Глава четырнадцатая

Не так просто, как кажется

Однажды палеонтолог привел меня в одно из учебных заведений в Вальекасе, где работал его друг Марио Гарсия.

– У тебя везде есть друзья, – сказал я ему.

– А ты считаешь, что это плохо?

– Разве мои слова прозвучали как упрек?

– В общем, да.

Стоял январь, было еще холодно.

Я был в подавленном состоянии, без видимой причины, просто потому что таков мой характер. Депрессивные люди ненавидят, из зависти, конечно, жизнерадостных, а палеонтолог – один из тех представителей рода человеческого, которые всегда настроены оптимистично: вы можете увидеть его рассерженным, но грустным – никогда. Вероятно, предположил я, гнев помогает ему бороться с грустью.

– Ты никогда не падаешь духом? – однажды поинтересовался я.

– Не поверишь, – ответил он, – мне очень близок Унамуно, так что существование для меня полно трагизма.

– Ты не похож на того, кто совершенно разочаровался в жизни.

Он вел свой «Ниссан Жук» и при этих словах повернулся ко мне, как бы спрашивая: «Что ты хочешь от меня услышать?». В этот момент мне вдруг показалось, что им владеет паника. Паника от того, что он недостаточно хорош в своем деле, каким бы оно ни было. Я увидел в его тревоге отражение своей собственной и понял, почему между нами возникла эта странная связь. По радио Лус Касаль пела: «Ты играешь в любовь ко мне, я играю, чтобы ты верил, что я люблю тебя…».

«И мне все равно».

В тот день мне было все равно. Палеонтолог, напротив, с энтузиазмом отнесся к идее еще чему-нибудь меня научить.

– Мы собираемся понаблюдать за трехлетними детьми, ты будешь удивлен.

– Чем же?

За низкими шестиугольными партами в классе сидело по шесть детей – всего около двадцати. Друг Арсуаги представил нас учительнице (Марибель), с которой мы поболтали возле двери, не привлекая к себе внимания детей, – похоже, наше появление не вызвало у них интереса.

– Мы здесь затем, – объяснил Арсуага, – чтобы выяснить, в каком возрасте у нас возникает то, что в эволюционной психологии называют «теорией разума».

– И в чем она заключается? – спросил я.

– В понимании, – сказал он, – что у других людей, как и у тебя, существуют в голове определенные концепции и идеи, и в построении гипотез относительно этих идей. Понимание хода чужих мыслей принципиально важно, так как является основой манипуляции и обмана. Животные не лгут, потому что у них нет теории разума. Понятно?

– Думаю, да, – ответил я, пытаясь угадать, что кроется в голове палеонтолога.

– Благодаря теории разума, – добавил он, словно прочитав мои мысли, – мы на протяжении жизни представляем, что думает другой человек, а если предполагаемый предмет размышлений нам неинтересен, пытаемся вложить в это иной смысл.

– Ничего себе! – вырвалось у меня.

– Манипуляция, – пояснил Арсуага, – может быть хорошей или плохой и обычно осуществляется бессознательно. Но тот факт, что вы знаете, что у другого человека неправильная идея или что она вас не устраивает, предполагает, что вы уже развили в себе такую способность, как теория разума.

Дети продолжали заниматься своими делами, а между тем палеонтолог, учительница и я совещались в стороне.

– Представь себе, – продолжал он, – что я вхожу в класс с шоколадным тортом и в разных концах комнаты стоят две коробки, обе пустые. Я помещаю торт в коробку в правом конце класса и ухожу, вскоре после этого учительница берет торт и кладет его на виду у всех в коробку слева. Далее я возвращаюсь. Где я буду его искать по мнению детей: в коробке, в которой я его спрятал, или в коробке, в которой его спрятала учительница?

– В той, в которой его спрятали Вы, – сказала преподаватель.

– А в какую сторону они, по-вашему, будут смотреть: в ту, где торт по моему мнению, или в ту, где торт на самом деле?

– В ту, где торт по твоему мнению, чтобы запутать, – сказал я.

– Если так, – заключил палеонтолог, – эти дети уже овладели теорией разума. Они знают, что у меня, как и у них, есть разум, а значит, мной можно манипулировать. Меня можно обмануть. В противном случае они ожидали бы, что я буду искать его там, где его спрятала учительница, то есть там, где он действительно находится, устремив свои взгляды именно туда и не понимая, что показывают мне его местоположение.

Затем Арсуага спросил Марибель, есть ли у учеников любимая игрушка, среди имевшихся в классе, и она указала на космический корабль длиной почти полметра.

– Его принесли только вчера, поэтому все хотят с ним поиграть, – уточнила она.

Арсуага взял корабль, дал какие-то указания преподавателю, а затем привлек внимание детей, которые, увидев у него в руках заветную игрушку, сильно насторожились.

Палеонтолог начал расхаживать по классу, с экспрессией размахивая ногами и руками, словно злая марионетка, после чего под недоуменные взгляды детей спрятал корабль в шкаф и с хитрым выражением лица вышел из класса.

В душе палеонтолог – актер.

Тогда Марибель подошла к шкафу, призвала детей к тишине и, взяв игрушку, спрятала ее в самом дальнем углу класса, за книжным шкафом. Через несколько секунд в класс вошел Арсуага с выражением, явно говорившем о его намерении вновь заполучить корабль. Дети, подтверждая гипотезу о том, что к трем годам они уже овладели теорией разума, обратили взоры туда, где палеонтолог ожидал найти игрушку, а не туда, где ее спрятала Марибель.

Поразительно.

Поразительная теория и представление палеонтолога, который наслаждался происходящим не меньше детей.

– До недавнего времени, – объяснил Арсуага нам с Марибель, – считалось, что они овладевают теорией разума только к четырем годам, но этим детям три, и они только что попытались меня обмануть.

После окончания эксперимента с дошкольниками палеонтолог попросил отвести нас в класс начальной школы, где возраст учеников составляет девять лет.

Там он воспроизвел на белой доске одного из тех древних бизонов, которых мы видели в Ла-Ковасьеле, когда приезжали в Лас-Аренас-де-Кабралес. Про себя я отметил, что этот класс, из тех четырех, в которые мы заходили, был самым красивым, самым сложным и, соответственно, самым простым. Палеонтолог объяснил происхождение рисунка на доске, а затем предложил всем детям повторить его на выданном листе бумаги.

– В доисторические времена, – обратился он к ученикам, – одни умели рассказывать истории, вторые были хорошими охотниками, третьи знали, как добывать огонь, и так далее; а были люди, которые хорошо рисовали, прямо как тот, что нарисовал вот этого бизона. Сейчас мы узнаем, – добавил он, – насколько хорошие художники получились бы из вас в доисторическую эпоху. Даю вам пять минут.

Учительница немного приглушила свет в классе, чтобы линии бизона отчетливее выделялись на белой доске. Из угла класса мы с Арсуагой наблюдали за тем, с каким усердием ученики изучали модель и пытались точно воспроизвести ее на бумаге. Рядом со мной сидела девочка, которая, высунув кончик языка, двигала им в такт карандашу. Сосредоточенность группы была стопроцентной. Арсуага сказал детям, что речь идет о конкурсе без приза или призом будет хорошо выполненная работа, что, похоже, подстегнуло их даже больше, чем если бы им предложили настоящую награду.

Постепенно они сдали свои работы. Учительница снова зажгла свет в классе, и мы по порядку просмотрели все работы.

Это была катастрофа.

Палеонтолог улыбнулся, как будто только что подтвердилась какая-то из его гипотез.

– Жарко здесь, – он снял серый джемпер с круглым вырезом, под которым была рубашка с узором из крошечных листьев на темно-синем фоне. – Держу пари, тебе нравится моя рубашка, – сказал он, увидев, что я ее рассматриваю.

– Действительно, красивая, – признался я.

– Растительный принт.

Затем мы повторили тот же эксперимент, нарисовав доисторического оленя возрастом двадцать тысяч лет.

– Представьте себе, – сказал палеонтолог ученикам, – что мы живем в доисторические времена и являемся частью племени. Мы обитаем в пещерах и хотим украсить их стены, а такие упражнения помогут нам выбрать того, кто лучше всех умеет рисовать.

Пока дети переводили взгляд с доски на свои листочки и обратно, Арсуага обратился ко мне:

– Традиционно считалось, что пещерная живопись развивалась в сторону усложнения, в сторону максимальной реалистичности, – это называли «стилистической эволюцией». Как видишь, олень изображен довольно схематично, нет ни перспективы, ни рельефов, ни членения туловища. Рисунок имеет единый контур без четко обозначенных копыт, глаз, ушей. Многие скажут: «Так нарисовать любой может, даже девятилетний ребенок». А как по-твоему?

– Не знаю, он слишком хорош в своей простоте.

– На самом деле, стилистическая простота не означает простоту ментальную. Согласись, здесь нет ничего сложного и воспроизвести это, в принципе, не составит труда.

– В общем, да.

– Итак, пять минут истекли, давайте собирать работы.

В результате мы обнаружили, что ни в одной из них не удалось передать дух оригинала: никто из детей не смог уловить элегантность доисторического оленя.

Тем не менее Арсуага обратил особое внимание на третий рисунок – медведя из пещеры Шове на юге Франции.

– Я показываю его, – сказал мой приятель, – потому что он кажется даже более простым, чем предыдущие, хотя я не смог бы его повторить. Это необычайно сложное в своей простоте творение.

– Фантастика, – согласился я.

– Сюрприз! – воскликнул палеонтолог. – Угадаешь, сколько ему лет?

– Сколько?

– Тридцать одна тысяча.

– И?

– Либо ошибочна датировка, либо ложной является идея эволюции в сторону реализма. Будучи созданным значительно позднее, рисунок не уступает в своем совершенстве образцам наскальной живописи возрастом четырнадцать тысяч лет.

Итог проверки работ на этот раз оказался аналогичным.

Учительница отправила детей на перемену, чему они оказались безмерно рады, и мы остались одни.

– Это, – сказал Арсуага, – тем более впечатляет, если учесть, что художники в доисторическую эпоху не использовали модульную сетку для определения пропорций, а следовательно, такого идеального результата они могли добиться лишь путем длительных тренировок.

– Где?

– Мы не знаем, может быть, палкой на пляжном песке или на берегу реки. Ясно одно: им нужно было где-то отрабатывать навыки, потому что нарисовать такого медведя, как тот, которого мы только что видели, с первого раза невозможно – нужно пробовать много раз.

– И?

– И ассоциировать ребенка с доисторическим существом – это ошибка.

Мы закутались потеплее и вышли во двор, где шел снег с дождем. Дети бегали вокруг, гоняя мяч. Арсуага подозвал одного из них и попросил встать рядом с ним, а затем взглянул на меня.

– Если обратишь внимание, – сказал он, – я почти в два раза выше.

– Да.

– Но размер его мозга уже составляет девяносто пять процентов от моего. Его математические способности точно такие же, как у меня: через месяц он сможет решать задачи удивительной сложности, например сложить одну вторую и одну третью. Ты вот сумеешь?

– Сомневаюсь.

– Ты не находишь странным, что эти заключенные в детское тело создания обладают сознанием взрослого человека? Это одна из загадок биологии развития.

– Да.

Мы отправились на кухню выпить кофе с остальными преподавателями – по-видимому, у них как раз был перерыв. У нас спросили, какова цель нашего визита, и я рассказал об экспериментах Арсуаги над трех- и девятилетними воспитанниками школы, попутно сообщив им, каков размер детского мозга.

– У остальных млекопитающих, – добавил палеонтолог, – это развитие происходит постепенно. Мозг и тело растут одновременно. Во время так называемого «скачка роста», совпадающего с пубертатным периодом, мозг ребенка уже достигает размеров мозга взрослого человека. Такова стратегия нашего развития: мы нуждаемся в социализации. И чем меньше тело, тем лучше, ведь оно потребляет меньше калорий, а следовательно, обходится нам дешевле. До одиннадцати-двенадцати лет мы считаем детей маленькими, не воспринимая их в качестве полноценных участников социальных игр и источника угрозы для взрослых, но проходит еще пару лет, и все меняется! Да как! Маленькие дети, к ужасу родителей, часто не хотят есть или едят плохо; подростки опустошат твой холодильник, оглянуться не успеешь. За два года наше тело вырастает практически вдвое. Это серьезное испытание для организма. Поразительно, как мы умудряемся пережить период полового созревания, ведь, по сути, это настоящий кризис, который некоторые авторы сравнивают с метаморфозами насекомых. Вот почему с педагогической точки зрения обучать детей, как если бы они были взрослыми, столь же бессмысленно, сколь пытаться ухаживать за гусеницей, представляя, что это бабочка. Гусеница – это не миниатюрная бабочка, это нечто совершенно иное. Точно так же и ребенок не является уменьшенной копией половозрелого индивида, он – совершенно другое существо. Ортега рассуждал здраво, выступая против того, чтобы детей заставляли читать «Дон Кихота», поскольку это книга для взрослых. А всем обеспокоенным матерям, которые жалуются, что их подросток напоминает закрывшийся кокон, скажу одно: «Не волнуйтесь, из этого кокона скоро вылетит прекрасная бабочка».

Уже сидя в машине, по дороге домой, я поежился от холода.

– Ты оделся неправильно, вот и мерзнешь, – улыбнувшись, палеонтолог кивнул на свой анорак.