Глава девятая

Гигантская игрушка

В июне исполнился год с момента нашей с палеонтологом первой встречи: год, в течение которого у нас не повысился уровень холестерина, артериальное давление и на голову нам не упал кирпич. По сравнению с тем, что происходило в мире, наша жизнь протекала без сильных потрясений. В конце концов, наше партнерство продолжало свое существование. Я позвонил ему с предложением отпраздновать, и он согласился.

– Я отведу тебя в магазин игрушек, – добавил он.

Повесив трубку, я испытал некоторое беспокойство. Уж не собирается ли он подарить мне плюшевую игрушку? Не начала ли проявляться моя глубинная «неандертальскость»? Если да, какой подарок мне следует сделать в ответ?

Что может неандерталец предложить человеку разумному?

Мы условились встретиться в магазине кукол на Калле-дель-Ареналь в Мадриде в субботу в семь часов вечера. Эта пешеходная улица соединяет Пуэрта-дель-Соль и Пласа-де-ла-Опера – две главные артерии города. Центральная площадь была заполнена людьми, как чашка Петри, кишащая микроорганизмами. Я по привычке приехал на полчаса раньше, чтобы изучить окрестности, и заглянул в лавку игрушек, оформленную в стиле английских магазинов двадцатых годов прошлого века. В витрине были выставлены пупсы, как две капли воды походившие на живых младенцев, чучела животных и даже кукольный домик.

Все эти игрушечные домики сводят меня с ума. Тот, что стоял в витрине, имел два этажа и чердак, можно было даже увидеть его внутреннее убранство: гостиную, кухню, ванные комнаты, спальни… В гостиной группа пожилых людей пила чай. В одной из спален маленькая девочка, напомнившая мне кэрролловскую Алису, разглядывала себя в овальном зеркале в пол. В мансарде дворецкий и повар сидели на краю высокой кровати. Все говорило о тихой, размеренной жизни – возможно, даже излишне размеренной. Будь моя воля, я бы поместил туда висельника, прямо на нижнем этаже, под лестницей.

Вскоре я начал сомневаться, действительно ли мы с Арсуагой договорились о встрече или мне это приснилось. Подозрения мои усилились, когда в назначенный час он не появился. Я зашел в ближайший бар, откуда мог наблюдать за входом в магазин, и заказал кофе, чтобы скоротать время и поразмыслить над своим душевным состоянием. Примерно в четверть седьмого, когда я уже собирался уходить, я увидел, как он торопливо пробирается сквозь толпу.

– Прости, извини! – попросил прощения мой приятель. – Я отправился на прогулку в горы, и на обратном пути мне встретился караван.

Я поинтересовался, что мы тут делаем.

Он повернулся, показал на толпу каких-то людей и воскликнул:

– Вот это энергетика!

Честно признаться, я всегда испытывал отвращение к энергетике, эйфории, толпам людей, но притворился, что это субботнее действо в центре одного из европейских мегаполисов меня увлекает.

– С энергетикой все понятно, – сказал я несколько секунд спустя, – а что дальше? Что мы будем делать в магазине игрушек?

– Всегда есть чему учиться, – снисходительно улыбнулся палеонтолог.

Горный воздух подействовал на него как морфий на морфиниста. К тому же он постригся и теперь походил на подростка. На нем была футболка и джинсы, и я нашел его сильно похудевшим. Признаться, в какой-то момент он даже показался мне противным.

– Это бурление, – пояснил мой приятель, не двигаясь с места, – имеет отношение к соме, к телу, но каждый из этих людей несет в себе набор генов. Мы уже говорили о зародышевой и соматической линиях?

– Не припомню.

– Тело – это резервуар для наших генов. Некоторые полагают, что, подвернись удачный случай, гены избавились бы от тела, уничтожили бы его ради собственной выгоды, поскольку они – настоящие эгоисты. Это одна точка зрения. В дихотомической дилемме о том, что было раньше – курица или яйцо, мы выбираем первый вариант, однако существует афоризм, согласно которому курица – не более чем инструмент, используемый яйцом, дабы увековечить себя.

– Выходит, курица – своего рода оболочка.

– Что-то наподобие. Все эти люди, включая нас с тобой, когда-нибудь умрут, но наши гены пройдут сквозь века. Так повелось с начала времен.

Я представил себе толпу мертвецов, сотни подростков, входящих и выходящих из многочисленных баров, – бойня, не иначе.

– Пойдем посмотрим на того коалу, – сказал Арсуага и направился к фигуре высотой около двух метров возле церкви Сан-Хинес, рядом с которой фотографировались дети.

– А как же магазин игрушек?

– Успеем еще, у нас достаточно времени.

Мы пробирались через толпу, пока не достигли цели.

– Перед нами гигантская игрушка, – он указал на монстра. – Коала сама по себе является плюшевой игрушкой. Мы любим мягкие игрушки в виде животных, потому что они вызывают у нас умиление. Гены действуют на нас, вызывая стремление защищать.

– Согласись, эта зверюга действительно внушает некоторые опасения, – сказал я, прикидывая в уме ее размеры.

Палеонтолог продолжал как ни в чем не бывало:

– … стремление защищать, подобное тому, которое мы испытываем по отношению к детям. Мы не видим в детях угрозы, ведь так? Они не являются частью механизма, не играют в социальные игры, в которые играем мы, взрослые. Они не соревнуются между собой. И заставляют нас по-другому взглянуть на наши бессознательные эмоциональные ресурсы, нашу наследственность и генетику, нашу биологию.

– Вот что, – предположил я, – делает фильмы ужасов с участием детей вдвойне страшными: в них тебе грозит опасность, когда совсем этого не ждешь.

– Нет ничего страшнее беснующегося ребенка. Но чем меня могут заинтересовать мягкие игрушки? Почему коала вызывает такое умиление?

Хозяева коалы, латиноамериканская пара, и люди, стоящие в очереди, чтобы сфотографировать своих детей, стали с любопытством наблюдать за нами. О чем могли так оживленно беседовать двое взрослых мужчин, стоя рядом с гигантским плюшевым зверем, один из которых постоянно делал какие-то пометки в своем блокноте?

– Боюсь, наше присутствие вызывает некоторый дискомфорт, – сказал я.

– Забудь ты о чужом комфорте, мы всю жизнь проводим, беспокоясь о том, что подумают другие, – отмахнулся Арсуага. – Для начала, у коалы округлые формы и густая шерсть, мягкая и не взъерошенная, очень приятная на ощупь. Видишь?

– Вижу.

– Она похожа на большой шар. Давай проанализируем, что делает милыми детей и что у них общего с мягкими игрушками. Во-первых, округлые формы. Они должны быть похожи на шар, почти без шеи, с напоминающей сферу головой. У них нет ни клыков, ни когтей.

– У коалы есть когти.

– Но они спрятаны. У свирепого волка, в свою очередь, клыки на виду. Посмотри на мордочку коалы: большие глаза, приплюснутый нос, выпуклый лоб – характерные признаки детского лица. А как дети ходят? Неуклюже, постоянно спотыкаясь, а ведь именно такие вещи вызывают у нас умиление. Добавь сюда коротенькие ручки и ножки. Если соединить все эти элементы вместе и придать им правильное очертание, получится настоящий комок нежности. Гены, ответственные за развитие этих черт, влияют на твое поведение, они управляют тобой, при этом даже не являясь специфичными для тебя.

– Или для моего вида, – добавил я, – потому что щенок вызывает у нас те же эмоции.

– Совершенно верно. Именно об этом мы сегодня и будем говорить, потому что в последний раз мы были на выставке собак. Помнишь?

– Да.

– Почему мы любим собак, почему волки пугают нас и почему мы придумали домашних животных с детскими чертами?

– Кажется, я начинаю понимать, к чему ты клонишь.

– А теперь я хочу вспомнить еще одно интересное слово, еще одно ключевое понятие – суперстимулятор. Во всех получающих огласку действиях, от тоталитарных до сексуальных, мы используем эти механизмы. Дети априори достаточно богаты, но, производя на свет суперребенка, мы создаем суперстимулятор. Чем больше преувеличиваешь их черты, тем больше внимания они привлекают.

– Получается, гигантская коала – это коала, которая вызывает больше умиления, чем обычная, – заключил я.

– По факту, это коала в своем утрированном варианте. Только взгляни, с какой легкостью дети позволяют ей обнимать себя и как бесстрашно гладят, несмотря на ее размеры.

– Ты прав, но, может быть, нам лучше пойти в магазин игрушек, они скоро закроются, – поторопил его я, раздраженный любопытством, которое мы вызвали у толпы зевак.

– Короче, эта модель, – сказал Арсуага, проигнорировав мое предложение, – применима ко всему.

– Например?

– Торт, в котором много рафинированного сахара и высокое содержание жира.

– Те самые калорийные бомбы…

– По сути своей, что такое эти торты? Суперстимуляторы. Мы любим сладкие фрукты. У нас в подкорке зашито есть ежевику, потому что в ней содержится глюкоза; нам нравятся животные жиры, потому что из них мы получаем энергию. Помимо белков, являющихся строительным материалом для нашего организма, нам нужна энергия, а энергию дают сахара и жиры. Чтобы получить жиры в естественных условиях, нужно добыть на охоте мамонта, а это отнимает много времени и сил. Сегодня тот объем жиров, который содержится в целом мамонте, ты можешь получить в концентрированном виде вместе с тортом.

– А чтобы получить объем сахаров, содержащихся в куске торта?

– Для этого тебе придется съесть всю чернику, произрастающую в Центральной Кордильере. И как тут устоять перед суперстимулятором в виде торта?

– Исключительно силой воли, – ответил я первое, что пришло в голову.

– Биологические суперстимуляторы, – продолжил мой приятель, – одинаковы для всего вида, поэтому, если хочешь что-то продать, ты знаешь, какую кнопку нажать. А теперь пойдем в магазин игрушек, пока он не закрылся.

Войдя в магазин и предприняв все возможные попытки убедить продавца, что мы не два старых извращенца, а палеонтолог и его ученик, мы стали с изумлением рассматривать коллекцию кукол из латекса, в точности имитирующих текстуру кожи младенца. Их внешний вид, помимо умиления, вызывал мысли о каннибализме; они словно были готовы к запеканию – только в духовку положи. Я спросил палеонтолога, имеет ли выражение: «так бы тебя и съел», которое мы частенько говорим детям, буквальное значение.

– Моя мама рассказывала, – ответил он, – что вскоре после того, как она родила моего старшего брата, ей приготовили молочного поросенка, а она не смогла его есть. Вероятно, в ней проснулась память прошлого о тех временах, когда мы ели детей, – кто знает, но правда в том, что младенцы для того и существуют, чтобы их есть.

– К слову о каннибализме: я вспомнил, что у нас дома была пара хомяков; они дали потомство. Однажды мне показалось, что хомячиха как-то странно себя ведет, и я подошел к клетке. Оказалось, что она ест одного из малышей. Она взяла его вот так, между передними лапками, как белка берет желудь, и начала грызть. Меня до сих пор в дрожь бросает, вряд ли я когда-нибудь такое забуду.

– В моем доме, – сказал Арсуага, – это были мои дети.

– Они съели хомяка?

– Нет, приятель, они пришли в спальню с криками, что мать жрет детенышей.

– Вот страсть-то!

– Гены, это гены, ничего личного. На самом деле она их не ела, а перерабатывала. Когда самка хомяка дает потомство в клетке, она чувствует, что находится в опасности, и лучшее, что она может сделать, – переработать свое потомство в энергию, поскольку она находится в среде, совершенно для нее не привычной. Этот помет был бы обречен.

– Ничего себе.

– Ну да ладно, – добавил он, возвращаясь к гиперреалистичным куклам, – здесь мы видим черты, которые делают детей милыми и забавными. Все то же самое, что мы говорили о коале: огромная, непропорциональная голова, большие глаза, щеки, округлые формы, выпуклый лоб, плоский нос, словно пуговица, едва выступающий на лице. Ты вот можешь представить себе ребенка с орлиным носом?

– Нет.

– И губы уточкой… Кроме того, у них или совсем нет зубов, или они очень маленькие. Все такое пухленькое: пузико, ножки… И их неуклюжесть… Они неуклюжие, я настаиваю, и именно это вызывает сильный эмоциональный отклик. Так что же младенец хочет нам этим сказать?

– И что?

– Я не собираюсь соперничать с тобой. Ребенок нацелен на выживание, он запрограммирован на то, чтобы достичь взрослого возраста. Запиши: мы можем использовать черты, которые только что наблюдали, по отдельности или вместе. Когда у тебя есть список черт, ты говоришь себе: «Я собираюсь развивать их все или только одну, может быть, две и так далее», – начинаешь манипулировать всеми вокруг. Пойдем в следующий зал, посмотрим мягкие игрушки.

– Любопытно, – не унимался я, стоя уже перед полками мягких игрушек, – что не только грудные дети, то есть наше собственное потомство, вызывают у нас умиление и желание их защитить, но и детеныши животных. И для животных характерно то же самое. Есть истории про детей, воспитанных дикими животными.

– В точку. Всем млекопитающим это свойственно, абсолютно; у всех у них одни и те же младенческие черты. Вот почему в какой-нибудь телепрограмме иногда можно увидеть историю о том, как львица воспитывает осиротевшего детеныша другого вида. Львица – не зоолог, у нее нет знаний, которыми обладаем мы, люди, но у малыша есть черты, пробуждающие в ней защитный инстинкт, и львица не может контролировать этот инстинкт. В этом отношении все млекопитающие одинаковы.

– Ну да, – сказал я, – а вот маленькие дождевые червячки, напротив, вызывают противоречивые эмоции.

– Взгляни на этого хаски, – сказал Арсуага, указывая на щенка, – он словно говорит: «Возьми меня к себе». Он умело играет на твоих чувствах.

– И правда! – воскликнул я в изумлении.

– Если понравился, я тебе его подарю.

– Серьезно?

– Пошутил я, не пугайся ты так. Большинство владельцев собак утверждают, что не они выбрали животное, а наоборот, оно выбрало их.

– Как это?

– Ты заходишь в зоомагазин, и все собаки начинают дурачиться, чтобы привлечь твое внимание. Они устраивают настоящее соревнование с целью тебе понравиться, и ты направляешься к тому, кто запал в душу.

– Значит, они выбирают нас.

– Точно. У всех этих игрушек, если ты заметил, есть одна общая черта. Какая?

– И какая же?

– Их просительная поза. Все они смотрят вверх в ожидании чего-то большего, чем просто помощь, согласен?

– Да, хотя вот эта птица, – добавил я, показывая на игрушечного ворона, – не кажется мне милой.

– В отношении птиц делают все возможное, например им закругляют клювы. Мне нравится осьминог. Гляди, какой он милый.

– Но этот осьминог – марсианин.

– Осьминог, несмотря на свое строение и тот факт, что его родственниками являются моллюски или устрицы, развил ряд черт, очень схожих с нашими.

– Я об этом слышал.

– Начнем с того, что у этих созданий есть разум, чего лишены машины. Это подразумевает наличие внутреннего представления о том, что находится вовне. Своего рода копии. Нашим знаниям о внешнем мире мы обязаны своему воображению.

– Голова тогда была бы похожа на пещеру Платона: она воспринимает лишь отголоски реальности.

– Это одна точка зрения. Правда в том, что не существует машины, обладающей разумом. Вот почему компьютеры выигрывают в шахматы, но проигрывают в парчис.

– Любопытно, что при таких кардинальных различиях у нас с осьминогами много общего.

– Это называется адаптивной конвергенцией, о ней мы подробнее поговорим несколько позже. Вспомни, к примеру, Эрнана Кортеса и Моктесуму. Испанский конкистадор признавал все институты ацтеков: у них были жрецы, школы, книги, храмы, короли, солдаты, генералы… Кортес прекрасно понимал это общество, несмотря на то что их разделяли пятнадцать тысяч лет. Народ, прибывший в Америку на пятнадцать тысяч лет раньше испанских конкистадоров, промышлял охотой на мамонтов, а теперь они, как и мы, стали писать книги. Что это значит?

– И что же?

– Это говорит о конвергенции культур, обусловленной природой нашего разума. Многие процессы в мире имеют тенденцию повторяться, и осьминог – отличное тому подтверждение. Мы отделились от моллюсков миллионы лет назад, но ощущаем ментальную связь с осьминогом, глаз которого, кажется, так и смотрит на тебя.

– Человеческий взгляд.

– Почти. Но раз уж мы заговорили о конвергенции, признаюсь, что существует целый мир покемонов, и я собираюсь с ним познакомиться.

– Ты только что сказал, что собираешься познакомиться с миром покемонов, или мне показалось?

– Да, потому что, похоже, это фантастические животные, химеры, существа, представляющие собой помесь, не знаю, кролика и кошки, что само по себе немыслимо. Эволюция имеет внутреннюю логику, она не допускает никаких вероятностей. Ну не бывает плотоядных кроликов. Не может в природе существовать котокролик. Нету хищников с рогами. Говорят, что однажды к Кювье, отцу палеонтологии, явился демон и сказал: «Я дьявол и собираюсь тебя съесть». Кювье оглядел его с ног до головы и ответил: «У тебя есть рога и копыта, ты не можешь быть плотоядным». И перевернулся на другой бок, – он лежал в кровати.

– Крутой парень, этот Кювье.

– Существование адаптивных конвергенций обусловлено ограниченным числом доступных возможностей, что подразумевает появление совпадений даже между такими, казалось бы, очень далекими друг от друга существами, как мы и осьминоги. Тут к нам подошел продавец и сообщил, что магазин скоро закрывается.

– Какая жалость, – сказал Арсуага. – Мы еще столько игрушек не посмотрели. А все же осьминог очень классный, разве нет?

Женщина бросила на нас недоверчивый взгляд: она явно не поверила, что мы – палеонтолог и его ученик. На выходе мы остановились перед кукольным домиком, идентичным тому, что стоял в витрине, и я спросил палеонтолога:

– Чего не хватает?

– Понятия не имею.

– Висельника, прямо там, под лестницей.

Он посмотрел на меня.

– С тобой все в порядке?