Глава шестая

Необыкновенный двуногий

На дворе стояло шестнадцатое января. Слабый, но пронизывающий ветер дул с горного хребта Сьерра-де-Гвадаррама, словно в подтверждение поговорки, гласящей, что мадридский ветер убивает человека, но не гасит свечу. Было время, когда люди укутывали грудную клетку страницами газет, чтобы защититься от этого тихого, но вместе с тем смертоносного потока.

Было, наверное, около четырех часов дня, и я дремал перед телевизором после обеда, когда вдруг раздался телефонный звонок:

– Хуанхо, – донесся голос на другом конце провода, – это Арсуага, я стою возле твоего дома. Можешь спуститься?

Опомнившись, я вышел на улицу, где меня уже ждал палеонтолог с веселой и одновременно лукавой миной.

– Что случилось? – спросил я.

– Занят чем-нибудь?

– Сейчас – нет.

– Есть неподалеку детская площадка? Хочу тебе кое-что показать.

Я живу в районе Аламеда-де-Осуна, рядом с парком Хуана Карлоса I – огромной зеленой территорией, превосходящей по площади даже «Эль-Ретиро», с множеством мест для развлечений и отдыха детей. Я вернулся домой, чтобы утеплиться (недостаточно, как вы еще увидите), и через пятнадцать минут мы уже были у ворот парка.

– Зачем мы здесь? – поинтересовался я.

– Посмотреть, как дети лазают по канатам и качаются на качелях.

В общем-то палеонтолога нельзя назвать человеком не от мира сего, хотя иногда он производит такое впечатление.

– В такой холод дети гулять не будут, – возразил я. – Кроме того, в это время они еще в школе.

Мой знакомый взглянул на меня, удивленный этой информацией, но реакция его последовала незамедлительно:

– Прогуляемся все равно.

Мы отправились в путь. Справа от нас виднелись заснеженные вершины горного хребта, и я ощущал на лице их ледяное дыхание.

– Как же холодно! – воскликнул я в надежде, что палеонтолог откажется от своей затеи.

– Я хотел обсудить с тобой биомеханику, – сказал он, игнорируя мои слова, – механику тела, прямохождение и тому подобные вещи. Кстати, на днях я был в Амуско, что в провинции Паленсия, где родился самый выдающийся испанский врач после Кахаля, – и ведь несмотря на это, о нем никто не знает. Хуан Вальверде де Амуско. Слышал о таком?

– Откровенно говоря, нет.

– Современник и ученик Везалия, он издал книгу по анатомии, лежавшую в портфеле каждого европейского медика; у меня даже есть факсимиле. О Везалии ты что-нибудь знаешь?

– Да, знакомое имя, – замялся я.

– Везалий – отец современной анатомии. Умер в середине XVI века. До него мы ничего не знали о человеческом организме.

– Разве мы не знали, что у нас есть тело?

– Тело даже сегодня остается загадкой для большинства людей. Тайной. Но чтобы кое-что тебе объяснить, мне понадобятся качели-балансиры.

– Вон там, – показал я на совершенно пустую детскую площадку, как, собственно, и следовало ожидать.

– Эти слишком маленькие, поищем другие.

Мы двинулись дальше по пустынному и безмолвному парку. Голые ветви деревьев походили на руки, в страхе простертые к небу, некоторые из них заканчивались стеблями, напоминавшими костлявые пальцы с длинными фалангами. Меня вдруг охватило чувство, что я нахожусь в романе Стивена Кинга, а этот человек привел меня сюда, чтобы убить.

– Сейчас, – продолжал Арсуага, – и балансиры, и подвесные качели, и горки – все это безопасно. Сейчас ребенок не может выбить себе зубы, как когда-то я, ведь его родители непременно будут жаловаться в муниципалитет.

– Тогда никто жалоб особенно не писал, – согласился я.

– А разве у вас в этом парке нет скворцов?

– Есть дрозды, утки, куча попугаев-монахов и не знаю, кого еще.

– Даже не упоминай этих попугаев, терпеть их не могу.

– Мы вроде говорили о Везалии, – сказал я, чтобы вернуться к теме нашей беседы.

– Да, Везалий. Выдающаяся личность. Гений. Он первым исследовал и описал человеческое тело от и до. До Везалия все, что было известно о человеческом теле, сводилось к описаниям в трудах Галена. Однако Гален препарировал только животных – свиней и обезьян, так что Везалий стал первым, кто провел вскрытие человеческого тела.

– Леонардо также увлекался медициной.

– Пусть за эти слова меня потом съедят с потрохами, но Леонардо не был хорошим анатомом. Не спорю, он был великим художником, но анатом из него так себе. Ученый просто никудышный. Ты смотришь на его полотна и думаешь: идеально. Конечно, до тех пор, пока не присмотришься получше и не заметишь: здесь чего-то не хватает, а там наоборот, перестарался.

– Выходит, до Везалия о теле ничего не было известно.

– Абсолютно.

– А другие древние врачи? Гиппократ?

– Ничего они не знали. Гиппократ разбирался в лекарственных растениях, но ничего не смыслил в анатомии. Медицина и анатомия – две разные вещи. Анатомия – это исследования, знания, а медицина – прикладная отрасль. Врачи обладали практическими знаниями: как резать, зашивать, принимать роды.

– Как вырвать зуб, – добавил я, вспомнив гравюру того времени.

Мы продвигались вглубь парка, и ледяной ветер пробирал меня до костей все сильнее, невзирая на многочисленные слои одежды. Казалось, холод сковывает мою кожу, мышцы, суставы, проникает в самый костный мозг, – а тогда уже пиши пропало. Вдобавок стояла такая тишина, что наши шаги гулко разносились по этой безлюдной местности; целое облако птиц – штук триста или четыреста – с угрожающими криками пролетело над нашими головами, приземлившись неподалеку. Словом, впечатление, что мы попали в книгу ужасов, лишь усилилось.

– Cволочи! – воскликнул Арсуага, бросив на птиц злобный взгляд. – Истребить их очень трудно, так что всей местной фауне скоро придет конец. Запиши-ка кое-что.

– Записываю все, что ты говоришь, – я указал на магнитофон.

– Все равно, пусть это будет зафиксировано еще и в том маленьком красном блокноте, который ты всегда носишь с собой.

Я достал блокнот и ручку.

– Я готов.

– Они – социальные существа, – сказал он. – Самые успешные с эволюционной точки зрения виды имеют выстроенную социальную систему отношений, и именно ей мы обязаны своим успехом. У этих тварей есть общие гнезда, и их очень трудно истребить, потому что они сбиваются в стаи. Отдельная особь хрупка, но целый вид таит в себе настоящую силу. Стаю победить нельзя.

– Но мы говорили о Везалии, – заметил я, пытаясь направить диалог в другое русло.

– Ты куда-то спешишь?

– Не хочу отклоняться от темы.

– Отклонения от намеченного курса вызывают у тебя какую-то непонятную панику. Все в порядке, приятель. Но ладно, давай вернемся к Везалию, чтобы ты не нервничал. Пометь себе дополнительно, что речь идет об анатомии.

– И что это значит?

– Что Везалий не занимался физиологией.

– А в чем разница?

– Анатомия фокусируется на структуре, а физиология – на функциях.

– Значит, анатомия, – подытожил я, – это описание органа, а физиология – описание функции, которую этот орган выполняет в организме.

– Именно так.

– Напоминает различия между морфологией и синтаксисом в грамматике: морфологический анализ изучает слово, а синтаксический – функцию, которую это слово выполняет в предложении.

– Конечно, вся лингвистическая терминология пришла к нам из анатомии. Это наши морфосинтаксис, морфема… Она заимствована из биологии. Короче говоря, ты можешь изучать сердце, лежащее перед тобой в стальном лотке, а можешь изучать циркуляцию крови. Сердце, рассматриваемое само по себе, – это анатомия, но если ты рассматриваешь его в рамках процесса кровообращения, то уже заходишь на территорию физиологии. Согласен?

– Согласен.

– Но кровообращение можно изучать только на примере живого существа, потому что у трупа оно попросту отсутствует.

– Как и двигательные функции, – сказал я, побуждая его идти быстрее, чтобы хоть немного согреться.

– Труп может дать представление только об анатомии, структуре. Последователи Везалия являлись большими новаторами по сравнению со сторонниками Галена. Галенисты были стариками, власть имущими. В общем, между двумя этими школами часто вспыхивали споры. Есть даже анекдот о том, как поспорили друг с другом последователь Везалия и Галена. Первый сказал, что Гален ошибается на счет чего-то там, – уже не помню точно, на счет чего. «Как смеешь ты оспаривать авторитет нашего учителя?» – воскликнул галенист. «Я доказал это, проведя опыты на трупе», – ответил последователь Везалия. «В таком случае труп ошибается», – заключил галенист.

– Примерно то же самое, – сказал я, – служители церкви в те времена говорили о гелиоцентризме: что реальность ошибочна.

– Более-менее. Дело в том, что последователи Везалия получают возможность увидеть, как и из чего создан человек: мышцы, кости, внутренние органы… Это послужит нам хорошим подспорьем в разговоре о структуре. От четвероногих мы с тобой отличаемся строением нижней части туловища, а от большинства наземных млекопитающих – верхней. Выше талии мы практически являемся шимпанзе, ниже талии мы – люди. Странное сочетание, если подумать.

– Как кентавры?

– Мы химеры.

У палеонтолога иногда случаются такие радикальные выпады. В греческой мифологии химера – сказочное чудовище с головой льва, туловищем козы и хвостом дракона. Этот термин также используется для описания чего-то недостижимого, иллюзорного.

– Мы химеры, – повторил я вслух. И добавил про себя, отдавая дань уважения Шекспиру: «Мы созданы из вещества того же, что наши сны».

– Мы являемся прямоходящими приматами, а не обезьянами, – как бы поправил меня Арсуага. – Такой вот небольшой, но крайне любопытный нюанс. Человек принадлежит к группе приматов из отряда антропоидов, то есть обезьян без хвоста. По строению верхней части туловища мы не отличаемся от других приматов: у нас плоская грудь, грудная клетка впалая. Мы словно бы сжаты, как пружина. Видишь?

Палеонтолог остановился и положил одну руку мне на грудь, а другую – на спину, чтобы продемонстрировать, насколько сильно сдавлены мои внутренние органы.

– Между передней и задней частями тела почти нет свободного пространства, и в этом пространстве находятся сердце, легкие и так далее. У четвероногих, напротив, идет сдавливание с боков.

– У всех?

– У всех, без исключения. Вспомни, какой формы грудная клетка у собак, как у них расположены лопатки, и сравни со строением своего тела.

Я представил себе грудную клетку собаки, положение ее лопаток и своих. Арсуага с вопросительным взглядом ждал моего ответа.

– Видишь или нет? – нетерпеливо спросил он.

– Вижу, – ответил я.

– Ладно, теперь забудь о четвероногих, поговорим о биомеханике твоего и моего тела. Итак, где у нас находится центр масс?

– Ты имеешь в виду центр тяжести?

– Центр тяжести, центр масс, как твоей душе угодно, – иными словами, точка, в которой сосредоточен вес тела. Твой центр тяжести расположен между пупком и лобковой областью, как раз на высоте пряжки от ремня, только внутри тела. Если опустить вертикаль от этой точки до земли, то она пройдет между ступнями. Согласен?

– Да.

– Назовем область, которую занимают две наши ступни, «центром опоры».

Теперь палеонтолог встал у меня за спиной и предложил мне упасть к нему на руки, полностью при этом расслабившись, как в играх на доверие, какие практикуют в группах поддержки.

– Не бойся, – сказал он, – я тебя поймаю.

Я откинулся назад, подумав, что сейчас-то он меня и убьет, но вместо этого мой приятель спросил:

– Что произошло с вертикалью, идущей от твоего центра тяжести к земле?

– Она сместилась, – сказал я.

– И где она теперь?

– За пределами моего центра опоры.

– Значит, если я перестану тебя держать, ты упадешь. Материальные предметы опрокидываются или падают, если толкнуть их так, чтобы воображаемое грузило, идущее от их центра тяжести до земли, оказалось за пределами их центра опоры, их основания.

– Вот почему, – заключил я, вспомнив старую статью в энциклопедии, – Пизанская башня не падает: ее линия гравитации осталась внутри центра опоры.

– Точно. Центр тяжести твердого тела находится в какой-то из точек материала, из которого оно сделано. Но давай разберемся: где находится центр тяжести в полом предмете, например в шаре?

– И где?

– Не в его каркасе или физическом теле, а в центре сферы.

– Как таинственно! – воскликнул я в изумлении.

– Да, ты прав.

Я попытался представить себе нематериальную точку, в которой находится центр тяжести пустого шкафа, и пришел к выводу, что она совпадает с центром тяжести его души.

– Но оставим эту загадку, – прервал Арсуага ход моих мыслей, – не могу сказать, что это тайна Святой Троицы, но, в общем-то, она ничем ей не уступает. Самое главное, ты должен разобраться, что такое центр тяжести, линия гравитации и центр опоры, – иначе не постичь всей сути чуда бипедализма, когда вертикаль или линия гравитации, о которой мы говорили, всегда остается в пределах, необходимых для сохранения равновесия.

– Вот это да!

– Мы уже обсуждали, что твой центр тяжести находится на уровне пряжки для ремня. Чем меньше смещается центр тяжести при ходьбе, тем эффективнее функционирует тело с точки зрения механики движений. Сделай несколько шагов и понаблюдай за движениями пряжки.

Я прошелся, понаблюдал и заметил, что пряжка движется почти по прямой линии, параллельно земле. Мой центр тяжести практически не смещался ни вверх, ни вниз, ни в стороны.

– Невероятно, правда? – сказал Арсуага с торжествующим выражением лица. – Локомоция – настоящее чудо биоинженерии. Благодаря этому при движении мы расходуем очень мало энергии. Мы – вид, созданный для путешествий на большие расстояния, мы – вид ходоков.

– Поэтому мы так далеко продвинулись?

– Возможно.

– И наш случай уникален?

– Среди приматов – да. Но если не возражаешь, предлагаю забыть на время о верхней части нашего туловища и сосредоточиться на нижней.

– Нисколько, – сказал я, догоняя его по мере того, как мы продолжили углубляться в пустынный парк (птицы исчезли, возможно, потому что начинало садиться солнце).

– Обезьяны, – сказал палеонтолог, – перемещаются по ветвям. Это четвероногие, которые перепрыгивают с ветки на ветку, как крысы. Не знаю, имел ли ты несчастье наблюдать крысу, бегущую по проводам.

– В детстве.

– Крысы бегают по деревьям так же легко, как и по земле. По строению тела некоторые четвероногие приспособлены к этому, но, поскольку ветви редко имеют горизонтальное расположение, у четвероногих, о которых мы ведем речь (у обезьян), передние и задние конечности являются хватательными, – их руки и ноги адаптировались. Разница заключается в передних конечностях: обезьяна ходит так же, как собака, но никто никогда не видел, чтобы собака лазала по деревьям. Понимаешь?

– Понимаю.

– При этом существует группа приматов, крупных и имеющих достаточно большой вес. Так вот, они перемещаются, не перепрыгивая с ветки на ветку, а повисая на них.

– Ого!

– Представь, вдруг примат перестает скакать с ветки на ветку и начинает висеть на них. Что ему нужно?

– …

– Длинные руки и вытянутые кисти, работающие как крюки. Итак, они висят на этих крюках, вследствие чего их грудь становится плоской. Нам нужна детская площадка, где есть турники, чтобы ты мог наглядно увидеть, как происходит двигательный процесс в подвешенном состоянии.

– Недалеко отсюда, – сказал я, – есть одна, спрятанная от посторонних глаз. Мои дети обожали там играть, когда были маленькими, из-за того, что она напоминает убежище.

Мы быстрым шагом двинулись по направлению к потайной площадке, к моему неудовольствию все дальше и дальше удаляясь от выходных ворот. С заходом солнца температура упала на два-три градуса, но Арсуаге, похоже, холодно не было, хотя нос его заметно покраснел. Шел он неспешно и даже остановился, когда над нашими головами пролетела одинокая птица, объяснив мне, что это зеленый дятел. Признаться, я никогда не слышал о зеленых дятлах и до того момента считал их воробьями. Я осторожно повлек его за собой, и вскоре мы оказались у детской площадки, наполовину скрытой растительностью. Мы увидели замок, две горки и длинный турник, на таких обожают висеть дети, когда родители их страхуют, – но ни детей, ни родителей там не оказалось, только холод, надвигающаяся темнота и тишина, звенящая тишина, такая, что даже птицы, казалось, улетели куда подальше в этот суровый вечерний час. Жутковатое место.

– Для передвижения в подвешенном состоянии, – сказал палеонтолог, подходя к перекладине, – есть научное название: брахиация. Запомни. Избавлю тебя от этимологических подробностей, и без того очевидных, разве нет? Термин происходит от латинскогоbrachium, то есть «рука».

– Да.

– Ты можешь представить себе кошку, висящую на этой перекладине?

– Нет.

– А собаку?

– Тоже нет.

– Конечно, ведь у них нет приспособленных для этого конечностей. В конце концов, на ум приходит только горилла или шимпанзе.

– А если бы собака могла повиснуть на ветке, – наивно спросил я, – ее грудная клетка со временем сделалась бы плоской?

– То, о чем ты говоришь, называется ламаркизмом, и это ересь, от которой я надеюсь тебя излечить. Но об этом в другой раз.

– Ладно.

Арсуага повис на перекладине и сказал мне:

– Эта способность объясняет наше происхождение и принадлежность к эволюционной группе человекообразных, с которой мы находимся в родстве.

– Если ты устал, спускайся.

– Чтобы я, и устал! Итак, помимо того, что ты висишь, ты должен двигаться. Представим, что я примат. Скажи, как передвигается шимпанзе, повисший на ветке дерева?

– Я не знаю.

– Люди думают, что он двигается вот так, боком, но это неверно: он делает самую крутую вещь…

– Брахиация.

– …и заключается она вот в чем…

Палеонтолог отпустил одну руку и сделал поворот на 180 градусов, в результате чего продвинулся вперед на метр или полтора. Проделав то же упражнение в обоих направлениях, он спрыгнул на землю, слегка запыхавшись после полученной нагрузки.

– Движение очень сложное, – сказал он, – потому что в нем задействованы плечо, предплечье, запястье… Для этого требуется правильная морфология, а также огромная физическая сила. К примеру, шимпанзе может спокойно висеть на этой перекладине на одной руке, а другой курить сигарету, – и ему это не будет стоить тех усилий, которых стоило мне. Шимпанзе способен часами висеть, разговаривая с тобой совершенно естественно.

– А разве большой палец не играет никакой роли в этих движениях?

– Абсолютно никакой, вплоть до того, что у него практически отсутствует большой палец на задних конечностях. Он нужен исключительно для хватания. Висящего на ветке шимпанзе можно сравнить с тобой сейчас. Ты же не задумываешься о том, что стоишь на ногах?

– Ну, немного, если честно: я устал и к тому же замерз.

– Это тут ни при чем, – с горячностью возразил он, – ты даже не замечаешь, что стоишь. Ты не осознаешь этого. Жаль, что здесь нет детей, поскольку дети – все еще брахиаторы. С ними все сразу стало бы понятнее.

– Двое взрослых мужчин, наблюдающих за детьми, выглядели бы подозрительно, не находишь? В лучшем случае, мы бы провели ночь в полицейском участке.

– Что ж, очень хорошо, – удовлетворенно сказал палеонтолог. – Обезьянами мы уже стали. Так?

– Так.

– Теперь пришло время стать двуногими обезьянами. Теперь нам нужно встать на ноги. Верхняя часть уже обрела черты, свойственные современному человеку, и мы уже способны понять, как она функционирует с точки зрения эволюции. Теперь нам нужно встать на ноги.

– Да.

– Как я уже говорил, мы созданы ходить, мы – пилигримы. Чем длиннее шаг, тем эффективнее. Надо срочно найти качели.

– Поспешим к тем, которые мы видели по дороге сюда, потому что уже темнеет, – сказал я, побуждая его быстрее уйти из этого зловещего уголка парка, куда по ночам, несомненно, приходят мертвые дети, жившие когда-то в окрестностях.

– До сих пор, – сказал он, последовав за мной, – мы говорили об анатомии. Теперь обратимся к биомеханике. Ты помнишь, как вы изучали рычаги в школе?

– Более-менее. «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю», как говорил Архимед.

– Итак, существует три вида рычагов: рычаги первого рода, рычаги второго рода и рычаги третьего рода.

Мы проходили мимо пруда в парке, на водную гладь которого, словно саван, опускался тончайший слой тумана. Я увидел пролетающую мимо утку и сказал:

– Смотри, утка.

– Нет же, это баклан, – поправил он меня. – Баклан – это очень серьезно, Хуанхо. Не парк, а просто фантастика!

– Говорят, это новая концепция парка: интеллектуальный парк, как будто старые были глупыми.

– Я поведаю тебе о баклане, отличном рыболове, надо отметить. В некоторых странах рыбаки вставляют им в горло какую-то штуку, чтобы они не могли заглатывать рыбу, – избавляются от конкурентов, так сказать.

– Хорошо, только давай не будем отвлекаться на баклана.

– Опять эта паника. Откуда такая реакция?

– Не знаю, просто не люблю скакать с темы на тему.

– Рычаги, – со смирением в голосе сказал он, – мы говорили о рычагах. Механика основана на различных типах рычагов. В машине все, что не является двигателем, – это рычаг. Качели – это рычаг первого рода.

– И какое отношение качели и рычаг имеют к человеческому телу?

– Мы уже говорили, что при ходьбе оптимальной является ситуация, в которой центр тяжести тела описывает прямую траекторию, параллельную земле. Обрати внимание, что в день мы можем потреблять порядка двух с половиной тысяч калорий. Получить их нелегко, также важно правильно их использовать. Решение заключается в том, чтобы центр тяжести при ходьбе практически не смещался. Есть два типа смещения, которые играют против нас: смещение вверх-вниз и смещение в стороны. Поскольку мы двуногие, когда я, например, поднимаю правую ногу, возникают две силы: прежде всего, сила гравитации, которая тянет тело в сторону, где сейчас нет опоры. Чтобы не упасть, я смещаюсь немного влево, к ноге, стоящей на земле, на бедро которой действует противоположная сила. Так что, если задуматься, ходьба – это постоянное падение.

– Невероятно! – воскликнул я восхищенно. – Ходьба – это постоянное падение, так же как жизнь – это непрерывная смерть.

– Однако падение это контролируемое, – добавил палеонтолог, не обращая внимания на мое риторическое отступление, – при том что ты не отдаешь себе в этом отчета, не замечаешь. Ты не замечаешь, что падаешь.

– Точно так же, как не замечаешь, то умираешь, – упорствовал я, но безрезультатно.

Палеонтолог остановился и наглядно продемонстрировал только что описанный процесс:

– Видишь, я поднимаю правую ногу, но не падаю, так как мышцы другой ноги, работающие примерно на уровне бедра, уравновешивают меня.

– Какие мышцы?

– Приводящие, которые, когда я поднимаю правую ногу, тянут ее влево, но не настолько, чтобы излишне сместить центр тяжести. Скажем так: они слегка корректируют положение ноги, без существенных физических усилий и при минимальном расходе калорий. Повторюсь: на весь день у нас всего две с половиной тысячи, и это с учетом мозговой деятельности, функционирования всех органов и обеспечения терморегуляции.

– И все это за две с половиной тысячи евро?

– Не евро. Калорий.

– Извини, вырвалось на автомате, – на ум пришла бухгалтерская терминология. Если так, внутри нас живет очень строгий управляющий.

– Это называется естественный отбор.

– А какое отношение все это имеет к рычагам?

– Самое непосредственное, поскольку в только что описанных мной движениях наше тело работает как рычаг первого рода, действие которого, как оказалось, обычно можно наблюдать и на детских качелях-балансирах. Вот почему мне срочно нужно найти качели.

– Мы почти на месте.

– Как выглядит рычаг первого рода? – спросил меня палеонтолог.

– Лучше ты расскажи, – ответил я.

– У такого рычага точка опоры расположена по центру.

– Точка опоры?

– Стрелка. Стрелка весов, если быть точнее. Точка опоры качелей-балансиров находится в центре приложения двух сил. Если ты встанешь на один конец качелей, а я – на другой, то каждый из нас будет представлять собой определенную прилагаемую силу, и, если мой вес будет больше, качели склонятся на мою сторону. Что, по-твоему, можно сделать, чтобы этого не случилось?

– Попросить тебя быть осторожнее, – сказал я.

– С точки зрения механики – что ты предлагаешь?

– Даже не знаю.

– Если ты будешь наверху, то ничего сделать не сможешь, разве что попросить инженера перенести точку опоры или шарнир, называй как хочешь ближе ко мне. Так у тебя будет больший рычаг, большее плечо, а значит, и большая сила. Согласен?

– И какое отношение это имеет к человеческому телу?

– Эволюция играет с плечами рычага. Точкой опоры (или осью вращения) является тазобедренный сустав с головкой бедренной кости. Не забывай, что центр тяжести находится на высоте пряжки ремня. Как так получается, что, когда ты поднимаешь ногу, чтобы сделать шаг, тело не наклоняется в эту сторону? Обрати внимание, что центр тяжести находится не над опорной ногой, а его вертикаль смещается в одну из сторон. Если ты поднимаешь правую ногу, разве под действием силы тяжести ты не должен был бы завалиться вправо? Вот тут-то и приходят на помощь мышцы, называемые аддукторами бедра: они подтягивают ногу в противоположном направлении для стабилизации таза, помогая нам побороть гравитацию. Тот же принцип действует, когда мы качаемся на качелях-балансирах. Ты точно весишь больше, чем я, и представляешь собой силу гравитации, под действием которой качели должны склониться в твою сторону, а я – это те самые аддукторы, пытающиеся удержать качели в горизонтальном положении. Так вот, чем больше плечо рычага, тем больше у тебя преимущества. Твоя цель – находиться как можно дальше от оси вращения качелей, как, собственно, и моя – по той же причине. В анатомии в качестве плеча рычага для мышц-аддукторов выступает шейка бедренной кости, которая не может быть слишком длинной ввиду своей хрупкости, – она бы просто сломалась. Перелом шейки бедра часто встречается у людей с остеопорозом. В общем, я не могу слишком далеко отодвигаться от тебя на качелях, по крайней мере, настолько, насколько мне хотелось бы. Вместо этого я бы хотел, чтобы ты придвинулся ближе, но это значило бы, что родовой канал стал бы более узким, что, в свою очередь, повлияло бы на способность к деторождению. Результатом эволюции стал некий компромисс, подразумевающий, что женщины обречены испытывать боль при родах. К слову о гравитации: не путай массу и вес. Моя масса – это количество содержащейся во мне материи, а вес – это сила, с которой гравитация действует на массу. Окажись я на Луне, моя масса останется такой же, как и здесь, в то время как мой вес изменится.

Я опустил ногу и огляделся, размышляя о том, как мы выглядели со стороны: два взрослых человека, один из которых стоял с задранной ногой, а другой трогал его бедро. Но кругом не было ни души, а солнце было готово окончательно скрыться в западной части парка, за нашими спинами.

– Все эти движения настолько синхронизированы, что смещение центра тяжести просто смехотворно. Люди приходят в клинику с проблемами позвоночника, и некоторые врачи говорят: «Конечно, это потому, что мы перешли к прямохождению; если бы мы остались четвероногими…». С эволюционной точки зрения это полнейшая чушь, – мы были бы жалким видом. Другими словами, все виды прекрасны, кроме нас, а мы, так сказать, дерьмо. Данная теория настолько укоренилась в сознании некоторых эволюционных биологов, что мы годами искали хоть какие-нибудь преимущества, способные исправить сию мнимую биомеханическую катастрофу. Мы до такой степени утвердились в мысли о том, что с точки зрения биомеханики наш вид – полная лажа, что в один голос твердили: должно быть какое-то преимущество, компенсирующее это недоразумение.

– И его нашли?

– Нашли, и не одно: допустим, бипедализм оказался эффективным в сексе, при выжимании сока из апельсинов, переключении каналов по телевизору или еще для чего-нибудь, – каждый нашел для себя какие-то бонусы, хотя любые объяснения здесь излишни. Бипедализм – явление исключительное.

В этот момент мы подошли к детской площадке, расположенной у выхода из парка Хуана Карлоса, где были маленькие качели, которыми палеонтолог погнушался в начале вечера и на которые теперь он вместе со мной вознамерился взобраться. Уже стемнело, и наши тени, вытянутые в свете уличных фонарей, ложились на песок, где обычно играют дети.

Со стороны мы выглядели жутковато.

Двое взрослых мужчин, словно сбежавших из сумасшедшего дома, раскачиваются на качелях посреди холодной январской ночи. Пока мы то поднимались, то опускались, палеонтолог без устали демонстрировал мне, что достаточно только одному из нас чуть-чуть отклониться вперед или назад, как равновесие сил будет нарушено. Затем, не прекращая отталкиваться и далее свободно падая вниз, он пропел хвалебную оду бедренной кости, растворившуюся в воздухе, как слезы в дождевой воде, поскольку у меня не было возможности ни делать заметки, ни включить магнитофон. Я контролировал слишком много вещей одновременно. Мой знакомый сказал, что эта кость – одно из величайших достижений эволюции.

– Настоящий архитектурный шедевр, – добавил он. – Даже лучший в мире инженер не додумался бы до детали вроде шейки бедренной кости, на которую, между прочим, приходится весь вес нашего тела при ходьбе.

Я внимательно следил, не мелькнет ли где-то чужая тень, так как признаться не очень хотел, чтобы кто-то из соседей, выгуливавших собаку в поздний час, застал меня врасплох в ситуации, напоминающей сцену из готического романа. Наконец, когда с качелями было-таки покончено и мы с горем пополам подошли к выходу из парка, палеонтолог достал неизвестно откуда карманные часы и положил их на землю.

– Остановись на минутку и посмотри на эти часы, – сказал он.

Я остановился и посмотрел.

– Если бы вместо часов, – показал он, – здесь лежал камень, и я спросил бы тебя, что этот камень здесь делает, ты бы ответил, что он всегда тут был, что это часть природы, не так ли?

– Ну, да.

– Но если вместо камня там лежат часы, ты сделаешь вывод, что кто-то должен был их туда положить. Так?

– Так.

– Поэтому все труды Дарвина являются попыткой показать, что часы могли появиться сами собой. Идея часов, лежащих на земле, принадлежит Уильяму Пейли, утилитаристу XVIII века.

– Тому самому, который назвал Бога часовщиком Вселенной?

– Именно, – сказал Арсуага, поднимая часы. – И труды Дарвина – это опровержение идеи Пейли. Мы поговорим об этом позже. А теперь мне нужно бежать, я опаздываю на концерт Педро Герры.

На следующий день я, по обыкновению, проснулся около шести утра, но сразу заметил, что происходит что-то странное, как бывает, когда по ошибке садишься в машину соседа, как две капли воды похожую на твою и магическим образом отпирающуюся твоим ключом. И вот ты уже сидишь внутри, готовый завести двигатель, но вдруг останавливаешься и пытаешься понять, что не так. Может, расстояние от сиденья до руля не такое, как всегда, или в салоне машины пахнет по-другому, или приборная панель непривычно чистая…

Есть такой синдром (синдром Капгра), при котором ты в один прекрасный день встаешь с постели и идешь на кухню, где завтракают твои родители. Но только это не твои родители. Ночью кто-то заменил их двойниками, хотя ты не можешь этого доказать, ведь они ничем не отличаются от тех, кому ты любовно желал спокойной ночи предыдущим вечером, отправляясь спать. Твои братья и сестры, постепенно присоединяющиеся к вам за завтраком, тоже походят на самозванцев. Быть может, даже кухня, та самая, где ты ешь изо дня в день, теперь кажется тебе точной копией привычной обстановки. Дела плохи, учитывая, что тебе не остается ничего иного, кроме как притвориться, будто все идет своим чередом, – иначе отправишься в психушку.

Человек, который в тот день, в шесть утра, встал с моей кровати, был похож на меня, но это был не я. Направляясь в ванную и приводя себя в порядок, я смутно чувствовал, что действия эти выполняет человек, занявший ночью мое место. Надо сказать, незнакомец прекрасно понимал возможности своего тела. Ему были известны объемы биологических и механических ресурсов, которые задействовались каждый раз, когда он делал шаг в ту или иную часть дома. Этот незнакомец воспринимал себя как машину, как совершенного робота, если не принимать во внимание те сигналы бедствия, которые его суставы посылали в мозг.

Я быстро сообразил, в чем дело: у меня был жар.

У меня, а не у того незнакомца. Я поставил градусник: 38,5. Для такого часа температура слишком высокая. Остальные симптомы стали проявляться постепенно, пока не сложились в картину, которую доктор, появившись со стетоскопом, охарактеризовал как пневмонию.

Укутавшись в простыни, я лежал под действием сильного лекарства, и в моей памяти всплыли образы предыдущего дня из парка Хуана Карлоса I. Перед моим взором проносились бакланы, попугаи-монахи, зеленые дятлы, но прежде всего я видел себя, пытающегося постичь механические основы бипедализма, и, признаться опасался мысли о том, что в конечном счете человек – не более чем артефакт, идеально приспособленный для того, чтобы преодолевать большие расстояния, совокупляться на виду у всех и давить сок из апельсинов. Мне вспомнился Декарт и его идеи о «животном-машине», которые я изучал, будучи студентом факультета философии и литературы. Чертов Декарт. Животное как артефакт.

В этот самый момент, словно Арсуага магическим образом прочел мои мысли, на прикроватной тумбочке затрезвонил телефон. Конечно же, звонил мой приятель. Не желая прослыть лентяем, я решил не признаваться ему, что заболел.

– В чем дело? – спросил я.

– Я размышлял о нашей вчерашней прогулке и, по-моему, она вышла несколько механистической.

– Да, пожалуй.

– Вероятно, нужно было дать больше контекста: я говорил о первых анатомах и физиологах. В XVII веке, во времена научной революции и зарождения барокко, мир представляли как некий механизм. Все объяснялось механически. Сперва Галилей, а затем Декарт, Ньютон, Лейбниц и другие ученые начали понимать, что все можно объяснить с точки зрения механики. И мир, и человека тоже представляли как механизм. Тело было своего рода машиной-автоматом, вот почему людей так завораживали разные механизмы, например часы с движущимися фигурами Папамоска в Бургосском кафедральном соборе.

– А лихорадка – это автоматика? – спросил я.

– При чем здесь лихорадка? Я хочу сказать, что XVII век – это век физики, XVIII век – век химии, XIX век – век биологии, а XX век – век психологии. Вчера мы посвятили много времени семнадцатому столетию, веку физики и, следовательно, механики, – веку тотального увлечения этим разделом физики.

– Ага, – согласился я.

– Что-то случилось?

– Нет, ничего.

– Конечно, Декарт также верит в дуализм и говорит о существовании материи и духа. Фактически, он помещает душу в эпифиз, что не так уж далеко от истины, поскольку это орган эндокринной системы.

– А зачем механисту нужна была душа?

– Согласно философии Декарта, без мышления нет бытия, а следовательно, где-то должны соединяться механизм и то, что он, в противовес нашей телесной оболочке, называлres cogitans, или мыслящей субстанцией.

– Значит, Декарт не был согласен с тем, что мы являемся просто механизмами?

– Нет, и подобный дуализм решал проблему несамодостаточности человеческого тела. Физики не верят в Бога, созданного Библией, в Бога с бородой, которому молишься перед экзаменом. И все же они чувствуют, что все не так просто, поэтому нет-нет да и спрашивают себя: «Есть ли там кто-то?». Есть ли там кто-то? Есть ли там кто-то?

– А биологи?

– Мы, биологи, видим рождение, рост, размножение, смерть и разложение. Верующих биологов крайне мало, а вот физики и математики не устают задаваться вопросом, что, черт возьми, происходит. Как получается, что все работает с точностью часового механизма, с языком, который можно представить в виде очень простых уравнений?

– И как же?

– Это нам и предстоит выяснить.

Тут я зашелся в приступе кашля, настолько сильном, что едва не выплюнул собственные легкие. Пришлось прикрыть трубку ладонью в попытке скрыть мое состояние, а палеонтолог продолжал:

– Но ты все-таки придерживайся теории Пейли и его часов, поскольку, как я уже говорил вчера, все труды Дарвина направлены на то, чтобы доказать, что часы возникли сами собой.

– Как могут часы возникнуть сами собой? – сказал я, набравшись немного сил.

– Я отведу тебя кое-куда, там ты все поймешь.

– Куда?

– Увидишь, это сюрприз.

– Как прошел концерт Педро Герры?

– Я опоздал, из-за тебя, между прочим.