платят роялти? – спросил я, держа в руках одну из вульв, на ощупь напоминавшую человеческую кожу.

– Конечно! – ответила Ракель, как бы говоря: «А ты как думал?»

Внезапно мне показалось, что я нахожусь в разделочном цехе. Вся привлекательность магазина с его освещением, декором, жизнерадостностью, музыкой на фоне будто испарилась куда-то. Мне вдруг захотелось уйти, убежать, но Ракель и палеонтолог увлеченно о чем-то беседовали. По словам девушки, когда несколько женщин живут вместе, их циклы синхронизируются, как будто они таинственным образом связаны.

– Так говорят, – ответил Арсуага, – но это миф, легенда.

– У меня так было с моей матерью и сестрами. И с соседками по квартире тоже.

– Здесь много непонятного, – упорствовал Арсуага. – В женских тюрьмах проводились исследования, которые это опровергают.

Ракель выглядела недовольной. Я слегка потянул палеонтолога, намекая, что пора уходить, иначе у меня начнется клаустрофобия. Входящие и выходящие клиенты с подозрением поглядывали на нас. Уже стоя в дверях, Арсуага остановился и обратился к девушке:

– Ракель, хотелось бы узнать, по вашему личному опыту и опыту ваших подруг, в какой момент цикла у вас самое высокое либидо?

– Мое либидо повышается перед менструацией и через три-четыре дня после ее окончания.

– Тайна за семью печатями, – сказал палеонтолог с озадаченным видом. – С биологической точки зрения это самая настоящая загадка, поскольку куда логичнее было бы, чтобы сексуальное желание совпадало с овуляцией. Разве нет?

– Разумеется, – подтвердил я.

– Я заметила, что в середине цикла, – добавила Ракель с мечтательным выражением лица, – я стала более чувствительной к красоте, более восприимчивой, что ли.

В этот момент клиент, рассматривавший товар, подозвал продавщицу, и тогда я поделился с Арсуагой тем, что разговор в секс-шопе не вяжется у меня с нашей беседой за обедом.

– Почему же? – поинтересовался он, обводя рукой интерьер магазина. – Мы говорили о биологии, а все это и есть биология.

– Все это – культура, – возразил я.

– Более яркого примера биологической стороны жизни и быть не может.

– Не может быть более яркого примера культурной стороны жизни.

– Вульва или пенис – это культура?

– Если они искусственные, то да.

– Пенис есть пенис, а вульва есть вульва, – сказал профессор.

– Что бы ты сейчас ни сказал, я отчаливаю, мне еще нужно в супермаркет.

– Разве тебе не любопытно, зачем нужны эти игрушки? Ракель могла бы нам рассказать.

– Мы вернемся в другой день, если хочешь. Я должен кое-что купить.

Мы попрощались с девушкой-продавцом, обещав при возможности непременно заглянуть к ней еще, и, очутившись на улице, Арсуага громко чихнул.

– Эта простуда то появляется, то проходит совершенно загадочным образом.

– Так твой организм реагирует на заболевание на психологическом уровне, – поставил диагноз я.

– Ты веришь в психологию.

– А ты веришь в биологию. Смотри, вон там аптека.

К счастью, на этот раз то, что выглядело как аптека, оказалось аптекой.

– Я подожду снаружи, – сказал я.

Через некоторое время, поскольку выходить мой приятель не спешил, я зашел узнать, в чем дело. Аптекарь, с жестом, призывающим к терпению, словно повторяя ему это в третий или четвертый раз, говорил:

– Не изобрели еще ничего от ОРВИ. Я могу предложить что-нибудь, чтобы облегчить симптомы.

– Хорошо, – согласился Арсуага, – дайте мне что-нибудь для снятия симптомов, мне в субботу бежать кросс в Бургосе.

Мы покинули заведение с упаковкой «Френадола».

– Я бы выписал тебе лекарство получше, – сказал я ему, – «Френадол» давно устарел.

– Пожалуй, я не буду его принимать. Тебе к метро в сторону Ла-Латина?

– Да.

– Мне – нет, но я провожу тебя. Открой зонт.

Я раскрыл зонтик, хотя из-за влажности казалось, что дождь идет снизу вверх.

На этом наш день завершился.