Глава восьмая

Часовщика не существует

– Сегодня, – говорит Арсуага, – пес – хозяин в доме, хотя многие люди кастрируют своих питомцев. Это единственный минус в жизни домашнего животного.

– Но быть кастрированным, не зная, что ты кастрирован, должно быть круто, не находишь? – подкалываю его я.

В последнюю субботу апреля, в полдень мы с палеонтологом договорились встретиться в выставочном центре «Фериа де Мадрид», где как раз проходит выставка домашних животных. Туда в сопровождении хозяев съезжаются питомцы всех мастей и пород. Гвоздем программы является собака, само собой, но тут есть и попугаи, и кошки, и рептилии, и мыши, и шиншиллы, и кролики… Происходящее напоминает повествование о Ноевом ковчеге, а точнее те его сцены, что разворачивались непосредственно перед закрытием дверей и началом потопа. Люди и звери ходят из стороны в сторону, словно в поисках наиболее удобного места для переправы. Паника, тревога или эйфория в голосах различных животных сливается с человеческими голосами, достигая высокой крыши павильона, о которую они ударяются и возвращаются, чтобы пронестись над нашими головами в виде снопа децибел. Признаться, что-либо понять в такой обстановке нелегко.

– Ты что-то сказал? – спрашивает палеонтолог практически криком.

– Я говорю, что, наверное, здорово быть кастрированным и не осознавать этого.

В этот момент я взвизгнул так громко, что стоявшая неподалеку дама с испуганным пекинесом на руках проводила меня любопытным взглядом, какой появляется на лицах посетителей, наблюдающих за чужими питомцами.

– Почему? – спрашивает Арсуага, не замечая даму.

– Дружище, да потому что это снимает с тебя кучу забот. Бунюэль в своих воспоминаниях рассказывал, что самое лучшее, что он открыл для себя в старости, – это снижение сексуального желания.

– Да?

– Он говорил, что в молодости, приезжая для съемок фильма в какой-нибудь новый город, первым делом прикидывал, с кем он сможет развлечься грядущей ночью, и это вызывало у него сильный стресс.

– Не знал такого про Бунюэля, но, так или иначе, кастрация не является естественным процессом.

– Есть куча вещей, естественных для нас и при этом заставляющих нас страдать, – отвечаю я, скорее всего, самому себе, как подсказывает мне опыт общения с Арсуагой.

Мы пересекаем выставочный центр, натыкаясь на всевозможные виды прямоходящих, четвероногих, пернатых, млекопитающих, яйцеживородящих… Единственные, у кого нет ни питомца, ни хозяина, – это мы. Полагаю, выглядим мы крайне странно.

– Если нас спросят, что мы здесь делаем, – предлагаю я Арсуаге, – мы скажем, что я твой питомец.

Палеонтолог погружен в поиски какой-то двери; наконец он ее находит, и мы оказываемся в огромном помещении, где находятся только собаки. Вавилонская башня сводится к единому языку, языку лая, разнообразие которого поражает. Здесь есть собаки всех размеров, цветов, пород, всех социальных классов. Я говорю:

– Этот шум вокруг, должно быть, очень им мешает, ведь у собак отличный слух, не так ли?

– У них хороший слух, но лучше всего у них развито обоняние.

– Значит, у них преобладает нюх?

– Не то чтобы он преобладал, просто в их мозгу развита обонятельная система. Их разум, а мы будем называть их внутреннее представление внешнего мира разумом, является обонятельным. У млекопитающих, за некоторыми исключениями, все обстоит именно так. Для них окружающий мир – химия в чистом виде. Молекулы. Мы же, напротив, как и все остальные приматы, видим мир в виде образов. Буквально, воображаем.

(Буквально, воображаем. Красотища! Надо взять на заметку.)

Затем я закрываю глаза в попытке облечь мир в определенную форму, раздув ноздри до предела. Но с точки зрения обоняния я «слеп»: я совершенно не ориентируюсь в пространстве, невзирая на разнообразие запахов, которые способен улавливать мой гипофиз.

– Зрение, – говорю я, – самый обширный орган чувств. И самый обманчивый.

– Главное, понять, что наш мозг визуален, – поясняет Арсуага. – Если человек слепнет, его мозг не меняется, он продолжает все визуализировать. Запиши.

Я записываю: если ты теряешь зрение, твой мозг, несмотря на свою пластичность, остается визуальным. Это значит, что тебе конец.

– Но ведь зрение, – не унимаюсь я, – дает нам менее достоверную информацию, чем обоняние, так?

– Запахи более реальны. Я должен был учесть это. В собаках есть нечто потрясающее: они – самые человечные из всех животных. Более человечные, чем шимпанзе, потому что мы создали их по своему образу и подобию. Мы выступаем для них в роли бога.

– Кроме того, собаки – первые животные, одомашненные людьми, не так ли?

– Да, они сопровождают нас с доисторических времен. Мы – их бог, и, как ни парадоксально, они и в самом деле видят в нас своего бога. Собаки делают то, чего не делают шимпанзе. Для начала, они общаются с нами, мы научили их говорить. Волк, от которого произошли все известные виды собак, не лает, а общается.

– Собаки и правда становятся полноценными членами семьи, – говорю я, вспомнив старый документальный фильм. – Они мечтают лишь о том, чтобы занять наше место.

– Когда они пытаются это сделать, мы их убиваем. Они не взрослеют, поскольку не смеют оспаривать власть хозяина.

– Они проигрывают битву, но не оставляют попыток, – настаиваю я.

– Те из них, которые хорошо дрессированы, даже не пытаются. Одомашнивание – ты еще успеешь убедиться – дает огромное поле для действий и размышлений. Мы, люди, – вид самоодомашненный, так сказать.

Палеонтолог останавливается. Он оглядывается вокруг с выражением, напоминающим нечто среднее между удивлением и удовлетворенностью, как будто мы являемся богами для всего того разнообразия собак, которые кажутся продолжением своих хозяев, с которыми они навеки соединены пуповиной поводка. Есть те, кто идет прямо, вызывающе, а есть те, кто цепляется за ноги своих хозяев, как бы растворяясь в них. В одном конце павильона мы обнаруживаем секцию, заставленную специальными столами, где собакам всячески наводят марафет, вероятно, для участия в конкурсах красоты: они позволяют делать себе прически, прямо как мы в парикмахерской. То здесь, то там встречаются небольшие торговые точки со всякой всячиной, вообразимой и невообразимой, для счастья вашего питомца: корм, лакомства, игрушки, ошейники, поводки, лежанки, подушки…

– Ну, – говорит палеонтолог, – мы здесь потому, что единственный способ понять эволюцию, дарвинизм – это быть здесь.

У меня создается впечатление, что такая аргументация есть не что иное, как попытка поймать собственный хвост, и я сразу вспомнил вертящегося на месте, как безумный, мастифа, которого мы недавно видели, – но ничего не сказал. Тут сзади нас раздаются аплодисменты. Мы оборачиваемся и обнаруживаем в нескольких метрах от нас огороженную площадку, где какой-то лохматый пес демонстрирует публике свои навыки и таланты: его хозяин подбрасывает в воздух пластиковые тарелки, которые животное ловит на лету и приносит обратно. Проделав этот трюк семь или восемь раз, пес прыгает на руки к хозяину, откуда приветствует зрителей. Питомец выглядит счастливым.

– Ему нравится наше внимание! – воскликнул я.

– Хочешь сказать, у него есть тщеславие?

– Похоже на то.

– Ну не знаю, не знаю. Я убежден, что если его бог, то есть человек, счастлив, то и он счастлив. Счастье его бога – вот лучшая награда для собаки.

– А его бог, – заключаю я, – это тот толстяк, что кидает ему тарелку.

– Именно так.

– А сколько существует пород собак?

– Не знаю, но с каждым днем все больше. Появились они совсем недавно, в ХХ веке; раньше это были животные с массивным телосложением, но потом люди стали адаптировать их под себя.

– Подстраивать под себя?

– Да, выбирали те или иные местные породы и усовершенствовали их.

Тут палеонтолог обращает свой взор на собаку, которая, в прямом смысле слова, является волком, – не волкоподобной собакой, а настоящим волком. Аж мурашки по коже.

– Гляди, – говорит Арсуага, – вон там собака выглядит точь-в-точь как волк, похоже чешской или венгерской породы. Пойдем, спросим.

Хозяин, парень лет двадцати, сообщает нам, что порода чехословацкая.

– Из какого региона? – интересуется палеонтолог.

– Я не уверен, – говорит молодой человек.

– Он ведь смирный?

– Зависит от ситуации: если вы ему не понравитесь, может и огрызнуться.

Собака стоит с опущенным хвостом, прижимаясь к ноге хозяина. Время от времени она поднимает голову и смотрит на нас: вероятно, знает, что мы говорим о ней. Ну или у меня создается такое впечатление.

– Он пытался оспаривать твой авторитет? – спрашивает Арсуага.

– Мой – нет, – отвечает молодой человек, – но он не доверяет незнакомым людям. Меня и мою девушку он слушается, но приходится все время напоминать ему, кто тут главный. Он – часть нашей стаи, если так можно сказать, как если бы он был волком, но приходится периодически ставить его на место.

– Ты ведь хозяин? – уточняет Арсуага.

– Да, – отвечает парень.

– А здесь сегодня как он себя ведет?

– Он нервничает, сами видите, хвост поджал. Здесь много людей, много собак, и это его пугает.

– У него, наверное, хороший слух? – осведомляюсь я.

– И обоняние, особенно обоняние. На самом деле, собаки этой породы используются для поиска трюфелей. Этот еще молодой, ему девять месяцев. Сейчас он весит двадцать пять килограммов, а скоро достигнет сорока пяти.

– Он лает?

– Да, как и все собаки, но если остается один, начинает выть.

– Так он зовет свою стаю, – поясняет Арсуага.

– Да, – говорит хозяин, – прямо как настоящий волк. Чехи вывели эту породу для военных целей, им требовалась немецкая овчарка, которая была бы более устойчива к физической работе. Овчарку скрестили с волком, и получилась эта порода. Однако, с точки зрения военных, собака оказалась провальным вариантом, поскольку дрессировке она поддается хуже, чем «немец». Штука в том, что селекционеру порода понравилась, и он решил ее сохранить. А появилась она совсем недавно, в 1955 году. В Испании этих собак довольно много, но их частенько бросают, потому что с ними много проблем. Если оставить их одних, они разнесут вам весь дом, потому что они очень нервничают, когда хозяев нет рядом. Они скучают по стае. Это сложное животное. Нужно иметь это в виду, когда такого заводишь.

– Самый настоящий волк, – заключает Арсуага.

Мы двигаемся дальше, окруженные собаками разного внешнего вида и разных культур: аристократическими собаками с бантиками и собаками-работягами с сальной шерстью, водяными собаками и анорексичного вида борзыми, собаками, похожими на своих хозяев, и хозяевами, похожими на своих собак.

Как я уже сказал, мы идем дальше.

И цель нашего пути – часы Пейли.

– Пейли, – объясняет Арсуага, – был тем философом и теологом XVIII века, который пытался доказать существование Бога на основании аналогий между механизмом часов и механизмом мира. Помнишь?

– Помню, – отвечаю я. – Он говорил, что, наткнувшись на камень посреди поля, мы будем думать, что он находился там всегда, что он является частью природы. Но если мы найдем в поле часы, то сделаем вывод, что кто-то их там оставил, поскольку часы не обладают способностью к самовоспроизведению. Следовательно, подобно тому как часовой механизм предполагает наличие создателя, так и более сложная по своему устройству Вселенная подразумевает незримое присутствие «часовщика»: Бога.

– Верно. И я уже говорил тебя, что дарвинизм целиком и полностью основывается на стремлении доказать способность часов самовоспроизводиться. Иными словами, природа не нуждается в существовании разумного замысла. Согласен?

– Согласен.

– И в этом заключалась большая проблема, с которой столкнулся Дарвин, – добавляет он. – Глаз, очевидно, не мог возникнуть сам по себе, путем случайной сборки его частей. Для создания такой сложной системы должен был существовать замысел, намерение. Дарвин верил в эволюцию, он считал, что виды развиваются и изменяются с течением времени без всякого участия «часовщика», но не мог этого обосновать, не мог понять механизм, найти причину. Ты видишь, как солнце встает утром и садится вечером, но если ты не в состоянии объяснить открывающееся перед тобой явление, то остаешься простым наблюдателем.

– Дарвин, – говорю я, пытаясь уловить ход мыслей Арсуаги, – стремился доказать, что виды эволюционируют, при этом природа не обязательно ставит перед таким эволюционным процессом конкретную цель.

– Именно. Иначе как можно достигнуть того совершенства, которое мы видим во всех живых существах, без существования предварительного замысла?

– Как?

– Дарвин провел много лет, изучая процесс одомашнивания животных. Он чувствовал, что между выведением домашних пород собак и эволюцией есть что-то общее, но не мог найти ответ, пока не наткнулся на идею «бессознательного отбора». Между прочим, до сих пор никто не оценил это открытие по заслугам.

– Ты оценил.

– Я написал небольшую книжку на эту тему, так как нахожу ее очень важной. Дарвин обнаруживает, что в древности никто не пытался, как сейчас, вывести… понятия не имею… ну скажем, породу лошадей для соревнований на ипподроме или породу коров, дающих много молока. А с ними заодно и сторожевую собаку или почтового голубя. То, что мы делаем сегодня, называется «сознательным отбором». Все представленные здесь породы собак – результат сознательного отбора. В древние времена люди просто держали животное, которое было для них наиболее полезным, не задумываясь о выведении новой породы. Скажем, овцу, дававшую много шерсти, использовали для разведения, а другую съедали. Если початок кукурузы был толще остальных, его оставляли для посева. Одним словом, между сознательным отбором, к которому мы постоянно прибегаем сегодня, чтобы улучшить породы тех или иных животных, и бессознательным отбором, осуществляемым природой, не такой уж большой скачок.

– Мне кажется, неправильно говорить о том, – замечаю я, – что фермер и скотовод выбирали овцу, которая давала больше всего шерсти, или колос кукурузы, который давал больше всего зерна, без всякой цели.

– Без сознательной цели, я настаиваю. Например, андалузский ратонеро идеально подходил для чистки погребов от мышей и крыс, поскольку собаки этой породы маленькие и могут везде пролезть. Для таких собак не устраивали конкурсов красоты или соревнований в эффективности: к разведению допускался тот, кто был наиболее полезен в выполнении своей задачи. Точка. Одомашнивание – это, по сути, управление размножением со стороны человека. Запиши: одомашнивание заключается в контроле над размножением. Согласен?

– Да.

– Что значит «одомашненный вид»? А то, что ты контролируешь процесс воспроизводства. Ты решаешь, кто дает потомство. Ты выбираешь, кто будет размножаться, а кто нет.

– И этот отбор по большей части был бессознательным.

– В древности – да. Так вот, это и есть дарвиновское понимание природы: бессознательный отбор. Нет ни часовщика, ни планирования, ни цели, ни направления, ни замысла. Выживают и размножаются те существа, которые лучше всего приспособлены к занимаемой ими нише. Проводник совершенства и красоты, который мы наблюдаем в природе, есть смерть. За гармонией, которую вы видите в сельской местности, стоит Мрачный Жнец со своей косой.

– А погибшие – это те, кого Батай называл «проклятой частью». У него даже есть книга, которая так и называется.

– Называй, как тебе больше нравится. Гепард бежит со скоростью девяносто километров в час. Если по какой-то причине он разгоняется только до восьмидесяти пяти, считай, для него все кончено. Если ты гепард и бегаешь медленнее девяноста километров в час, ты не жилец.

– Выходит, каждому отмерен свой уровень совершенства.

– Дарвин настаивает на этом: нет совершенства в общем смысле, есть совершенство в отдельном, конкретно взятом случае. Машины и живые существа хороши, если они хороши в своей деятельности, в том месте, которое они занимают в экономике, на рынке.

– На рынке?

– В то время Дарвин читает Мальтуса, основателя демографии, автора книги, в которой говорится, что помощь бедным семьям – не есть хорошо, поскольку, стоит начать им помогать, у них появится больше детей, а это спровоцирует рост смертности. Отсюда следует простой вывод: если население не приструнить как полагается, оно будет расти в геометрической прогрессии, в то время как доступность ресурсов будет все также ограничена. Отсутствие контроля в конце концов ведет к упадку, конфликту. Когда Дарвин читает это, он говорит: «Вот оно, волков рождается гораздо больше, чем может выжить».

– Намного больше волков?

– И оленей, и малиновки, и кроликов – кого угодно. В экологии есть такое понятие, как «несущая способность окружающей среды». Чтобы было понятнее: условной корове или зубру требуется по меньшей мере пять гектаров пастбищ. Окружающая среда не выдерживает такой нагрузки, больше нет места ни для коров, ни для оленей, ни для львов. Первое, что ты делаешь при проектировании заповедника, – это спрашиваешь себя: сколько коз здесь поместится? – Запиши: несущая способность окружающей среды. – Допустим, поместится пять тысяч голов.

– Но ведь природа сама все регулирует.

– Да, с помощью смерти. Закона конкуренции. Выживает гепард, бегущий со скоростью более девяноста километров в час. Вот и все обоснование. Подавляющее большинство рождающихся козлят умирает, таков жестокий естественный отбор.

– Проклятая часть, – не сдаюсь я.

– Называй как хочешь, – повторяет он. – Летучие мыши в роли летучих мышей идеальны.

– Но как кроты они просто катастрофа.

– Схватываешь на лету. Так Дарвин, читая Мальтуса, нашел решение проблемы. Бессознательный отбор: пусть виды конкурируют друг с другом. Он понял, что, хотя в природе все кажется живым, на самом деле почти все мертво по причине естественного отбора.

– Значит, нет никакого часовщика.

– Существуют конкуренция, отбор и минимальный процент выживших. Это справедливо для любого вида, включая человека: у вас с женой может быть около шестнадцати детей, из которых в естественной среде выживут только двое.

– Впечатляет.

– Вот почему Дарвина часто неправильно понимают, ведь его открытие имеет множество последствий. Более того, поскольку оно вдохновлено демографией и экономикой, многие люди используют его для оправдания существующего положения вещей. «Так говорит Дарвин», – вот их аргументация.

– Дарвин читал все, что попадалось ему под руку?

– Все. Слушай, письменных подтверждений этого нет, но многие из нас считают, что автором, оказавшим наибольшее влияние на Дарвина, был Адам Смит. Смит верит в невидимую руку рынка, которая, по его мнению, действует самостоятельно, и вмешиваться в этот процесс не нужно. Отсюда берет начало либерализм. Невидимая рука регулирует экономический строй и обеспечивает общенациональное развитие. Если позволить экономике развиваться самостоятельно, произойдет разделение труда: появятся плотники, пекари, каменщики… Сами собой возникнут разнообразные профессии, потому что люди займут сообразно своим способностям определенную нишу в сложной системе, именуемой обществом, и общество будет развиваться так же, как развивается природа. В природе существуют собственные экономические законы: виды приспосабливаются к тому, чтобы развивать определенное ремесло, занимать определенную нишу. Дарвин никогда не говорил, что читал Адама Смита, но осенью 1838 года он наверняка это сделал.

– Ты говорил о развитии, но что значит развиваться?

– Жизнь, начиная с очень простых форм, разворачивалась и совершенствовалась.

– Сложная организация как форма прогресса?

– С одной стороны. С другой – во времена Дарвина царило общее чувство оптимизма. В викторианскую эпоху считалось, что общество развивается во всех областях и этот прогресс нельзя остановить. Было больше богатства, больше комфорта, здоровья, счастья. В сознании англичан того времени крепко врезалось понятие прогресса.

– А как обстоят дела с обездоленными классами?

– Прогресс коснулся бы и их. Есть ощущение безудержной эйфории. На втором этапе промышленной революции все становится сложнее. Рост числа заводов, добыча полезных ископаемых, тяжелый труд… Наконец, появляется городской пролетариат… Но во времена Дарвина они обеспечивали перемещение сельского, очень бедного, населения, а также богатой аристократии в города, где уровень жизни был выше, чем в сельской местности. Начинался процесс урбанизации… Кроме того, шло завоевание империи англичанами.

– Есть ощущение силы и мощи.

– Есть ощущение неудержимого прогресса, сильное влияние которого, живя в викторианской Англии, испытывал Дарвин. В любом случае Адам Смит предлагает ему экономическую модель, дающую обоснование истории развития человечества.

– Дарвин был социал-дарвинистом? Он выступал за применение законов живой природы к сфере социальных отношений?

– Нет. Дарвин был очень хорошим человеком. Он, к примеру, выступал против рабства. Проблема возникает не в тот момент, когда происходит переход от экономической теории к законам природы, а когда случается наоборот: от законов природы мы переходим к экономической теории.

В этот момент мы останавливаемся перед стендом, где идет выставка породистых собак. Судья наблюдает, как они идут рядом со своими хозяевами, измеряет их рост, оценивает положение лап и хвоста, форму ушей, высоту в холке…

– Смотри, – говорит палеонтолог, – они проводят морфологическую экспертизу этих собак. Обрати внимание на лица владельцев: они выглядят так, будто устраиваются на работу почтальоном.

– Или нотариусом, – предполагаю я.

– Или государственным адвокатом, – добавляет он.

– Или профессором палеонтологии, – подшучиваю над приятелем я.

– Хватит тебе, – прерывает меня он. – Ты обратил внимание на то, какую важную роль играло для Дарвина наблюдение за домашними животными?

– Полагаю, да.

– В таком случае выпьем по пиву, и на сегодня я тебя покину: спешу на причастие.

– Причастие?

– Разве ты не заметил, что на мне пиджак?