Глава десятая

Два конькобежца

В конце мая вышла книга Арсуаги«Жизнь, великая история» с подзаголовком «Путешествие по лабиринту эволюции»; лично я переваривал ее в два захода, как жвачное животное. Сначала я ее с тревогой читал, не до конца и не все понимая, а затем срыгивал и переваривал с помощью ментального желудочного сока, стараясь получить максимум питательных веществ. В июне, где-то на середине этого тяжелого мыслительного процесса, меня пригласили провести презентацию книги в центре Espacio Fundación Telefónica, точнее, не просто провести презентацию, а побеседовать с автором. Учитывая наши дружеские с палеонтологом отношения, отказаться у меня не получилось, хотя я не был в восторге от подобной идеи.

Я приехал за час до начала и заказал джин с тоником в баре отеля «Лас Летрас», расположенного неподалеку. Спустя некоторое время мне позвонил Арсуага.

– Где ты сейчас? – спросил он.

– В отеле «Лас Летрас», пью джин с тоником.

– Зачем? – спросил он.

– Чтобы перестать нервничать, – ответил я, – зачем же еще.

Палеонтолог помолчал немного, и я подумал, что он решил составить мне компанию, но он лишь сказал, что меня уже ждут.

Беседа прошла хорошо. Сперва я рассказал о структуре книги, о том, что она состоит из двух частей, первая из которых посвящена эволюции видов, а вторая – эволюции человека. Алкоголь подействовал на меня, не вызвав эйфории, но придав подходящее настроение для того, чтобы избежать в нашей беседе академического занудства. Арсуага вступил в игру, так что в зале – к слову, заполненном до отказа, – сразу же воцарилась непринужденная и дружеская атмосфера, сопровождавшаяся радостными возгласами публики. Мы обменивались репликами с изяществом двух конькобежцев, скользящих по льду, встречающихся и расходящихся, оставляющих витиеватые узоры и ни разу не столкнувшихся друг с другом. Меня поразило то, как палеонтологу удавалось совмещать академическую точность со способностью объяснять, что делало книгу доступной для любого, кто готов приложить усилия, необходимые для по-настоящему полезного чтения. Книга с лихвой окупала вложенные в нее силы и ресурсы.

Но кое-что еще поразило меня: за рациональными высказываниями, подчиненными правилам научного рассуждения, которым Арсуага следовал в своей книге, я почувствовал самую настоящую экзистенциальную лихорадку. Этот служитель науки, всегда так уверенный в себе, тем не менее колебался. На мой вопрос по этому поводу он ответил цитатой из книги Унамуно«О трагическом чувстве жизни».

В процессе нашей беседы я понял, что Арсуага отлично умеет удерживать внимание публики: ораторским искусством он владел в совершенстве. Он знал, когда аудитория заинтересована, а когда есть риск потерять контакт. Он завораживал сочетанием интеллектуальной точности и беззащитности – настоящей или напускной, – что приводило публику в восторг. Я немного завидовал этой комбинации мудрости и умения манипулировать людьми.

Когда мероприятие закончилось, я оставил его подписывать экземпляры книги, не попрощавшись с ним, поскольку перед его столом собралась очередь по меньшей мере человек из сорока или пятидесяти. До сентября мы больше не виделись.

Глава одиннадцатая

Все мы дети

Июль и август я провел у себя дома в Астурии, откуда отправил палеонтологу несколько электронных писем, однако на все получил односложные ответы: он работал над чем-то важным, связанным с одним из мест его раскопок, – по крайней мере, я так понял. Разговорить его мне так и не удалось, что хоть как-то смягчило бы мои переживания от нашей летней разлуки. Я даже приглашал его к себе в гости, соблазняя крабом-пауком, и он обещал, что попытается, но в итоге так и не приехал.

В те дни я его немного ненавидел.

В сентябре, как только я вернулся в Мадрид, мы встретились в японском ресторане рядом с улицей Гран-Виа. Я надеялся, вид сырой рыбы подтолкнет его к разговору о важности тепловой обработки пищи, поскольку летом я прочитал очень интересную книгу об освоении огня древними людьми и о том, как новый рацион сказался на нашей пищеварительной системе. Мне до ужаса хотелось похвастаться, что я выполнил самовольно возложенное на себя домашнее задание, но Арсуага появился раздосадованный бюрократической волокитой, ожидавшей его по возвращении в университет, и не попал в мою невинную неандертальскую ловушку. Кроме того, ему вот-вот должно было исполниться шестьдесят пять лет, и вдобавок полным ходом шла подготовка к свадьбе его сына. На мои слова о том, что зрелость всегда приходит дважды, он спросил, не называю ли я его старым.

– Вовсе нет, – поспешил заверить его я. – Кстати, вы похудели.

– Ну, – ответил он, – я начал бегать.

Он только что купил аналоговую пленку на развале, чтобы заснять свадебную церемонию сына, потому что не верил в долговечность всего цифрового.

– Я недавно сделал прелюбопытнейшее открытие: оказывается, аналоговые технологии – это очень сексуально, камера «Супер-8» – это сексуально, целлулоидная пленка – это сексуально.

– Да, – согласился я.

Когда нам принесли второе блюдо, палеонтолог оглядел заполненный людьми ресторан и улыбнулся, то ли загадочно, то ли иронично.

– Что такое? – спросил я.

– Ты заметил, как много здесь людей и как мы все спокойны?

– С чего бы нам нервничать?

– Я хочу сказать, что мы – одомашненный вид.

– И кто же наш хозяин?

– Сначала давай разберемся, каковы признаки доместикации. Что общего у одомашненных пород собак, коров и овец?

– Что?

– Во-первых, высокий уровень социализации: это стадные животные, следовательно, их можно объединить в стада – для этого они и были одомашнены. Одиночные животные нас не интересуют.

– И не существует ферм, где разводят котов?

– Нет.

– Но ведь кошка – домашнее животное.

– Не совсем. Представь, что у нас, людей, был бы дикий предок, но в какой-то момент мы бы сами себя приручили. Обрати внимание, как здесь спокойно. Мы бы вышли на Гран-Виа, и она была бы полна людей, которые не ссорятся и не грызутся друг с другом. Мы терпимы, умеем объединяться для достижения общей цели, образовываем стада с другими представителями нашего вида, с которыми мы не связаны кровным родством, более того, даже с ними не знакомы. Помести волков из разных стай в одну комнату, и они тут же разорвут друг друга на части. Ладно, не будем пока углубляться в разницу между поведением стаи и социальным поведением… Одним словом, одомашнивание человека началось с социальных видов.

– А когда-нибудь удавалось социализировать те виды животных, которые социальными не являлись?

– Никогда.

– Каковы основные черты одомашненного вида?

– Мягкость, покорность, отсутствие агрессии.

– И как их развить?

– При помощи инфантилизации. Как я уже недавно говорил, собаки не взрослеют, они навсегда остаются детьми. Если бы они были взрослыми, то не смогли бы ужиться между собой и постоянно оспаривали бы положение хозяина.

– Некоторые пытаются, – возразил я.

– И их наказывают, а если они продолжают упорствовать, их убивают. Вот как человеку удалось превратить волка в домашнее животное: для разведения отбирались только самые послушные из них. Ты помнишь, в чем заключался процесс одомашнивания?

– В контроле над размножением.

– Это самое важное. Ты одомашниваешь тогда, когда решаешь, кто будет размножаться, а кто нет. На каком основании? На том, что домашнее животное должно приносить тебе пользу: давать молоко или шерсть, быть твоим компаньоном, тянуть телегу или охранять дом. По твоему усмотрению. Каждое домашнее животное выполняет определенную практическую задачу, но у них должна присутствовать одна общая черта: послушание. Так, слоны, например, должны быть покладистыми, поскольку они обладают неимоверной физической силой. Для этого они должны жить вместе, в стадах.

В процессе разговора Арсуага кончиками палочек разламывал суши, отделяя рис, который ему не понравился, но он не жаловался и ничего мне не сказал по этому поводу. Он просто отодвинул его к краю тарелки. «Он покорный», – подумал я.

– А то, что ты говорил об инфантилизации, относится и к людям? – спросил я, засовывая в рот ролл с копченым угрем. – Мы никогда не становимся взрослыми?

– Ведь действительно, люди играют всю свою жизнь и никогда не взрослеют. Посмотри, какую бурю эмоций вызывает у нас, например, футбол.

– Мне не нравится футбол.

– Твои симпатии и антипатии не имеют абсолютно никакого значения. Суть в том, что мы представляем собой вид какого-то домашнего животного.

– А в чем для человека заключается взросление?

– Для собаки повзрослеть – значит стать волком.

– Хорошо. А для человека? – не сдавался я.

– Неандертальцем. Стать неандертальцем, – сказал он, и между нами воцарилась гнетущая тишина.

«Стать неандертальцем, – подумал я. – Так я и есть неандерталец. Являюсь ли я созданием бесхозным, затесавшимся среди прирученных и выдрессированных как следует? Быть может, Арсуага – это тайный неандерталец, который всего лишь притворяется, что живет по правиламHomo sapiens?»

Палеонтолог заметил замешательство, вызванное его заявлением, и добавил:

– Ладно, сейчас разберемся. Я сказал это исключительно для наглядности.

– Ты сказал, что мы должны превратиться в вид, который уже давно вымер, чтобы повзрослеть.

– Отчасти – да. Мы – одомашненные неандертальцы.

– Неандертальцев нельзя было приручить?

– Почему же? Они были одомашнены. Так появились мы: ты и я. Но прояви немного терпения, мы еще до этого доберемся. Пока же получается, что человек безграничен в своей инфантильности, в том числе с физической точки зрения. Наш мозг меньше по размерам, чем мозг наших предков: в ходе эволюции он уменьшился.

– И это как-то сказалось на наших умственных способностях?

– То же самое происходило с домашними животными. Скажем, у коровы мозг меньше, чем у тура, а у собаки – меньше, чем у волка.

– А у нас мозг меньше, чем у…

– Чем у кроманьонца, у человека, обитавшего в пещере Альтамира, у представителей вида Homo, населявших Землю двадцать пять тысяч лет назад.

– Но ведь с когнитивной точки зрения мы более развиты.

– Я бы не был так в этом уверен. Вспомни хотя бы бизонов, нарисованных древними людьми в Альтамире.

– Давай проясним, – уточнил я, – мы стали людьми, потому что наш мозг увеличился в размере, так?

– Да.

– Но его последующее уменьшение не привело к нашему «расчеловечиванию».

– Напротив, породило современного человека в том смысле слова, в каком мы понимаем его сегодня. Это существо домашнее, ручное; он не должен быть грубым и агрессивным в нашем представлении. Вспомни слова Иисуса Христа: «… если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». Именно это с нами и произошло, в буквальном смысле.

– Но в Царство Небесное мы так и не вошли, – ответил я.

– Разве это не Царство Небесное? – он обвел рукой помещение, где мы находились.

– Ну, – согласился я, – мы прекрасно беседуем, сидя в ресторане, едим суши, вкуснее которых я ничего не пробовал, окружающие на нас не нападают и не пытаются отнять еду, надо отдать им должное… Возможно, это и есть Царство Небесное.

– Чего еще желать? – возразил Арсуага, иронично улыбнувшись. – Ты бы предпочел, чтобы тебя окружал хор ангелов? Тебе интересно петь в хоре ангелов?

– Я бы предпочел его, – я показал на краба в мягком хрустящем панцире.

– И это наш потолок, – язвительно резюмировал палеонтолог. – Мы достигли своего предела.

– Выходит, мы ведем себя как дети из-за уменьшения размеров мозга, – сказал я.

– Конрад Лоренц говорил, что у человека любопытство и способность к игре сохраняются на всю жизнь. Если тебе не нравится пример с футболом, вспомни какие-нибудь телепередачи, до ужаса ребячливые, основная аудитория которых при этом – взрослые люди. Лоренц говорил, что взрослый лев очень серьезен, он совершенно не расположен к шуткам. Взрослая горилла – самое деловитое создание из всех, кого тебе доведется встретить. Я был в Руанде, наблюдал за старыми гориллами и могу тебя заверить, что они не играют в игры и не смеются. Нет ничего более серьезного, чем старая горилла.

– Они не поддаются дрессировке?

– Совершенно. Ты знаешь, что такое неотения?

– Не имею ни малейшего представления.

– Способность сохранять молодость во взрослом состоянии.Forever young. Чья это песня?

– Боба Дилана, кажется. Каковы другие последствия уменьшения мозга и одомашнивания?

– Атрофия органов чувств. У волка обоняние и слух развиты куда лучше, чем у дворняги. В процессе одомашнивания такие дикие животные, как, например, волки, начинают меняться, странным и совершенно непредсказуемым образом: у них отваливаются уши, появляются цветовые пятна. И наоборот, в случае одичания домашнее животное возвращается к своему исходному состоянию: так, спустя какое-то время одичавшая собака вновь станет волком, потому что в результате естественного отбора выживают только самые агрессивные. В таких условиях выживает сильнейший. Так что, если мы когда-нибудь одичаем…

– То снова превратимся в неандертальцев, – закончил я.

– Ну посмотрим, существует ли она.

– Кто?

– Форма жизни, похожая на нашу. Посуди сам, у нас перед глазами есть отличный пример в виде бонобо – близнеца шимпанзе. Их разделяет река Конго. Шимпанзе крайне агрессивны, и у самцов выстроена очень жесткая линейная иерархия. Чтобы было понятнее, межполовые отношения у них выстроены таким образом, что самый слабый самец занимает более высокое положение, чем главная самка. Это очень агрессивные и жестокие животные. Они привыкли защищать свою территорию. У бонобо, напротив, во главе сообщества стоит самка; и все проблемы они решают через секс. Они – своего рода хиппи в мире шимпанзе.

– И как они к этому пришли?

– Очень просто: самки бонобо объединяются в группы. Самый слабый самец бонобо физически превосходит самую сильную самку, но против группы самок у него нет шансов. Смекаешь?

– Да.

– Вместе с тем необходим фактор, обеспечивающий отбор. Самцы бонобо, несмотря на свою силу, очень миролюбивы, так как они уже прошли этот отбор. Но кто его осуществил?

– Самки?

– Самки, которые в течение длительного времени избавлялись от проявлявших агрессию особей.

– Как?

– Очевидно, убивая их. Не давая им возможности размножаться. А также изгоняя их из стаи, что, в общем-то, то же самое. Как говорил Лоренц, один шимпанзе – вовсе не шимпанзе. Он либо живет в обществе себе подобных, либо он – не шимпанзе. И, конечно, оторванное от социума человеческое существо – это не человек, это кто-то другой. Люди не могут существовать вне общества.

– Есть песня в исполнении Пако Ибаньеса на стихи Хосе Агустина Гойтисоло: «Мужчина и женщина, отдельно взятые, поодиночке, подобны пыли, они ничто, ничто».

– Точно, прямо так и запиши.

– Спасибо.

– Я сейчас готовлю речь на свадьбу моего сына – он гомосексуал, – так как я буду на ней ведущим. Должен сказать, мне пришлось кое-что почитать о любви. Эта свадьба должна сделать нас, родителей, лучше, так дети расширяют наши горизонты, учат нас быть терпимее, заставляют нас повзрослеть. Мы начинаем иначе смотреть на мир. Оказывается, бракосочетание состоится двадцать восьмого числа, а на двадцать девятое выпадает Михайлов день – день трех архангелов.

– Золотая осень, – уточнил я.

– Название пошло от созревающей в это время года айвы, в древности являвшейся символом Афродиты (Венеры у римлян). Так, прежде чем взойти на брачное ложе, молодожены направлялись в храм Афродиты и получали в подарок айву. Айва гарантировала любовь и плодородие. Обрати внимание, мне есть о чем поговорить. Я прочитал несколько удивительных вещей, в том числе – и это особенно привлекло мое внимание – про отношения между родителями и детьми и про то, как дети меняют своих стариков в лучшую сторону. Сперва родители воспитывают детей, но потом мы меняемся местами. Не помню, кто сказал, что на самом деле дети дарят жизнь родителям.

– Дети дают нам жизнь?

– Совершенно верно. Мне недавно попалась на глаза цитата одного современного британского поэта – к сожалению, имени я не помню, – согласно которой люди говорят вот что: «Я всегда буду тебя любить». И, по его мнению, это проще простого. Каково будет, если я пообещаю, что буду любить тебя в следующий вторник в половине четвертого пополудни?

– Довольно сложно, – согласился я.

– Да, сложно. Но что, черт возьми, к чему все это привело?

– К тому, что теперь мы – одомашненные неандертальцы.

– Ах, да. Бонобо. Отделенные рекой от шимпанзе, с которыми они являются родственным видом, эти обезьяны имеют совершенно иную биологию: социальную, а не видовую.

– Что ты имеешь в виду?

– Что это заложено в их генах, в процессе их генетического программирования. Дело не в том, что самца бонобо запугивают, угнетают или подавляют, а в том, что он мирный и спокойный по очень простой причине: выбирали только самых миролюбивых особей. Кто? Самки. Известный приматолог Ричард Рэнгем говорит, что люди – это бонобо среди неандертальцев.

– Стало быть, мы домашние, но засранцы, – заключил я, вспомнив недавние высказывания Дональда Трампа.

– Одно другого не исключает. Итак, позволь закончить мою мысль: у нас есть все черты инфантилизма, характерные для одомашненных видов: высокий лоб, отсутствие прогнатизма, у нас присутствуют признаки неотении, мы напоминаем мягкие игрушки. Думаю, неандерталец вполне мог бы принять человека разумного за какого-нибудь плюшевого зверька. Об этом очень хорошо написал в своем романе «Танец тигра» Бьерн Куртен, – я, к слову, был редактором этой книги. Очень рекомендую прочитать.

– Я ее читал, но мне всегда казалось, что настоящим негодяем был Homo sapiens. Неандерталец спал с человеком по любви, а тем двигал исключительно интерес.

– Не стоит питать иллюзий: настоящим злодеем и агрессором был именно неандерталец, ведь мы для них были детьми. Суть явления неотении заключается в сохранении сходства с предками без потери детских черт, которые были им свойственны. В общем, Homo sapiens выглядел как ребенок неандертальца.

– Значит, человек разумный сыграл роль троянского коня в каком-то смысле? Он вошел в дом неандертальца с невинным видом, но кто в итоге выжил?

– Как угодно. Вопрос в другом: кто ответственен за процесс одомашнивания?

– Ну, мы уже разобрались, что у бонобо это самки.

– Теперь осталось выяснить, кто осуществляет отбор у людей.

– Иными словами, мы должны ответить на вопрос о том, кто наш хозяин.

– Нет, нет.

– Ты отвергаешь любые мои умозаключения, – пожаловался я.

– Не воспринимай все так буквально. Ты вечно в напряжении, расслабься.

– Порой мне нравится делать самостоятельные выводы, – сказал я. – Мы сошлись на том, что одомашнивание – это, прежде всего, контроль над размножением. Да или нет?

– Да, – признал он, вороша палочками остатки риса.

– Так кто контролирует нашу репродуктивную функцию? – спросил я.

– А как ты считаешь?

– Рынок. Следовательно, рынок владеет нами, – заключил я.

– Нет, – возразил палеонтолог, направив на меня палочками.

– Почему молодежь не может иметь детей? – упорствовал я. – Из-за низких зарплат, нестабильной работы, высоких цен на жилье…

– Я бы так не сказал.

– Ну, по-моему, все именно так и обстоит.

– Шведы не испытывают подобных проблем, а детей тоже не заводят.

– Капитализм в принципе плох с точки зрения демографии.

– Полагаю, все несколько сложнее, – задумчиво пробормотал Арсуага. – Ты, безусловно, прав, но это лишь верхушка айсберга. Мне кажется, если бы люди могли иметь столько детей, сколько захотят, средний показатель рождаемости в Испании был бы 1,6 или около того вместо нынешних 1,2.

– Аллилуйя, ты признаешь, что отсутствие работы, низкая зарплата, дорогое жилье – это хотя бы часть проблемы. Какова же другая ее часть?

– Это не вопрос… Мне нужны цифры, чтобы составить определенное мнение. И время поразмыслить. Я не люблю пустых разглагольствований; предпочитаю сперва как следует разобраться в теме. Ортега говорил, что уровень рождаемости отражает настроения в обществе.

– Разумеется, не видя для себя перспектив, люди предпочитают не заводить детей, а современная молодежь настроена очень пессимистично в отношении своего будущего.

– Когда у меня родился первый ребенок – тот, к чьей свадьбе мы сейчас готовимся, – я зарабатывал порядка восьмисот евро в пересчете на современные деньги.

– Но в наших головах было заложено одно: мы будем жить лучше, чем наши родители.

– Возможно, но даже богатые люди не заводят детей. Я очень сомневаюсь, что, максимально стимулируя рождаемость, мы достигнем коэффициента воспроизводства населения, равного 2. Должно быть больше переменных.

Съев имбирное мороженое и выпив кофе, мы вышли на оживленную улицу.

– Ты еще не сказал мне, – упрекнул я приятеля, когда мы направились к Пуэрта-дель-Соль, – кто наш хозяин.

– У нас нет хозяина, потому что мы не были одомашнены. Мы сами себя приручили. Опасаться следует того, что кто-то воспользуется нашей покорностью, ведь детская непосредственность и искренняя кротость могут привлечь какого-нибудь…

– Мы стали как дети, – усмехнулся я, – дети, которые благодаря научным исследованиям открыли пенициллин и изобрели самолеты, побывали на Луне и создали интернет…

– Дети – не дураки, – ответил он. – У одиннадцатилетнего ребенка уже такой же мозг, как у взрослого. Если к одиннадцати годам ты не стал выдающимся математиком, то вряд ли вообще когда-нибудь им станешь. Обрати внимание: великие шахматисты с каждым годом становятся все моложе и моложе.

– В таком случае разве одомашнивание не влечет за собой когнитивные потери?

– Ребенок лет в одиннадцать решает сложные уравнения. Развитие социального интеллекта – вот в чем мы действительно нуждаемся.

Уже на оживленной по обыкновению Пуэрта-дель-Соль палеонтолог остановился и сказал:

– Посмотри, сколько умиротворенных людей в одном месте.

Я огляделся и вынужден был признать, что он прав.

– Одомашнивание не бывает запланированным, – добавил он. – Это всегда последовательность событий. В биологии все функционирует на базе взаимно дополняющих друг друга цепей. Эволюцию стоит воспринимать не как стрелу, а скорее как колесо, которое вращается вокруг своей оси, но в то же время движется вперед. С каждым разом мы становимся все более домашними. Становясь одомашненными, мы выбираем для размножения тех, кто приручен еще более, чем мы. Выбирая их, мы остепеняемся еще более. И так далее по кругу.

Через улицу Эспартерос мы покинули площадь Пуэрта-дель-Соль и направились к Пласа-Майор, сразу же выйдя к Министерству иностранных дел.

– Я привел тебя сюда, – сказал Арсуага, остановившись перед фасадом здания, – потому что этот дворец, построенный во времена Филиппа IV, был тюрьмой, где содержались многие знаменитые узники, в том числе генерал Риего. Отсюда он отправился прямо на Пласа-де-ла-Себада, где его уже ждал эшафот. Там он был повешен. На эту же площадь отвели Луиса Канделаса, знаменитого бандита, тоже казненного, хоть он никого и не убил. Вот так, тюрьма была. Догадываешься, к чему я веду?

– К чему?

– К тому, что отбор у людей осуществлялся посредством смертной казни. Другими словами, у нашего вида, в отличие от бонобо, это не стало прерогативой женского пола, поскольку они не склонны объединяться в группы. В нашем случае от агрессивных особей избавляются, отправляя их за решетку или казня и, соответственно, не давая им размножаться. Мертвые не размножаются. На протяжении веков мы казнили тех, кто не поддерживал социальное устройство общества. Самоодомашнивание человеческого вида, согласно Рэнгему, приматологу, о котором я недавно вспоминал, уже завершено. Конец истории.

– И все-таки в этой концепции самоодомашнивания мне кое-что непонятно, – сказал я.

– Что именно?

– У нас сильно развит стадный инстинкт, и это ограничивает способность человека мыслить иначе, так?

– Да.

– Но ведь именно бунтари и несогласные стимулирует общественное развитие. С одной стороны, инакомыслие несет в себе определенную опасность, но с другой – оно совершенно необходимо для прогресса. Вспомнить хотя бы Галилея.

– Самое сложное в человеческом обществе, – заметил Арсуага, – это возражать.

– Но если не будет несогласных, мы будем топтаться на одном месте.

– Безусловно, но таким экземплярам всегда плохо. Несогласный платит высокую цену. Галилей ее заплатил. Инакомыслие влечет за собой последствия, потому что стадный инстинкт у человека необычайно силен, Хуанхо. Это очень хорошо видно на примере детей, в которых все еще больше биологического, чем культурного. Всем им нравятся кроссовки одной и той же марки. Они боятся оказаться вне коллектива больше, чем взрослые. Как мы достигли такого уровня стадности?

– Выбирая тех, кто стремится быть как все, – сдался я.

– Вот и ответ.