Глава тринадцатая

Их следы из далекого прошлого

Палеонтолог предложил нам отправиться в совместное путешествие.

– Мы уже путешествовали вместе, – возразил я.

– Мы выбирались на экскурсии то там, то здесь, но никогда не ночевали вдали от дома, – парировал он, – в то время как именно в путешествиях ты по-настоящему узнаешь людей.

– Я не уверен, что хочу, чтобы ты лучше меня узнал. И не знаю, хочу ли я в свою очередь узнавать тебя, – заявил я. – А вдруг мы только все испортим?

– Стоит рискнуть, – оппонировал приятель.

И вот 13 ноября, в среду, я собрал чемодан и в девять утра уже стоял на пороге его дома. На улице, как и в нашу предыдущую встречу, было промозгло и холодно. Дождь то начинался, то заканчивался, подобно ребенку, который уже устал плакать, но не сдается и продолжает свой детский бунт прерывистыми всхлипываниями.

Я набрал Арсуаге, и он тут же спустился, встретив меня раскатистым хохотом:

– Ты одет так, будто идешь на презентацию собственной книги в Королевский дворец! – воскликнул он.

– Я даже не знаю, куда мы направляемся, ты ничего не сказал, – упрекнул его я.

Сам палеонтолог напомнил мне Индиану Джонса: в нем всегда было что-то от Индианы Джонса.

– Неважно, куда мы едем, дружище, – сказал он. – Ты знаешь «Декатлон»?

– Знаю, но я никогда не заходил.

– Как-нибудь я отведу тебя туда, и ты сможешь обновить свой гардероб. Это чемодан?

– С чемоданом-то что не так? – осведомился я, уже немного раздраженный.

– Черт, да он огромный. Мы уезжаем всего на одну ночь. Что у тебя там?

– Вещи, – стал защищаться я, – на всякий пожарный.

– У меня вот все в рюкзак поместилось.

Между тем мы уже шли к его «Ниссану», припаркованному неподалеку. Прежде чем завести машину, палеонтолог пару раз постучал по приборной панели в знак приветствия.

– Какой у нее пробег? – поинтересовался я.

– Сто двадцать тысяч, – ответил Арсуага, – почти как новая.

– А что это за модель?

– «Жук», – сказал он. – Мне капот нравится: напоминает лицо самурая, если смотреть спереди. К слову, этот автомобиль спас компанию «Ниссан» от разорения.

– Ага.

– А «Ниссан Патрол», – добавил он, – положил конец господству «Ленд Ровер».

– Я и не знал, – признался я.

Мы отправились в путь и взяли курс на шоссе до Бургоса. В какой-то момент я заметил четыре башни, расположенные в старом Сьюдад Депортива дель Реал Мадрид, верхние этажи которых были окутаны туманом, напоминающим седую шевелюру моего товарища.

– Дома в париках, – моя реплика осталась без ответа.

По радио объявили, что на Т 4 перевернулся грузовик. Палеонтолог выключил его и спросил, не страдаю ли я клаустрофобией.

– Зависит от ситуации, – засомневался я.

– Там, куда мы едем, клаустрофобия тебе точно не грозит.

– А куда мы все-таки направляемся?

– Скоро узнаешь.

Когда мы свернули на автостраду, мне стало не по себе от серого, бесплодного ноябрьского пейзажа. Туман густо стлался по земле, словно саван, укрывающий мертвеца.

– О чем думаешь?

– Меня всегда, с самого детства, интересовало, откуда берется все сущее.

– То есть, почему бытие есть, а небытия нет? – он окинул взглядом пейзаж.

– Да.

– Ну, – заметил он с поучительным видом, – было время, когда не было ничего. Но небытие – состояние весьма нестабильное, и в ходе одного из своих колебаний оно уступило место бытию.

Отличный ответ, подумал я, который заставил вспомнить последние строки из сонета «Жизнь» испанского поэта Хосе Йерро:

 

Из ничего осталось лишь ничто.

(Это была иллюзия, в которую верили все

И которая, в конце концов, обратилась небытием).

 

 

Какая разница, если ничто было ничем,

Если ничто не будет ничем, в конце концов,

После того, как столько всего было напрасно.

 

Кроме того, я представил себе, что нестабильность небытия имеет эмоциональную природу, как и моя, и это немного примирило меня с раскинувшимся перед нами ландшафтом.

«Привет, пейзаж», – мысленно поздоровался я.

– Пейзаж, – добавил палеонтолог, словно угадав мои мысли, – это документ: его нужно уметь читать, равно как и человеческое тело.

На несколько мгновений воцарилось молчание, прерываемое работающими дворниками, затем Арсуага спросил, не болтун ли я, на что я не нашелся, что ответить, и лишь махнул рукой в знак согласия.

– А ты? – поинтересовался я в свою очередь.

– Страна Басков, – сказал он, – подарила миру много балаболов, а я всецело принадлежу этой славной традиции – традиции баскского красноречия.

– И бывают разные болтуны?

– Конечно. Настоящих болтунов никто не любит, их все сторонятся. Считается, что Галилея осудили за слова о том, что Земля вращается вокруг Солнца, однако, как по мне, людей обычно наказывают не за их идеи, а за говорливость. Мигеля Сервета сожгли не за описания кровообращения, а за неумение вовремя закрыть рот.

– Как полагаешь, ты бы пережил инквизицию?

– Сомневаюсь, поскольку я с детства любил почесать языком, сначала дома, потом в школе, в университете… Вот Дарвин помалкивал – и был молодцом.

– Выключи дворники, дождя-то нет.

– Моросит. Тебя раздражает звук?

– Ладно, оставь так.

– Галилей, – продолжал он, – очень плохо ладил с иезуитами, хотя не было никого более религиозного, чем он. Он говорил, обрати внимание, что Вселенная – это письмо, которое Бог написал людям; ну а тут и до сравнения науки с теологией рукой подать. Но, увы, Галилей имел прескверный нрав. Коперник, который говорил то же самое до него, умер в постели.

Вдруг в облаках открылась брешь, через которую хлынул колоссальный поток света.

– Стоило упомянуть Бога, и посмотри, что произошло! – воскликнул я.

– Принадлежать племени, которое тебя защищает, – сказал палеонтолог, не обращая внимания на чудо, – безусловно, хорошо, но это лишает тебя самостоятельности.

– Но ведь мы все хотим ощущать себя частью какой-то группы, общности, не так ли?

– Не все.

В этот момент просвет закрылся, и пейзаж вновь окрасился в мрачные тона.

– Осень полна самых разных оттенков, – сказал Арсуага, указывая на растительность, – кислотные, желтые, пурпурные… Только взгляни, какой туман, он словно распадается на лоскуты. Разве можно пропустить осеннюю пору? Хорошо, что я вспомнил про эту поездку. Полюбуйся, какие луга…

Я посмотрел на луга, но не сумел разделить экстаза Арсуаги, оставшегося для меня загадкой.

– Ну не знаю, может, я что-нибудь посажу, – сказал я. – Признаться, у меня немного закладывает уши.

– Это потому, что мы поднимаемся на горный перевал. Сглотни слюну.

Я сглотнул.

– Так лучше? – спросил он.

– Да, да.

– Человеческий слух, – заметил палеонтолог, – это настоящий феномен, он прекрасно выполняет свою функцию, но с ним сопряжено много проблем. У рептилий молоточек и наковальня были частью челюстного сустава, однако позже они превратились в аппарат восприятия слуховых сигналов. Из рептилии появились млекопитающие, такие как ты, и скоро ты сможешь в этом убедиться. Не то чтобы ты был идеальным, но в качестве халтурки сойдешь. Мы сделаны из подержанной одежды, выброшенной братьями нашими старшими. Плацента, например, развивается из яйцеклетки. Плацента великолепна сама по себе, но от нее нельзя требовать такого же совершенства, как если бы она была созданаex novo, то есть с нуля.

– В глубине души, – сказал я, – мы остаемся рыбами.

– В общем, да. На самом деле, наши легкие были плавательными органами. Наш организм создавался подобно книге: путем исправлений, перечеркиваний… Мы отнюдь не результат планирования или замысла: природа, как показал Дарвин, лишена цели. Но она способна целенаправленно создавать биологические структуры. Природа не ищет, она находит.

Дезориентированная птица ударилась о ветровое стекло, изрядно нас напугав. Щетки дворников убрали следы крови и перьев, смешанных с дождевой водой.

– Кажется, мы его убили, – сказал я.

– Да, бедняга, – согласился Арсуага. – Это был черный дрозд.

После нескольких минут скорбного молчания я спросил, есть ли в природе существо, чье восприятие смерти хоть немного похоже на наше.

– Слоны и шимпанзе теряются перед лицом смерти, – ответил он, – они не понимают, что делать. Некоторые линии эволюции подразумевают проявление социальной сложности, некоторые – нет. К примеру, в муравейнике революция невозможна.

– А в колонии шимпанзе?

– В колонии шимпанзе есть политика, есть союзы и борьба за власть, что было бы немыслимо в рамках муравейника. Для муравьев не свойственна смена настроений, они подобны маленьким машинам. Шимпанзе, дельфин или слон, напротив, являются существами, испытывающими чувства и эмоции, такие как голод или жажда.

– Муравьи едят, следовательно, им ведом голод.

– У них нет голода, однако есть терморегуляция. Батарея мобильного телефона не испытывает электрического голода, но, разряжаясь, она предупреждает меня, чтобы я подключил ее к питанию.

– Значит, у слонов, дельфинов и шимпанзе есть свое «я»?

– Не совсем так, хотя им определенно свойственно некое субъективное восприятие самих себя, благодаря чему они могут испытывать голод, жажду или боль. У членистоногих все обстоит совершенно иначе: что бы они ни чувствовали, это никак не коррелирует с опытом позвоночных.

– Если режешь пополам живого омара и кладешь его на горячую сковороду, собираясь зажарить, разве он не чувствует боли? – поинтересовался я.

– Ты когда-нибудь так делал?

– Да, но мне было очень жаль его, даже после того, как мой рыботорговец сообщил, что у них нет центральной нервной системы, поэтому они не страдают.

– А не пошел бы к черту твой рыботорговец! – воскликнул Арсуага. – Но в одном он был прав: у беспозвоночных нет мозга.

– А что у них есть?

– Ганглии. Не переживай, вряд ли твой жареный омар сильно мучился.

– Но даже после того, как их разрезали пополам, они продолжали шевелить ногами. Признаться, выглядело это жутковато.

– Механическая реакция в чистом виде, вызванная перепадом температур.

– Значит, омар ест, не чувствуя голода?

– Ну смотри, амеба реагирует на химический раздражитель. Микроб получает информацию о внешнем мире и реагирует на нее, совсем как робот-пылесос. Видел их? Когда у них заканчивается заряд батареи, они возвращаются на базу для подзарядки. Голодны ли они? Нет, они располагают необходимой им информацией. Скажем ли мы, что бактерия обладает субъективным опытом? Тоже нет. Почему это не должно быть верно в отношении омара или краба? С другой стороны, шимпанзе… Шимпанзе находится в одном шаге от того, чтобы познать смерть. В данный момент его смущает твое присутствие.

– Ладно, ты меня успокоил.

– В общем, – подытожил палеонтолог, – бактерии, конечно, питаются, но не испытывают чувство голода.

– А для чего нужно самосознание, кроме как для переживания голода и смерти?

– А для чего оно корове?

– Не знаю.

– А я тебе скажу: ни для чего. Оно полезно таким социальным животным, как мы, для ведения политики. И не путай стадное с социальным. Но, эй, как же хорошо отправиться посреди недели в путешествие, сбежать из колледжа, пусть даже в такой дождь!

– А куда мы все-таки едем?

– Увидишь. Наслаждайся сюрпризом.

По настоянию Арсуаги я обратил внимание на буковый лес справа от нас, где деревья были цвета меди. Затем нашему взору открылась дубовая роща. Солнце и облака сменяли друг друга в своеобразной дуэли, как будто кто-то наверху баловался, включая и выключая свет. Меня стало клонить в сон, гул двигателя убаюкивал, к тому же я плохо спал предыдущей ночью, размышляя о предстоящем путешествии в неизвестность.

– Извини, – сказал я, – я вздремну.

– Не переживай, у меня все под контролем.

Спустя какое-то время палеонтолог разбудил меня:

– Только взгляни на это, – растормошил меня палеонтолог с выражением лица человека, уверенного, что он делает неординарный подарок.

«Этим» оказался один из самых популярных пеших туристических маршрутов «Рута-дель-Карес». Место сие я узнал сразу, потому что много лет тому назад, еще в университетские годы, я со своими друзьями проходил здесь к Пикос-де-Эуропа. Река Карес бежит по узкому проходу, оврагу, настоящему ущелью, которое соединяет Леон с Астурией подобно пищеводу, соединяющему глотку с желудком. Дорога, очень узкая, идет параллельно реке, оставшейся справа от нас. По обе стороны взору открываются лишь высоченные каменные стены с редкой, но густой растительностью там, где ей удалось пробиться сквозь горную породу. Из расщелин этих колоссальных творений природы то тут, то там вырываются наружу ручьи – иногда настоящие водопады, – полагаю, с дождевой водой. Я прикинул, мы должны были ехать уже часа три-четыре, если не больше, но пролетели они совершенно незаметно.

– Ты очень хороший водитель, – отметил я, очнувшись.

– Спасибо, дружище.

Палеонтолог действительно водит спокойно и аккуратно, не дергается, не совершает резких маневров, не тормозит и не давит на педаль газа, как новичок, и вообще бережно относится к своему «Жуку», модели, спасшей компанию «Ниссан» от разорения. Серпантин в извилистом ущелье заставлял его без устали крутить руль. Мы петляли, лавировали, вычерчивали кривые в том ущелье, дорога по которому больше походила на лабиринты памяти, чем на реальный ландшафт.

Так, не покидая лазейку, созданную самой природой и рекой Карес, по которой мы движемся словно младенец по родовым путям, мы добираемся до поселка под названием Лас-Аренас в астурийском муниципалитете Кабралес, у самого подножья горного хребта Пикос-де-Эуропа. Палеонтолог притормозил в месте, согласно его словам, имеющем стратегическое значение, и мы погрузились в созерцание пика Наранхо-де-Бульнес, который, будто тотем, возвышается среди массивов Урриэллу на высоте около двух тысяч пятисот метров над уровнем моря (мы находились на высоте порядка ста сорока).

Вид открывающейся перед нами панорамы ввел палеонтолога в состояние медитации.

– Навсегда запомни этот момент, – произнес он.

– Непременно, – пораженный, вымолвил я.

– Бог, возможно, во многом напортачил и как часовщик, и как архитектор, и как инженер, и даже как биолог; вот взять хотя бы жуков: как по мне, со скарабеями вышел явный перебор. Но как ландшафтный дизайнер он сущий дьявол. И даже не спорь.

Я и не стал.

– А теперь, – заключил он, – предлагаю поесть, время подходит.

Мы зашли в ресторанчик в Лас-Аренас, где нас ждали Педро Саура и Рахиль Асиаин, два друга палеонтолога, которые, как я вскоре узнал, вели раскопки в одной из древних пещер неподалеку. Педро и Рахиль были одеты в грязные комбинезоны, полагаю, из «Декатлона».

– Мы из пещеры – и сразу сюда, – начали оправдываться они, с опаской поглядывая на мой наряд.

Я слышал, как они задумчиво говорят один другому: «Он, наверное, собирался на презентацию книги в Королевском Дворце».

К чему палеонтолог во всеуслышание добавил:

– Мы уже договорились, что в один прекрасный день я отведу его в «Декатлон».

На первое нам подали суп с потрохами. Я говорю «с потрохами», потому что вид его напомнил мне требуху, плававшую в супе, который мама в моем детстве подавала дома на Рождество и вид которого вызывал у меня рвотный рефлекс, так как отец сравнивал его с «первичным бульоном».

«…в котором зародилась жизнь», – добавлял он, глядя на нас по очереди, одновременно печально и удивленно.

Вот откуда взялись я, мои братья и все человечество: из мутного, темного супа с куриными потрошками и толченым миндалем. Из лужи.

Педро Саура, заслуженный профессор изящных искусств, был примерно моего возраста и вместе со своей женой Матильдой Мускес, ныне покойной, являлся автором реплики потолка Альтамиры, неопещеры, расположенной рядом с местом оригинальных раскопок. Рахиль Асиаин, которой, по моим подсчетам, было около тридцати лет, работала под руководством Сауры над докторской диссертацией, посвященной умелому использованию подручных материалов художниками палеолита. Она изучала, как древние люди использовали наскальные рельефы, чтобы выделить определенные части нарисованных фигур (например, передние конечности и загривок бизона).

Между этой троицей сразу же установилась невидимая связь, и я явно был лишним в их компании, что позволило мне стать свидетелем той радости, которую может вызвать у единомышленников встреча у подножия Пикос-де-Эуропа в один из ноябрьских дней. У Педро был искренний смех и улыбка, от которой сразу становилось легко и спокойно. Палеонтолог сразу же взялся шутить и болтать без умолку – верный признак того, что он счастлив. Рахиль Асиаин была более сдержанна, возможно, потому что она была в меньшинстве как с точки зрения гендера (хотя правильнее было бы сказать пола), так и с точки зрения возраста, и, как мне показалось, влилась в сформировавшееся сообщество лишь наполовину.

Во время поедания второго блюда, тоже очень калорийного (яичница с беконом), у меня случился приступ дереализации. Я называю это так, потому что в моменты таких кризисов мне начинает казаться, что я очутился на полотнах фламандских художников; иными словами, люди и предметы приобретают поразительные гиперреалистичные черты. Например, обычный винный бокал превращается в тот самый БОКАЛ ВИНА. Вилка становится ВИЛКОЙ, а ложка – ЛОЖКОЙ. Я будто вырываюсь из мира вещей и попадаю в платоновский мир идей. В конце концов, я впадаю в состояние, из которого я могу оценить каждый объект в отдельности, но одновременно и как часть целого. Я вижу все, включая соответствия и связи, существующие между компонентами реальности, как одушевленными, так и неодушевленными.

– Где ты витаешь? – обратился ко мне Арсуага, макая в яйцо ломтик жареного бекона.

– Я понял, что бекон – вовсе не обычный бекон, – ответил я. – Это БЕКОН.

Педро Саура многозначительно рассмеялся – его смех служил связующим звеном в их скачущем с темы на тему разговоре – и объяснил мне, что Ла-Ковасьела (так называлась пещера, в которой они работали и которую мы собирались посетить после обеда) относится к тому же периоду, что и Альтамира.

– В ней остались четыре прекрасных бизона.

– Теперь ты знаешь, зачем мы проделали весь этот путь, – повернулся ко мне Арсуага, – чтобы увидеть рисунки бизонов, созданные четырнадцать тысяч лет назад.

Я кивнул в знак согласия и переключил внимание на Сауру, который в этот момент говорил:

– Моя теория, хоть и недоказательная, состоит в том, что автор рисунков в Альтамире вошел в пещеру с конкретной целью: он собирался нарисовать бизона, причем определенного размера. Он подобрал несколько кремневых наконечников и, используя их как зубило, сначала запечатлел на скале профиль животного: рог, бороду, мех и прочее… Иногда подобные изображения, выскобленные в камне, были толщиной с палец. Затем он брал особый уголь, который, кстати, не встречается в окрестностях Альта-миры…

– А откуда Вы знаете, что он там не встречается? – спросил я.

– Анализ пыльцы в этом месте не выявил следов данного типа угля.

– Хвойного угля? – уточнил Арсуага.

– Да, – ответил Саура, – из сосны, произраставшей на Пикос-де-Эуропа, а это значит, что люди уже в те времена умели добывать уголь, в котором при уменьшении жара не разлагались бы органические вещества. Там можно найти линии длиной более метра, сделанные одним штрихом, не отрывая руки.

– Это требует большого мастерства, – заметила Рахиль.

Смахнув остатки яйца и жира с бекона кусочком гиперреалистичного хлеба, я без труда перенесся в ту эпоху, о которой они говорили. Не то чтобы я видел человека, входящего в пещеру с определенной целью, но этот человек в некотором смысле был мной.

– А дальше? – спросил я.

– Бизоны Альтамиры, в отличие от тех, которых вы увидите сегодня, полностью черных, имеют красные части тела. Произошло это по чистой случайности. Оказывается, они были нарисованы поверх более древних рисунков лошадей возрастом около четырех с половиной тысяч лет, выполненных оксидом железа. Художнику понравился эффект, и он решил дополнить изображения.

– А почему Вы утверждаете, что эти рисунки принадлежат одному автору?

– Потому что всех бизонов изображали по одному и тому же принципу. Ввиду своеобразной текстуры камня уголь сохранялся только в одной части этой текстуры, что дает нам объективные данные о направлении штрихов. Уголь остается в разных порах, если сделать вот так или вот так, – он взмахнул рукой, словно в ней был кусок угля, в одном направлении, потом в другом.

– Ясно! – воскликнул я, ибо начинал видеть в своей голове то, что мне объясняли, словно моя черепная коробка была древней пещерой, на стенах которой красовались изображающие бизонов петроглифы.

– Направление штриха, – продолжал Саура, – всегда одно и то же и совпадает с линией роста шерсти у животного, как будто ты его гладишь. Нет ни одного штриха против шерсти.

– Это особенно характерно для одного художника, – уточнила Рахиль. – Его отличительная черта.

– А почему вы все время говорите о художнике? – стало интересно мне. – Разве это не могла быть художница?

Воцарилось молчание, так что в какой-то момент я почувствовал себя не в своей тарелке, затем Саура рассмеялся и сказал следующее:

– Художник, расписавший Альтамиру, был ростом где-то сто семьдесят – сто восемьдесят сантиметров, что для женщины в те времена очень много. Он рисовал стоя на коленях, а в некоторых случаях лежа, потому что расстояние от пола до потолка было значительно меньше, чем сейчас. Есть штрихи длиной сто двадцать сантиметров, выполненные без отрыва руки. Следовательно, это был высокий человек с длинными руками. Это был мужчина.

На десерт нам принесли рисовый пудинг с корочкой из жженого сахара, которую нужно было разбить кончиком ложки, как стекло, чтобы добраться до риса. Пока мы его ели, Саура рассказал, что в Астурии шестьдесят расписных пещер.

– Не считая тех, что находятся под водой, – добавил Арсуага.

– Верно, – подтвердил Саура, – не считая тех, что под водой, потому что уровень моря был на девяносто метров ниже, чем сейчас. Сейчас они затоплены.

«То, что они находятся под водой, – подумал я, – не означает, что они затоплены. Может быть, и нет. В них могли образоваться воздушные карманы». Сама идея показалась мне настолько захватывающей, что отказываться от нее совершенно не хотелось.

– И тех, входы в которые еще запечатаны, – продолжал палеонтолог. – Это уникальный в археологическом отношении регион, здесь много пещер.

– Та, в которую мы направляемся сегодня, Ла-Ковасьела, имеет аналоги? – спросил я.

– Нет, они все уникальны, – сказал Саура. – Конкретно эта была обнаружена в 1994 году. Пришлось закладывать заряд взрывчатки, чтобы попасть внутрь, но благодаря этому мы сможем посмотреть пещеру сегодня. На текущий момент в ней еще не проводилось никаких работ, так что там все точно так же, как и четырнадцать тысяч лет назад.

Мы допили кофе и вскоре, выехав из Лас-Аренаса по трассе AS-114, прибыли к некому подобию пришоссейной строительной площадки, где и оставили машины. Перед входом мне выдали защитные перчатки и напоминавший глаз циклопа шахтерский фонарь, освещавший только ту точку в пространстве, куда был направлен мой взгляд; периферийное же зрение простиравшаяся перед нами пустота и вовсе сводила к нулю. Внутри не было ничего, кроме люка в пещеру, за которым находилась отвесная металлическая лестница, очень скользкая из-за царившей здесь влажности, – она будто спускалась вглубь твоей души. Педро Саура и Арсуага шли впереди, я следовал за Рахиль Асиаин, выступавшей для меня в качестве поводыря. Сопровождавший нас сторож остался наверху и закрыл люк, как только мы спустились.

Внезапно оказавшись запертыми в этом темном мешке, мы повернули головы в одну, потом в другую сторону, уступая место лучам света в черной темноте и звенящей тишине, если тишина вообще может быть звенящей.

– И что теперь? – спросил я, пытаясь понять, слышен ли мой голос на такой глубине.

– Теперь старайся ступать за мной след в след, – сказала Ракель. – Опирайся на руки при необходимости, грунт очень скользкий.

Вскоре до меня дошло, что «опирайся на руки» было эвфемизмом, обозначающим ходьбу практически на четвереньках, поскольку неровная почва изобиловала выбоинами и буграми, не позволяющими передвигаться привычным способом. Когда я поднял голову, желая понять, на какую глубину мы спустились, то увидел органические наросты, похожие на десны в пасти огра. Пещера, казалось, была сделана из живой плоти, вымазанной остатками миндалин и глиной, большим количеством глины, прилипавшей к моим парадным туфлям и костюму.

Мы скользили, словно нелепые комочки пищи по пищеводу великана, и постепенно нашему взору открывалось нечто вроде зала, для доступа в который нужно было преодолеть практически вертикальный пролет высотой около полутора или двух метров. К счастью, здесь имелся трос с узлами, что несколько облегчало задачу: нужно было ухватиться за один из узлов, упереться ногой в стену и с силой подтянуться вверх, пока не будет покорен следующий узел.

Достигнув цели и снова приняв вертикальное положение, я обратил свой взор на стену слева, и передо мной возник бизон, который дожидался меня четырнадцать тысяч лет, целую жизнь. Луч фонаря сначала охватил его целиком, – признаться, я был очень впечатлен, – а затем очертил его контур, где едва различимо вырисовывались лицо (до странного напоминавшее человеческое), рога (тоненькие), борода, челка, конечности (к слову, очень элегантные), глаз (будто наблюдающий за тобой) … Растушеванные линии, обозначавшие туловище, были четкими и ровным. Сочетание простоты и сложности восхищало, и я вряд ли смог бы с уверенностью сказать, чего здесь было больше: простой сложности или сложной простоты. Эти два качества причудливо переплетались, словно в сплаве, где невозможно выделить исходные компоненты. Меня до глубины души потрясла мысль о том, что нас с тем художником разделяют сто сорок веков, но одновременно я, находясь в том же пространстве, в котором творил он, и, возможно, ступая в этот момент по его следам, близок к нему физически.

Тут Педро Саура включил прожектор для фотосъемки и в поле нашего зрения попала группа из четырех бизонов, трое из которых смотрели влево, а последний, чуть поодаль, – вправо. Изображение казалось совсем свежим, будто только вчера нарисованным. Я спросил, как оно могло так хорошо сохраниться.

– Влажность карбонизирует линии и закрепляет их на стене, – ответила Рахиль.

После нескольких минут размышлений Саура вмешался в беседу:

– Один из выводов, к которому я пришел после посещения сотен разных пещер, заключается в том, что, кем бы ни были авторы этих чудесных творений, они являлись уникальными личностями в своем сообществе. Им удавалось с первого раза делать впечатляющие вещи. Обрати внимание, – восхищенно добавил он, показывая мне указательным пальцем профиль одного из бизонов, – рисунок сделан поверх выполненной предварительно резьбы, а резьбу исправить нельзя: в случае ошибки останется борозда. В довершение фигуру обрамляют другие параллельные черточки, как от гребня, видишь их?

– Далеко не каждый такое нарисует, – заметил Арсуага.

– Только знающий человек, – подтвердил Саура. – Они были профессионалами.

– Посмотри, – сказала Рахиль, – как художник воспользовался выступом в скале, чтобы придать объем груди.

– Возможно ли, – поинтересовался я, – что внешний вид горной породы определял содержание, то есть то животное, которое планировали нарисовать?

– Сомневаюсь, – ответил Саура, – я считаю, они очень четко представляли себе, что собираются рисовать. Другое дело, что для выделения отдельных частей туловища использовались вспомогательные материалы.

– Я задаюсь вопросом, – вмешался Арсуага, – ограничивалось ли все штампованием изображений бизонов.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Что речь идет не о декоративном искусстве, созданном на века, а о церемониале, сводившемся непосредственно к моменту выполнения соответствующего действия. Вот почему они спокойно рисовали одно животное поверх другого, как в Альтамире. Готовое изображение не несло никакой пользы, и его можно было перекрыть.

– Мы никогда не узнаем, – провозгласил Саура.

И вот мы, четыре жителя XXI века, стояли там, на земле, по которой четырнадцать тысяч лет назад ступали ноги наших предков, и странным образом нас объединял один-единственный рисунок, словно стремящийся сойти с известнякового полотна.

– Только представь себе, как двигались эти фигуры, – продолжал Саура, – под колеблющимся светом лампы на животном жире.

Что до человеческого облика бизоньих лиц, то ответ прост: мы никак не можем это объяснить.

– Мы не знаем, – заключил Саура, – были ли эти рисунки проявлением искусства ради искусства, были ли они связанной с охотой умилостивительной деятельностью или же имели отношение к репродуктивной способности. А может быть даже, были связаны со всем понемногу, – примечательно то, что у нас нет способа это выяснить. Это так и останется загадкой.

Из пещеры мы вышли уже затемно. На обратном пути в Лас-Аренас, где нам предстояло провести ночь, неровные очертания пейзажа образовывали плотные сгустки, едва проступавшие в царившем вокруг мраке. «Вот так погода», – подумал я.

– На этих людей, – сказал Арсуага, имея в виду художников того времени, – нам стоило бы равняться: они постоянно находились в движении, у них была разнообразная пища, а мозг по размерам превосходил мозг современного человека; по своей проворности они ничуть не уступали нам. А сейчас самое замечательное: они были тщеславны. Бóльших позеров вы вряд ли встретили бы. Дни напролет они красились, наряжались, прихорашивались: подвески, браслеты, ожерелья, татуировки, перья… По-моему, это отражает состояние души, ведь депрессивные люди не имеют привычки следить за собой. К примеру, недавно в России обнаружили останки людей, костюмы которых были расшиты невероятным количеством бусин из слоновой кости. Сами костюмы не сохранились, но бусины уцелели, и ты не поверишь, сколько часов, если не месяцев или лет, уходило на такой декор. Огромное количество времени уделялось личной гигиене. Они красиво выглядели, они ощущали себя красивыми, они знали, что хорошо выглядят. И только посмотри, что они делали, когда начинали рисовать.

Позже, уже лежа в постели с закрытыми глазами и устремив взор вглубь себя, я погрузился в атмосферу Ла-Ковасьелы и снова, словно в непрекращающемся горячечном бреду, увидел те рисунки из пещеры, которая навсегда останется частью меня.

В ту ночь шел снег.

На следующий день, позавтракав и тепло одевшись, мы отправились попрощаться с Наранхо-де-Бульнес, вершину которого укрывала серебряная шапка, похожая на полированный колпачок коллекционной авторучки. В своем воображении я видел, как великан берет ее в руки и открывает, чтобы обвести контуры необъятного горного массива.

Через два дня я получил электронное письмо от палеонтолога. Он писал: «Наши отношения пережили эту поездку, но я не уверен, удалось ли мне лучше тебя узнать».

Я ответил, что он тоже остался для меня загадкой.

Что же касается моего костюма, то он пришел в негодность, но до «Декатлона» для покупки нового мы так и не доехали.