Глава седьмая

Возрождение Веттонии

– Самое большее, чего ты можешь хотеть в жизни, если ты не баск, – это быть кельтом, – заявляет мне палеонтолог, перестраиваясь на соседнюю полосу и довольно резко поворачивая руль своего «Ниссана».

Часы показывают восемь часов утра, на календаре 26 марта, и мы только что снова сбежали из колледжа. Владельцы соседних машин, мчащиеся вместе с нами по шоссе Ла-Корунья, направляются на работу, – достаточно взглянуть на их удрученные или сердитые лица. Иногда, если долго наблюдаешь за кем-то из этих водителей, начинаешь замечать, что он улыбается сам себе: ему только что представилось, что внезапно скончался его начальник или что он выиграл в лотерею, – короче говоря, что жизнь теперь будет к нему благосклонна.

Сейчас на улице плюс два, светит солнце, однако, по прогнозам, к полудню воздух прогреется до пятнадцати градусов. Многие жалуются на позднюю весну.

– Как понимать твой пассаж о том, что предел человеческих мечтаний – это быть кельтом? – спрашиваю я, параллельно посильнее включая печку в машине и ловя на себе осуждающий взгляд Арсуаги, которому, кажется, никогда не бывает холодно (и жарко тоже).

– Слушай, быть кельтом – прекрасно. А что тебе остается, если ты не кельт?

– Даже не знаю.

– Остается ходить в офис на работу, в «Карфур» да и забирать детей из шко…

– Я когда-нибудь буду забирать своих внуков после занятий.

– Не спорю, но человеку нужно нечто большее, он нуждается в самоопределении. Представь: мы – кельты! Нами уже решена экзистенциальная проблема: мы образуем великую нацию и все такое.

Я на мгновение задумываюсь и наконец соглашаюсь с ним:

– Действительно, с некоторых пор весь мир желает быть кельтами: галисийцы, астурийцы…

– И кантабры тоже. Кельтский национализм мало кого оставляет равнодушным.

– Кельтский национализм и волынка, – предполагаю я.

– На волынке играют и в Турции, в том числе, – поправляет он меня.

Я не знаю, куда палеонтолог меня ведет, но решаю ничего не спрашивать, поскольку его непредсказуемость определенно начинает мне нравиться. К несчастью, я толком не успел позавтракать, а если я плохо поем, то ни о чем, кроме еды, потом думать не могу.

– Кельты, – продолжает Арсуага, – занимали северо-западный квадрант полуострова.

– И сколько их осталось?

– Остались мы с тобой, и сегодня нам предстоит возродить одну нацию.

– Какую нацию?

– Веттонов. Писать можно по-разному, но мой совет: пиши с «ве» и двойной «т», так мне больше нравится.

– С двумя «т» звучит очень по-центральноевропейски.

– Так тому и быть. Веттоны, обрати на это внимание, это один из доримских народов, обитавших на территории современной Центральной Кордильеры, где сегодня находятся испанские провинции Авила, Саламанка и Касерес. Именно там жили веттоны – прекрасное племя, которое мы с тобой собираемся превратить в целый народ (и кто сказал, что у палеонтологов нет чувства юмора?).

– А что нужно, чтобы создать народ?

– Поражение и гастрономия. Народ, который не был побежден, не заслуживает называться народом.

– И кто одержал над ними победу?

– Римляне.

– А какое у них было национальное блюдо?

– Тушеный картофель со шкварками, также известный как картофель револьконас.

Слова о еде возбуждают во мне чувство голода, хотя, честно признаться, я понятия не имею, что это за картофель такой.

– О каком веке идет речь?

– О V веке до нашей эры, так что сейчас мы мчимся в доисторическую эпоху на машине XXI века.

– Но как в первобытном обществе могли есть картофель, если его родиной является Америка?

– Бога ради, я знаю, что картофель завезли в Европу много веков спустя, но я не могу представить, чтобы веттоны ели что-то другое. Не порть историю своим занудством.

– Не очень-то любезно с твоей стороны. Они были счастливым народом?

– Абсолютно. Все эти народы, о которых слагают легенды, были счастливы и жили в демократических обществах. Они проводили собрания и голосовали поднятием рук, любили охотиться и рыбачить, у них всего было в достатке.

– В то время они уже освоили земледелие и скотоводство?

– Прежде всего они были скотоводами и защищали окружающую среду. Они были лучшими, и нам с тобой предстоит отправиться в самый настоящий крестовый поход, чтобы отвоевать свое место в истории.

– Откуда они пришли?

– Практически наверняка из центральной Европы. Они говорили на кельтских языках и еще на ряде языков, которые не входили в группу кельтских, но являлись частью индоевропейской языковой семьи. Устраивайся поудобнее, Хуанхо: V век до нашей эры – наш следующий пункт назначения.

И мы едем, довольно быстро, поскольку, едва покинув границы Мадрида с его пробками, «Ниссан», словно гепард, мчится в направлении Авилы.

– Они переселялись массово? – поинтересовался я.

– Отнюдь нет, это вовсе не было перемещением больших групп населения: пришли военные элиты и взяли под контроль новую территорию, чтобы сформировать аристократию. Классно быть кельтом, правда?

– Не знаю.

– Что касается такого анахронизма, как картофель, благодаря которому ты чуть не испортил мне день, хочу напомнить, что в«Легенде о Хуане де Альсате», моем любимом произведении Пио Барохи, баски едят кукурузу еще до того, как ее завезли к нам из Америки. Бароха объясняет это тем, что не представляет своих предков поедающими пшено, словно какие-нибудь канарцы. Так вот, они ели кукурузу. Много. Очень много.

– И аналогичным образом веттоны ели картофель еще до того, как о нем узнали в Европе?

– Точно. Никто не идеален. Пейзаж, ожидающий тебя по приезде в Веттонию, ни капли не отличается от того, который каждый день лицезрели веттоны. С тех пор ничего не изменилось.

– Что еще важно знать, помимо того, что это был счастливый, веселый и уверенный в себе народ, ни в чем не испытывавший нужды?

– Что они умирали от голода, – как видишь, одно не исключает другого. Вдобавок, это были те еще мерзавцы: они грабили своих соседей, но не имели для этого никаких личных мотивов.

– Они делали это ради обогащения.

– Характерно для того времени. Занимали гористую местность, с долинами, но не пригодную для ведения сельского хозяйства: много камней, много костей, так что плугу негде было пройтись.

– У них были пастбища.

– Пастбища для скота, конечно, были. Время от времени эти самые веттоны и их дружки лузитаны появлялись то на берегах Дуэро, то на берегах Тахо и отнимали зерно у добрых людей, которые там жили. Брали все, что попадалось под руку, пытаясь таким образом пережить времена дефицита и сгладить существующие социальные противоречия.

– А что еще у них было?

– Свиньи; коровы и свиньи в основном. Скот – это накапливаемый ресурс, а появление накапливаемого капитала ведет к социальному расслоению. Появляются бедняки и богачи. В клановой системе, подобной этой, есть те, у кого мало имущества, и те, у кого его много. Так что наиболее бедные слои населения периодически вынуждены были совершать набеги…

– …с целью грабежа.

– …пополнения продовольствия. Как викинги. Чему, понятное дело, окрестные племена были не сильно рады и попросили помощи у римлян, когда те прибыли на их земли.

– Значит, римляне были «Великолепной семеркой»?

– В некотором роде, но взымать с местных жителей налоги они, конечно же, не забывали.

– Какую религию исповедовали веттоны?

– Про это мы ничего не знаем, но известно, что главным богом у кельтов был Луг. Существованием многих топонимов мы обязаны именно Лугу.

– Скажем, Луго? – рискую предположить я.

– Да, к примеру. Луг подобен Тору в германской мифологии.

– Смотри, коровы, – говорю я, указывая на группу пасущихся животных справа от нас.

– Это черная авильская корова. В этой местности жили карпетаны – им даже воды не досталось.

– Карпетаны и веттоны. От этих племен и получила свое название Кордильера Карпетоветоника?

– Точно. Думаю, ты уже вполне ориентируешься.

– Не знаю, нравится ли мне этот ландшафт.

– Ландшафт является главным документальным свидетельством, помогающим понять ход исторических процессов. География определяет все, – это основа основ. Бухты, горные перевалы… Все это география. Начнем с того, что она определяет, как будет расселяться население. География – виновница низкой заселенности Испании. Однако есть два символа храбрости и благородства веттонского народа.

– Картофель, – заключаю я.

– И веррако. Картофель и веррако (скульптуры животных из камня).

– Быки в Гисандо?

– К примеру. В местах, где находили веррако, раньше были поселения веттонов.

– Почему тебе так нравятся веттоны?

– Мне много кто нравится, – сегодня это веттоны.

Мы оставили «Ниссан» посреди поля и продолжаем подниматься пешком вверх по горному склону. На улице суровые три градуса. За спиной у нас осталась долина Валье-де-Амблес, удивительная низменность, приютившая в своих краях реку Адаха. Это означает, что мы находимся в самом сердце провинции Авила. Ложе долины, широкое и ровное, вызывает у посетителя ощущение гармонии, словно прохладный (холодный, если быть точнее) утренний ветерок кружит невидимые частицы дурмана, притупляющего скорбь и боль жизни.

– Замечательная все-таки идея – сбежать из школы! – восклицаю я, охваченный эйфорией, не характерной для людей с моим темпераментом.

Палеонтолог кивает головой в знак согласия, очнувшись от собственных мыслей; признаться, я даже не заметил, как мой знакомый задумался. Когда Арсуага впадает в такое отрешенное состояние, его лицо приобретает ностальгическое выражение, очень близкое к меланхолическому. Он ничего не говорит, но я уверен, что в мозгу его в этот самый момент происходит реконструкция какой-нибудь любопытной сцены из доисторической эпохи: не удивлюсь, если он видит группу веттонов, поднимающихся из глубины долины. И действительно, в этот момент он поворачивается и говорит мне:

– Именно здесь они гнали стада к своему городищу.

Речь идет о поселении Кастро де Улака, находящемся на вершине горы, на которую мы начали подниматься, и стены которого прекрасно видны с нашей позиции.

– Городище, – указывает он, – это домашний очаг, это безопасность, там вас ждут семейные боги и другие члены клана. В стенах городища ты защищен от всего.

– Тогда завоюем его, – подбадриваю я его, пытаясь ощутить ту мифическую безопасность, о которой он говорит.

– Прежде чем завладеть им, – отвечает Арсуага, – тебе придется испытать горечь от его потери.

Как объяснил мне мой приятель, теперь мы возьмем вправо и уйдем от городища, чтобы испытать чувство потери, а затем и чувство воссоединения.

– По пути я покажу тебе нечто неожиданное.

Мы начинаем подъем посреди абсолютного ничего. В какой-то момент перед моим лицом пролетает муха и тут же растворяется в воздухе, холодном и пронзающем, как сталь, но прозрачном, как стекло.

– Муха! – восклицаю я.

– В чем дело? – спрашивает Арсуага, идущий впереди меня, не поворачивая головы.

– Ни в чем, муха мимо пролетела.

– Понятно, – кивает он.

Вокруг поют птицы, но их не видать. Не видно ни одной птицы, хотя они постоянно перекрикиваются друг с другом. Мы проходим мимо стада коров, на которых палеонтолог смотрит с некоторым презрением.

– Это скот конкистадоров, – поясняет он. – Порода Шароле. Поэтому у них такой странный окрас. Наши авильские коровы – черные.

– Понятно.

Я замечаю, что мы все дальше уходим от городища, хотя его стены все еще видны. Мне становится не по себе: может быть, здесь водятся волки или, не знаю, одичавшие собаки.

– Не лучше ли будет вернуться назад? – спрашиваю я. – Похоже, здесь нет ничего интересного.

– Что значит «нет ничего интересного»? – гневно возражает Арсуага. – Этот гранитный ландшафт, эта скалистая местность, которая уже много веков ждет нас в гости, ни о чем тебе не говорят?

Я молчу, чтобы не накалять обстановку. Палеонтолог снимает джемпер и остается в одной футболке, хотя на улице все еще холодно.

– Ты знаешь, откуда берется гранит? – спрашивает он меня.

– Сейчас не соображу, – отвечаю я.

– Это магматическая порода, вообрази себе. Магматическая порода! И образуется она при остывании магмы.

По правде сказать, подумаешь об этом, и дрожь пробивает. Все эти скульптурные формы, которые с наступлением темноты начинают походить на гигантов, когда-то представляли собой жидкую, раскаленную субстанцию.

– Ты замечал, – продолжает Арсуага, – что очень часто на вершине вертикально расположенной горной породы образуется горизонтальная порода?

– Несомненно, – говорю я.

– Такие формации называют «балансирующей скалой». Думаю, нет нужды объяснять почему.

Мы продолжаем подъем посреди застывшего гранитного ландшафта, не теряя из виду городище, однако разглядеть его становится все труднее и труднее. Ощущение одиночества настолько сильное, что, скажи мне кто-то, что мы приземлились на неизвестной планете, я бы поверил. Внезапно один из поворотов дороги скрывает от нас стену поселения.

– Городища больше не видно, – говорю я, словно предупреждая об опасности.

Палеонтолог останавливается, сбивчиво дыша, и предлагает мне пройти еще несколько метров до следующего поворота, где останавливается снова. Он произносит:

– Мы пришли сюда тем же путем, по которому на протяжении многих веков люди гнали скот, оставив позади себя городище, поселение, безопасность. Если пересечь горный хребет, лежащий перед нами, можно добраться до Талавера-де-ла-Рейна.

Он смотрит на меня, словно ожидая, что я что-то скажу, но мне совершенно неинтересно добираться до Талавера-де-ла-Рейна, если речь об этом, и я вопросительно поднимаю брови.

– Ничто не привлекает твоего внимания? – спрашивает он.

Я оглядываюсь по сторонам, пока он продолжает говорить:

– Обрати внимание, что все из ряда вон выходящие явления выглядят очень просто.

В этот момент по одну стороны дороги, как раз у поворота, который мы только что прошли, я замечаю вертикальную скалу высотой около двух с половиной метров, заканчивающуюся плато. На плато находится множество мелких камней.

– Это? – говорю я.

– Это, – отвечает он. – Наследие кельтов, называетсяCanto de los Responsos, потому что каждый раз, когда сверху туда бросают камень, чья-то душа покидает чистилище.

– Но идея чистилища появилась уже после доисторической эпохи.

– Конечно, потому что позднее здесь распространилось христианство. Однако в основе своей еще у кельтов эти скалистые образования носили прежде всего оборонительный характер, и находятся они на пересечении дорог: здесь мы уже не защищены стенами городища, теплом домашнего очага; мы достигли местности, которую римляне назвали бы saltus. Римляне различали agro, то есть возделанные поля, и saltus, то есть неизвестность, лес, дикость, нечто еще не очеловеченное. Saltusнаселяют духи; там есть опасности, души, божества, не принадлежащие миру быта и повседневной жизни, и лучше быть с ними в хороших отношениях. У этого типа священных камней – камней сакральных – много названий, и служат они для задабривания духов. Позже, после христианизации, они будут напоминать о душах в чистилище, но изначально они символизируют присутствие в сельской местности духов, которых следует умилостивить. Эти камни обозначают границу между тем, что подконтрольно человеку, и тем, что вне его власти, – нечто сродни греческому омфалу. Омфал – это тоже камень, место, где соединяются подземный мир, мир земной и мир небесный. Мы, несомненно, находимся в самом центре мира.

На ум мне приходит борхесовский Алеф, та точка, которая вмещает в себя все остальные точки Вселенной, но я ничего не говорю, потому что после последних слов Арсуаги место, где ступают наши стопы, окутывает прозрачный сгусток тишины. Застряв в пелене безвременья, мы тем не менее способны ощутить дрожь земли, по которой когда-то скакали на лошадях наши предки-веттоны (они были хорошими наездниками).

Мы сделали круг. Спустя несколько минут я решаю прервать молчание:

– Наверное, нам стоит бросить по камешку, чтобы спасти из чистилища пару несчастных душ.

Палеонтолог прерывает ход занимавших его мыслей.

– Даже не думай! Из уважения к праотцам мы должны оставить все как есть.

По мере того как мы возвращаемся, перед глазами снова постепенно вырастает городище, Арсуага, который заметно погрустнел, замедляет шаг.

– Может быть, нам все-таки стоило бросить те два камня, – говорит он. – Теперь меня мучает мысль о том, что из-за нас две души остались в чистилище. Давай вернемся.

Перспектива потерять из виду городище, ставшее для меня жизненно важным ориентиром, приводит меня в ужас, поэтому у нас завязывается небольшой разговор, в ходе которого мне удается убедить его, что он попал под действие суеверия.

– Ты прав, – заключает он. И добавляет, взглянув на часы:

– Кроме того, нам нужно подняться в Улаку, а мы и так уже задержались.

Подъем в поселение в Улаке оказывается одновременно бодрящим и тяжелым из-за очень крутого склона, и я даже пару раз спотыкаюсь и при падении обдираю ладони и колени, однако Арсуага этого не замечает. Ну или делает вид, что не замечает. Воздух прогревается (температура поднялась на четыре градуса, если верить приложению в моем мобильном телефоне), и я начинаю потеть от физической нагрузки, но, если снять куртку, ветерок продувает свитер и холодит мокрую от пота кожу, поэтому я без конца то одеваюсь, то раздеваюсь, и так до тех пор, пока мы не достигаем вершины горы, – я в нескольких метрах позади палеонтолога, который ждет меня, слегка запыхавшись.

– Взгляни на долину отсюда, – говорит он, – только посмотри, как прекрасна Сьерра-де-Авила. По другую сторону этой горной цепи раскинулись злаковые поля, орошаемые рекой Дуэро.

Я смотрю на долину, и это, правда, вымышленное место: кажется, будто мы попали на одно из полотен гиперреалистов (отсюда и его фантастический характер), написанное голландским пейзажистом XVII века. Интересно, почему мы обречены проживать лучшие моменты жизни так, будто они совершенно нереальны?

Сейчас утро, двадцать минут одиннадцатого, и мы входим в городище через те же открытые ворота в стене, что и наши предки-веттоны. Фактически мы идем дорогой, протоптанной их сандалиями (носили ли их веттоны, мне предстоит выяснить).

– Городище, – говорит палеонтолог, – это мистическое место, достичь которого нельзя, но мы выбрали кратчайший путь через реальный мир, и вот мы здесь. Еще вчера кто бы тебе это сказал?

Отдышавшись, мы блуждаем по тем сооружениям, которые теперь стали нашим жилищем.

– А улицы уже были? – спрашиваю я.

– Нет, то там, то тут стояли хижины. Обрати внимание на этот зеленый лишайник.

Я наклоняюсь над гранитным камнем в форме черепа.

– ЭтоRhizocarpon geographicum, или Ризокарпон географический, а называется он так, потому что внешне напоминает карту.

– И правда! – изумленно восклицаю я. – Возможно, в каком-то измерении нашей Вселенной существуют страны, которые изображены на этих картах.

– Вполне может быть.

– А что же стало с храбрым и благородным народом веттонов?

– Их романизировали, завоевали, они исчезли, не знаю. Рим уничтожил синтаксис клана, чтобы осветить синтаксис города. Что лучше по-твоему: быть частью клана или частью города?

– У каждого варианта есть свои преимущества, – говорю я, не высказывая определенного мнения.

– Гражданство, – отвечает он, – это круто, потому что ты начинаешь быть самим собой. В клане, как в муравейнике, индивид – равно группа. Римляне создали государство. Государство строит дороги, гарантирует тебе безопасность и свободу личности. Ортега говорил, что цивилизация основывается на том, чтобы взять поселение и образовать в его центре пространство – площадь, агору. Агора – это общественное пространство посреди городской застройки, здесь зарождается мысль, коммуникация, политика, рыночные отношения, экономика. Агора отрицает природу, концепцию сельского поселения. Первое, на что следует обратить внимание, говоря о любой культуре, – публичные пространства. Их наличие указывает на формирование цивилизации в современном понимании этого слова; в противном случае, это социальная группа.

В двенадцать часов мы все еще бесцельно бродим в границах городских стен Кастро де Улака. Мы одни и немного взбудоражены, как будто приняли какое-то галлюциногенное вещество или, на худой конец, пару таблеток ибупрофена. Ветер на такой высоте сбивает с ног и ревет, словно хочет прогнать нас. Внезапно рядом со стеной мы натыкаемся на каменную лестницу, ведущую к архитектурному ансамблю из гранита, одновременно простому и замысловатому, – месту, где в доисторические времена совершались жертвоприношения.

– Учти, мы сейчас находимся во втором веке до нашей эры, – говорит Арсуага. – По этим бороздам, – добавляет он, указывая на трещины в камне, – бежала кровь жертвенных животных. Вспомни бога Луга.

– Я помню.

– Это божество древнее, доисторическое, одно из тех, что требует от людей только почтения и жертв. Ты знаешь, когда появляется этот «щепетильный» бог, с пристрастием оценивающий твои поступки, карающий тебя за прелюбодеяние, следящий за тем, что ты думаешь, ведь и в мыслях можно согрешить?

– Когда?

– Объясню в машине по дороге домой. А теперь давай спускаться, съедим по порции картофеля револьконас в знак уважения к нашим предкам.

По пути вниз я пару раз спотыкаюсь ровно на тех же местах, где падал при подъеме. Но я иду бодро и уверенно, подобно голодному веттону, помышляющему об ожидающей его пище.

– Если бы мы основали Веттонию заново, – спрашиваю я палеонтолога, – за счет чего бы мы жили?

– За счет дотаций, конечно, за счет чего же еще?

Мы обедаем в Солосанчо, в небольшом населенном пункте, расположившемся в долине, где заказываем, само собой, картофель револьконас. Я храню молчание, дабы не нагнетать атмосферу, но я жестоко разочарован: нам подают картофельное пюре с паприкой и чесноком. Скажу лишь, что как национальное блюдо по своей сложности картофель явно уступает валенсийской паэлье, астурийской фабаде или супу по-галисийски (остановлюсь на трех примерах). По мне, эти веттоны были сущими бесами, бедными и нечистоплотными. Палеонтолог просит владельца бара «Цунами» – так называется заведение (о том, почему оно именно так называется, мы спросить не решаемся) – пожарить и положить нам сверху на картофельное пюре пару яиц, но тот отказывается, объяснив это тем, что подаст их в качестве второго блюда.

В любом случае, благодаря разгулявшемуся после полученных эмоций и прогулки аппетиту, мы едим с большим удовольствием, а между делом Арсуага спрашивает меня, помню ли я о рычагах второго рода. Палеонтолог – назойливый учитель, а я – въедливый ученик. В общем-то, мы друг друга стоим, но иногда я устаю учиться, как и любой другой человек.

– Поясни.

– Представь себе рычаг орехокола. Наши челюсти, если ты заметил, работают по тому же принципу, что и щипцы для колки орехов, – поясняет он, утрированно открывая и закрывая рот.

– Я это обдумаю, – отвечаю я, прежде чем перевести разговор в другое русло.

Уже сидя в машине, на обратном пути в Мадрид, воспрянув духом после плотного перекуса и кофе, я прошу палеонтолога вернуться к теме «щепетильного» бога.

– Ах, да, – говорит он. – В древних религиях отношения между людьми и богом зиждутся исключительно на пиетете, на преклонении. Боги требуют от нас, чтобы мы приносили в их честь жертвы и почитали их. Точка. Но наступает момент, когда бог начинает интересоваться тем, как мы, люди, поступаем друг с другом. Это бог, который постоянно наблюдает за нами, который всегда начеку. Его занимает социальное поведение. Короче говоря, это бог просоциальный.

– Просоциальный с точки зрения общества, в котором он появляется, полагаю.

Палеонтолог делает вид, что слушает меня, но продолжает гнуть свою линию:

– Недавно в одном из научных журналов была опубликованастатья, в которой этот вопрос обсуждается с использованием научного метода. Авторы задаются вопросом, есть ли что-то общее у обществ, в которых формировался культ бога «щепетильного» или просоциального, – называй, как больше нравится.

– И?

– Это очень интересно. Во-первых, они разработали шкалу, чтобы определить, насколько сложно были организованы такие общества.

– По каким критериям?

– По разным, – откуда мне знать. Первый – это численность населения. Положим, миллион жителей. Затем наличие, например, почтовой системы, органов государственного управления, профессиональной армии, дорог, канализации и так далее. Понимаешь?

– Я-то понимаю, но ты не на меня смотри, а на дорогу, или давай я поведу.

– Сомневаешься во мне?

– Нет, ты отличный водитель, но слишком уж часто оглядываешься на меня.

– Нравишься ты мне.

– Ладно, большое спасибо. Итак, у нас уже есть ряд условий, характеризующих сложно организованное общество.

– Да, и этот индекс сложности варьируется от нуля до десяти. Так вот, выяснилось, что у всех обществ, где существует концепт «щепетильного» бога, индекс сложности выше значения 6,1. Это закономерность. «Щепетильные» боги появляются только в сложно организованных обществах.

– Значит, «щепетильные» боги создают сложные общества?

– Наоборот: когда общество достигает определенной степени развития, оно нуждается в появлении «щепетильного» бога. Иными словами, общество – это первопричина, а бог – следствие.

– Ясно.

– А теперь самое интересное: авторы этойстатьиобращаются к процессу исторического развития и отмечают, что между возникновением сложно организованного общества и рождением «щепетильного» бога существует временной лаг.

– И насколько большой?

– Несколько столетий.

– Просоциальный бог проявляет себя, когда общество имеет сложную организацию в течение нескольких столетий?

– Ну, прежде чем он появляется, в этих обществах формируется множество ритуалов религиозного характера, они уже знают пророков и тому подобное. С появлением этого бога общества становятся более сплоченными, потому что просоциальный бог поощряет и одобряет социальное поведение и порицает антисоциальное.

– Получается, он играет определенную практическую функцию.

– Разумеется.

– И такой бог отвечает веяниям и настроениям, преобладающим в том обществе, в котором он появляется.

– Да.

– Иными словами, в культуре, где преследуют гомосексуалов, бог будет гомофобом.

– Точно.

– И велит удалить девочкам клитор, если это является нормой в том сложном обществе, в котором он появился.

– Логично.

– Это бог патриархальный и агрессивный, когда такой является структура общества, в котором в него верят.

– Конечно. Но ты говоришь это так, будто я его сторонник, – это абсурд. Я просто пытаюсь объяснить тебе, что к религиозным явлениям можно подходить с точки зрения экспериментальной науки.

– Действительно. Извини.

– Тебе это интересно или нет?

– Интересно, но немного страшно, потому что этот бог, насколько я могу судить, всегда насильственно устанавливает господствующую идеологию.

– Сложность организации – не гарантия доброты сердечной и даже не гарантия справедливости. Однако обратимся к историческому случаю, который точно привлечет твое внимание: в доколумбовой Америке не было ни одного «щепетильного» бога. Ни одного. Почему? Потому что по сложности своей организации ни одно общество не достигало показателя 6,1, необходимого для его появления. Точнее, складывается только одно сложное общество: инки. Но как же обстоят дела у инков? А вот как. На момент появления испанских завоевателей и ввиду лага, о котором мы недавно говорили, у них еще не было просоциального бога, хотя остается им всего ничего, каких-нибудь лет сто. Эта цивилизация уже располагает всем необходимым для его появления: у них даже есть сословие жрецов. Просоциальный бог не может появиться в ситуации, когда у каждого человека имеются свои верования. Уже должны существовать регулируемые, зафиксированные и унифицированные коллективные убеждения. Как только все эти факторы сойдутся в одной точке, бог проявит себя.

– Везде под своим именем, конечно.

– Да, однако везде один и тот же. У инков не было времени обзавестись собственным богом, хотя у них были для этого все условия, так как испанцы пришли на земли инков со своим богом.

– Но ведь современные западные общества сложны и при этом являются светскими.

– По поводу их светскости… Вероятно, Бог перестал быть нам нужен, поскольку он уже существует в уголовном кодексе. Вопрос в том, достаточно ли сильны ООН и другие международные организации, заменившие собой «щепетильного» бога, чтобы сохранить сплоченными эти светские общества. Эксперимент с атеистическими обществами начался совсем недавно, нам пока неведомо, чем он закончится.

– Пока боги не меняются, не меняется ничего, – говорю я, цитируя Ферлосио.

– Тема, дающая широкое поле для разного рода спекуляций, не так ли?

– Честно говоря, да.

– Я атеист, – добавляет палеонтолог, – но мне не нравится навязывать кому-то свою точку зрения. Я не считаю, что отказ от религий необходим для развития человечества. Прелесть «щепетильного» бога, просоциального бога в том, что он представляет одинаковую ценность как для атеистов, так и для религиозной верхушки. Можно сказать, для сложных религиозных людей. Атеист скажет, что бог – это культурный феномен, характерный для сложных обществ. В конечном счете речь идет о сооружении или конструкции, такой же, как дорога.

– А что бы сказал верующий?

– Он бы сказал, что человек неизбежно приходит к богу в силу динамики исторического процесса. Бог есть, и на определенном этапе развития его поиски становятся для человека жизненно важными.

– В этом есть определенный исторический детерминизм, разве нет?

– Видишь ли, история закономерна, она развивается по определенным шаблонам, которые имеют тенденцию повторяться. Марк Твен говорил, что история не повторяется, но она рифмуется. Прекрасная литературная метафора!

– Но если жизнь отдельно взятого человека – это дело случая, то как коллективная жизнь может быть результатом, скажем, планирования?

– Что значит «жизнь отдельно взятого человека – дело случая»?

– Ну к примеру, я не знаю, когда умру.

– Ты не знаешь, а вот страховые компании – очень даже. Человек как таковой не играет важной роли. Условно, я не знаю, что станет с этим конкретным муравьем, но могу подробно рассказать тебе, как развивается муравейник. История – это не череда непременно увязанных друг с другом событий.

– Значит, история имеет логическое обоснование? У нее есть какое-то направление?

– В ней есть закономерности. И сегодня я тороплюсь, так что до дома не повезу. Высажу тебя здесь, поезжай на метро или возьми такси, как хочешь.

Я отмечаю про себя, что мы только что въехали в Мадрид, и задаюсь вопросом, попросил ли он меня только что выйти из машины или просто послал куда подальше. У палеонтолога случаются приступы меланхолии, которые он пытается скрывать, иногда иронизируя, иногда впадая в скверное настроение.

Мне кажется, его возмущает мысль об абсурдности жизни.

Той ночью, в три часа, я проснулся весь в поту, с приступом панической атаки. Две души, брошенные нами в чистилище, явились мне во сне. Несмотря на поздний час, я отправился в гостиную и написал палеонтологу сообщение: «Я не могу уснуть, все думаю о тех душах в чистилище».

К своему немалому удивлению вскоре я получил ответ: «Я тоже. Надо съездить туда еще раз».